Хирано, Кэйитиро

Незнакомец / Кэйитиро Хирано; пер. с яп. Е. Рябовой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022. — (Романы МИФ. Книга-явление).

ISBN 978-5-00195-752-2

С нашей второй встречи Кидо-сан постепенно начал рассказывать, почему он использовал вымышленное имя. Это оказалась очень запутанная история. Она затянула меня. Я не понимал, почему он решил рассказать об этом мне, и, в задумчивости скрещивая руки на груди, много размышлял над этим. Конечно же, он не говорил мне, что я могу использовать его историю для сюжета книги, но, возможно, держал это в уме.

Тем не менее решение сделать его моделью пришло ко мне при других обстоятельствах, когда я совершенно случайно встретился с одним адвокатом, который, как оказалось, хорошо знал его.

Когда я стал расспрашивать его о том, какой человек Кидо-сан, тот мне сразу же ответил:

— Просто замечательный. Он очень внимателен ко всем окружающим, ко всем без исключения, даже к таксистам. Если таксист не знает маршрута, он на удивление вежливо и обходительно разъяснит, как нужно ехать.

Я рассмеялся тогда этому замечанию, но согласился, ведь в наше время у человека с достатком подобное качество не часто встретишь.

Другие истории, рассказанные моим знакомым о Кидо-сан, тоже показались мне неожиданными, включая несколько впечатляющих эпизодов, о которых сам Кидо-сан никогда не упоминал. И наконец я увидел перед собой его объемную фигуру — человека средних лет, моего ровесника, грустного и одинокого. Я использую здесь несколько банальное выражение, но я увидел в нем настоящего героя романа.

Когда я писал этот роман, я беседовал со своим приятелем-адвокатом и другими людьми, собирая материал, который Кидо-сан из соображений конфиденциальности держал в секрете, развил сюжетную линию и превратил историю в художественное произведение. Думаю, из чувства профессионального долга Кидо-сан никогда и никому не раскрывал полученную информацию, но я следовал замыслу романа.

На страницах книги появляется много персонажей, довольно причудливых. Может, кого-то из читателей удивит, почему на роль главного героя я не выбрал одного из них.

После смерти Дайскэ соседи, знавшие Риэ много лет, с горестью говорили, что «с ней недоля сталась». Этим устаревшим выражением, которое означает несчастливую судьбу, по-прежнему пользуются в диалектах Кюсю в повседневной речи. Особенно часто так говорят старики, произнося эти слова с глубоким сочувствием, основанным на своем многолетнем жизненном опыте. Хотя, разумеется, это не значит, что только жителей Кюсю преследует злая судьба или что они склонны к фатализму.

Несчастье может настигнуть каждого. Но когда происходит что-то по-настоящему плохое, люди склонны верить, что такое бывает лишь раз в жизни. Счастливые люди верят в это просто потому, что плохо знают жизнь. Те, на чью долю уже выпадало несчастье, молятся о том, чтобы больше такого не случилось. Но большие несчастья, и одного из которых было бы достаточно, к сожалению, похожи на бродячих собак, которые приходят и второй, и третий раз. Когда несчастья преследуют человека, кто-то совершает очищающие церемонии в святилищах, а кто-то даже меняет имя.

Риэ кроме Дайскэ потеряла еще двоих близких людей.

До окончания старших классов Риэ жила в доме своих родителей в городе S, затем она поступила в университет префектуры Канагава, после чего устроилась на работу, а в двадцать пять лет вышла за своего первого мужа, работавшего в архитектурном бюро.

У них родились два ребенка: старший сын Юто и младший Рё.

В два года у Рё обнаружили неизлечимую опухоль мозга, а через шесть месяцев ребенок умер. Для Риэ, которая прожила счастливую юность и молодые годы, это было первое жизненное потрясение.

Вместе с мужем Риэ боролась за жизнь сына. Но даже после того, как его не стало, она никогда больше не могла избавиться от этой раны. Муж говорил о том, что нужно продолжать жить дальше одной семьей, поддерживая друг друга, но она только качала головой. Бракоразводное дело затянулось, и понадобилось одиннадцать месяцев, чтобы достичь соглашения. Риэ повезло с адвокатом, право родительской опеки над сыном, на которое претендовал муж Риэ, осталось у нее. От родителей мужа, с которыми она поддерживала теплые отношения со свадьбы, пришла открытка, где было написано: «Ты настоящая дрянь!»

А вскоре умер и отец Риэ. Вместе с Юто Риэ решила вернуться в дом родителей в городе S.

История Риэ вызывала у местных особую жалость, ведь ее знали и любили с детства как «хорошую девочку».

Она была невысокого роста, миниатюрная, с миловидной внешностью, взгляд всегда устремлен куда-то вдаль, словно она размышляла о чем-то таком, что известно только ей. Она была спокойной и немногословной, друзья часто подтрунивали над ней, говоря: «Знаменитый взгляд Риэ в никуда!»

Риэ не хватала звезд с неба, но училась хорошо, и даже когда она перешла в подготовительную школу при университете в Миядзаки, куда нужно было целый час ехать на автобусе, а не в местную школу, ее друзья восприняли это как нечто само собой разумеющееся. Несмотря на тихий нрав, и в средних, и в старших классах всегда находилось два-три мальчика, которые в классе или в школьной рекреации тайно бросали на нее влюбленные взгляды.

Ее родители безмерно гордились своей единственной дочерью, ведь она окончила университет в большом городе Йокогаме, вышла замуж за начинающего архитектора, да еще и родила детей. Никому из окружающих не приходило в голову завидовать счастью Риэ.

Иными словами, все представляли, что жизнь Риэ должна была сложиться совсем иначе. Ни знакомые, ни бывшие одноклассники не сомневались, что она счастлива, поэтому, когда окружающие узнали, что у нее умер маленький ребенок и она развелась и вернулась в родительский дом, ей не просто сочувствовали, все потеряли дар речи от несправедливости жизни. Мысль о том, что мир, в котором они жили, был таким жестоким местом, вызывала чувство тревоги. Когда Риэ потеряла своего второго мужа после трех лет и девяти месяцев брака, разумеется, никому и в голову не пришло сказать что-то плохое о Дайскэ еще и потому, что он был мужем «той самой» Риэ.

Риэ познакомилась с Дайскэ в то время, когда стала управлять канцелярским магазином вместо своей матери. Она стояла за кассой, развозила на машине канцелярские товары в местные компании, мэрию, свою бывшую среднюю школу — дни мелькали как в тумане. Когда она встречала знакомых, они старались утешить ее, но было и много новых клиентов, ведь от отца ей перешли и дела по дистрибуции товаров крупной компании, занимающейся почтовыми заказами. И с этими людьми ей было легче работать.

Когда Риэ оставалась одна, она думала об умершем сыне и часто плакала. До сих пор у нее перед глазами было лицо Рё, который смирно лежал и смотрел в потолок. Она вышла из палаты, чтобы переговорить с врачом, а когда вернулась, увидела его таким. О чем он тогда думал? Что он чувствовал? Мыслительные способности, которые должны были прослужить ему еще многие и многие десятилетия, понадобились, лишь чтобы осознавать приближающуюся смерть. Хотя он, должно быть, до самого конца не понимал, что за страшная беда происходит с ним… Стоило Риэ вспомнить этот момент, как она сползала на пол, не в силах стоять. Она закрывала ладонями лицо.

Когда она думала о воспитании своего старшего сына Юто, то говорила себе, что нужно держаться ради него. В силу возраста он не мог понять, что такое смерть, поэтому после переезда к бабушке вел себя бодро и весело, став единственным спасением Риэ.

Она вспоминала отца. Ни разу в жизни он не повысил на нее голос и всегда обращался с дочерью с любовью. Риэ не была религиозным человеком, ее семья придерживалась традиций школы Дзёдо[3] только в похоронных обрядах. Но она часто представляла, как отец, дедушка Рё, присматривает там на небесах за ее мальчиком. От этой мысли ей становилось чуть легче.

— Отец отправился на небеса немного раньше, чтобы Рё не было там одиноко. Наверняка он просто переживал, поэтому и поспешил за ним. Для тебя, Риэ, уходить еще слишком рано, вот он и ушел, чтобы ты не переживала, — говорила ее мать, которая и правда в это верила.

Четырнадцать лет назад, после окончания школы, Риэ уехала из родных мест, но теперь здешняя жизнь была для нее своего рода утешением. Порой, когда она сидела за рабочим столом в магазине, ее охватывало такое чувство пустоты, что она с беспокойством думала, справится ли с ним. Будто бы застежка, прикреплявшая ее к этому миру, расстегнулась, ей было больше не за что зацепиться, а время просто проходило мимо. Словно бы ил, лежавший на дне старого пруда, по какой-то причине поднялся на поверхность, у нее вдруг всплыла мысль: а может быть, умирать вовсе не так и страшно. Ведь через это уже прошел даже маленький Рё и ждет ее там, по ту сторону, вместе с ее отцом. В такие моменты, когда эта мысль незаметно появлялась, она чувствовала, как что-то леденеет внутри от страха.

Первое время после возвращения домой Риэ с завистью смотрела на страницы своих друзей из Йокогамы в социальных сетях. Но потом неделю она не открывала интернет и обнаружила, что интерес к фотографиям и комментариям вдруг пропал, чему она и сама удивилась.

В магазине было малолюдно, но благодаря интернет-заказам ей хватало денег, чтобы прожить с матерью и сыном. Однако будущее представлялось ей вовсе не радужным.

Ежегодно она приезжала в гости на Новый год и праздник Обон[4] к родителям и видела, что магазинчики в торговом квартале закрыты, но когда она стала здесь жить постоянно, то с тоской почувствовала, будто ее бросили одну в доме — большом, пустом, приходящем в негодность.

На втором этаже здания через дорогу от магазина раньше находилась музыкальная студия, где она обучалась игре на фортепиано восемь лет. Теперь студия закрылась, а здание совершенно заброшено. Не заглядывала даже молодежь с баллончиками краски, чтобы нарисовать граффити.

В детстве раз в неделю Риэ переходила через улицу на занятия, а затем возвращалась в магазин, где делала домашнее задание, ожидая, пока папа закончит работу. От магазина до дома было рукой подать, но те поездки на машине вдвоем, когда она сидела на пассажирском кресле, теперь вызывали невероятно теплые чувства.

Стоит ли ей переехать поближе к столице? Или, может, податься в Хакату[5]? Найти там новую работу? Такие мысли время от времени приходили ей в голову, но протягивать к ним руку и претворять их в жизнь ей не хотелось, поэтому она просто ждала, пока они не исчезнут сами.

Дайскэ Танигути впервые пришел в магазин «Сэйбундо» в феврале следующего года после возвращения Риэ домой.

Хотя в городе S погода обычно была намного теплее, чем в Йокогаме, Риэ уже привыкла жить в современном доме со всеми удобствами, поэтому холодный дом родителей зимой оказался для нее испытанием. Особенно холодно было в ванной, из-за этого той зимой Риэ и Юто дважды болели простудой, а бабушка ухаживала за ними.

Это случилось как раз после ее выздоровления.

Ближе к вечеру, когда в магазин обычно заглядывали школьники, чтобы купить тетрадки и ручки, вошел Дайскэ. На улице уже было темно, Риэ собиралась поменяться с мамой и отправиться домой, чтобы приготовить ужин.

В магазин редко кто заходил, поэтому Риэ обратила внимание на незнакомого ей мужчину примерно ее возраста. На кассу он принес не только записную книжку, но и альбом для скетчей и набор акварели. Он был худой, чуть выше миниатюрной Риэ, поэтому она смотрела на него снизу вверх. Одет просто, синяя ветровка и джинсы, но почему-то было сразу понятно, что он не местный.

Отклеивая ценник с записной книжки, Риэ представляла себе, как и почему этот человек начинает новую жизнь в ее городе. Об этом думала не только она, но и любой житель города, который его встречал. Когда он выходил из магазина, она еще раз крикнула ему вслед: «Спасибо за покупку!» — и почему-то почувствовала, провожая его взглядом, что в жизни этого человека было много историй.

Не прошло и месяца, как Дайскэ снова появился в магазине и купил альбом для скетчей и краски.

С утра был проливной дождь, старинная приятельница матери Риэ, Окумура, чтобы скоротать время, стояла в магазине, держа в руках побеги бамбука.

Дайскэ как раз направлялся к кассе, но притормозил, заметив ее.

— Проходите, пожалуйста, — сказала Риэ.

— Ой, молодой человек, я вам путь преградила, — произнесла Окумура, сделав шаг в сторону. Дайскэ слегка поклонился и положил товары на прилавок.

— Ну и дождь, — продолжила Окумура.

— Да уж, — ответил Дайскэ с улыбкой.

Возле магазина стояла его белая малолитражка.

— Вам нужен чек? — спросила Риэ.

— Нет… спасибо, — сказал он и опустил голову.

А затем он, видимо, почувствовал, что на него смотрят, резко поднял голову и заглянул прямо в глаза Риэ. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто он спросил о чем-то. Однако Дайскэ так ничего и не сказал, отвел взгляд, поклонился и вышел из магазина. Он сел в машину, которую поливал дождь, и уехал.

С тех пор Дайскэ стал заглядывать в магазин примерно раз в десять дней, и беседы становились все длиннее. Риэ теперь иногда оставляла магазин на попечение матери и выходила с ним попить чай или прогуляться. Дайскэ работал на лесозаготовках, его рабочий день заканчивался около четырех. Последнее время он работал на горе неподалеку, поэтому после работы сразу же приходил к ней.

Некоторое время Риэ избегала темы его прошлого, но все же решила задать вопрос.

Из-за сильного дождя, который зарядил с ночи, Дайскэ не пошел на работу и пришел в магазин в обеденное время. Они решили вместе пообедать в ресторанчике по соседству, который специализировался на блюдах из угря.

Она думала, что он не очень хочет говорить о своем прошлом, поэтому сдерживалась от расспросов, но в последнее время почувствовала, что ему все же хочется, чтобы она что-нибудь спросила.

После обеда они пили горячий чай, и Дайскэ после некоторого колебания начал свою историю.

Он был младшим сыном владельца гостиницы на горячих источниках Икахо в префектуре Гумма. У него был брат на год старше.

Старший брат был неплохим парнем, но, как это нередко случается со старшими детьми, осознание того, что именно он рано или поздно унаследует семейный бизнес, отвратило его от учебы. Со средних классов он начал прогуливать занятия, создавая немало проблем родителям. Тем не менее ему удалось поступить в частный университет в Токио, после чего он два года учился в Америке, а по возвращении в Японию вместе с друзьями открыл ресторан в Токио.

Мать и отец Дайскэ очень любили брата, настойчиво уговаривали его вернуться домой, однако в конце концов сдались и от безвыходности решили передать семейные дела младшему сыну. К счастью или нет, Дайскэ был более скромный, чем его брат, и окончил экономический факультет местного государственного университета.

Поступив на работу в компанию отца, Дайскэ усердно взялся за дело, чтобы хоть как-то успокоить разочаровавшихся родителей. Со временем родители постепенно смирились с мыслью, что оставляют семейное дело младшему сыну. Однако через некоторое время старший брат обанкротился и вернулся с огромными долгами в отчий дом. Отец согласился выплатить долги при условии, что старший сын возьмет на себя управление гостиницей. Мать полностью поддержала это решение. Старший брат стал директором, а младшему пообещали должность заместителя директора.

Дайскэ понимал, что, независимо от названия должности, именно ему придется вести бизнес. Но он опасался, что это может испортить его отношения с братом. Ему и раньше было непонятно, почему родители сильнее любят старшего ребенка только потому, что он родился первым, и до сих пор он этого не понимал. Он и сам любил своего брата. Но это чувство было не совсем взаимным.

Через несколько лет у отца обнаружили рак печени. Ему тогда исполнился семьдесят один год. Болезнь находилась на поздней стадии. Единственное, что можно было сделать, — это пересадить печень донора, но даже при этом шансы были невысокими. Времени ждать подходящего донора с диагностированной смертью мозга уже не было, единственным вариантом оказалась пересадка печени от родственника. По результатам тестов выяснилось, что у старшего брата жировой гепатоз, — пересадка была невозможна. Но печень Дайскэ подходила, потому что была здоровой. Грустная ирония заключалась в том, что Дайскэ должен быть донором благодаря правильному образу жизни, который он вел, в отличие от брата.

Пересадка печени сопряжена с риском затяжных осложнений и для донора. Нельзя было исключать и летального исхода. Впервые в жизни отец поклонился Дайскэ, схватил его за руки и заплакал, умоляя исполнить «сыновний долг». Брат и мать говорили, что желают отцу долгой жизни, но никогда не утверждали, что Дайскэ обязан выполнить просьбу отца. Хотя и того, что он не обязан этого делать, они тоже не говорили. Они не предпринимали никаких попыток убедить отца передумать и всегда вели беседы, когда Дайскэ не было рядом. Когда Дайскэ приезжал навестить отца в больнице и видел, что они беседуют без него, он чувствовал себя неловко. Но он понимал, что времени уже не было, понимал, почему так торопился отец.

В результате Дайскэ согласился на то, чтобы стать донором. Ему, как и остальным, хотелось, чтобы отец прожил дольше, он хорошо понимал чувства матери и брата, поэтому сам сделал шаг вперед и принял такое решение.

Отец был по-настоящему рад. Это был единственный раз, когда он поблагодарил Дайскэ. Старший брат сказал, что когда-нибудь отдаст младшему все наследство отца. Мать тоже была рада.

Но, к сожалению, рак отца прогрессировал быстрее, чем прогнозировалось. И пока Дайскэ колебался согласиться ли на пересадку, оказалось уже слишком поздно.

Отец умер, а на его лице осталось выражение злобы и с трудом сдерживаемой ненависти.

Мать и сыновья скорбели, но в результате ни мать, ни брат так и не сказали ничего доброго о том решении, которое Дайскэ принял с таким трудом.

— Я тогда вздохнул с облегчением. Я хотел спасти отца, но чем больше я читал о последствиях для себя, тем страшнее мне становилось… А после его смерти я понял: что-то внутри меня сломалось и больше не станет таким, как прежде. Поэтому… я оборвал все контакты с семьей и уехал из города. Мне так хотелось уехать подальше… Больше я не собираюсь с ними встречаться никогда. И больше не буду рассказывать о своей семье.

Риэ выслушала признание Дайскэ до конца, ни разу не прервав. Она все пыталась представить, что творится в его душе: он приехал в этот провинциальный город, занялся тяжелыми и опасными лесозаготовками, рисовал картины на выходных и через шесть месяцев после их первой встречи, наконец, попросил Риэ стать его другом.

Она сочувствовала тому, что он пережил, и поняла, что как друг должна раскрыть какой-то свой секрет, который будет сопоставим по серьезности. Она рассказала о болезни и смерти сына, о разводе, причиной которого стали разногласия с мужем, о лечении ребенка, о смерти отца, после которой она решила вернуться домой.

Дайскэ неподвижно смотрел на Риэ, затем слегка опустил голову и кивнул головой два раза. Посетителей в ресторане становилось все меньше, со стола уже забрали поднос с посудой. Они оба молчали. Наконец Дайскэ, словно для этого ему нужна была смелость, потянулся и сжал руку Риэ, лежавшую на столе. Хотя, вероятно, будет правильнее сказать, что он осторожно накрыл ее руку своей рукой. Это оказалось неожиданным для Риэ, но тепло его рук, в мозолях от работы бензопилой, успокаивало и дарило чувство счастья. Не сделай он этого первым, возможно, это бы сделала она сама.

Несколько минут она не шевелилась. Рассматривая прозрачную пластмассовую кружку, помутневшую от времени, она размышляла, стоит ли ей принять эту перемену в своей жизни.

Кидо вошел в гостиную, ему захотелось выпить, он сел в кресло у окна с бутылкой водки Finlandia, которую держал обычно в морозилке. Морозилка всегда была забита продуктами, жена частенько выговаривала ему, что эта бутылка занимает там много места.

Иней на поверхности бутылки растаял под пальцами, по бутылке текли капли воды. Он налил водку в стакан, от холода она была вязкой, после первого же глотка во рту разлился согревающий сладкий вкус. Аромат вызвал смутные детские воспоминания того момента, когда он впервые узнал о существовании «алкоголя», — врач тогда дезинфицировал руку перед прививкой.

Кидо негромко включил концертный альбом джазового квинтета V.S.O.P. и, слушая сыгранное на бис попурри из двух композиций Stella by Starlight и On Green Dolphin Street, допил первый стакан. Исключительно чувственный звук тенор-саксофона Уэйна Шортера казался протяжным и пронзительным.

Прослушав попурри три раза, Кидо выключил запись. Ему было достаточно, теперь он чувствовал, как его внутренний и внешний миры каждый по отдельности обретают спокойствие.

Он очень любил ту черту, за которой начинаешь ощущать опьянение от водки. Он погружался вниз по прямой, направляясь в бездну опьянения, будто был фридайвером, который ныряет без кислородного баллона. На его пути не было препятствий, слова не могли уже догнать, а вкус напоминал блики света на далекой поверхности воды, когда он оглядывался назад.

Выпив два стакана подряд, Кидо наконец полностью отключился от повседневных забот и добрался до одиночества в глубине. Словно брошенная кукла, непроизвольным движением он откинулся на спинку кресла. Некоторое время он сидел неподвижно, склонив голову набок.

— Как же я счастлив…

Он подумал, что еще недавно, когда лежал рядом с сыном в темной детской, сжимая его руку, вдруг остро ощутил, как он счастлив. Про себя он пробормотал: «Я являюсь отцом этого ребенка». И не только слова «отец» и «ребенок», но и соединяющие их во фразу остальные слова приводили его в восторг. Это было настолько сильное чувство… Кидо подумал, что может даже потерять себя в нем. В то же время он заподозрил: то, что обычный момент кажется ему таким особенным, вероятно, скрывает за собой тревогу. Ему показалось, что когда-нибудь в будущем он, возможно, будет вспоминать эту ночь как счастливейший момент всей жизни…

Кидо хотел проигнорировать замечание Такаги, но тишина затянулась и стала слишком тяжелой, беседа застопорилась, поэтому он ответил:

— Людей похищали в 1980-е. Из-за нынешнего дела я поднял старые материалы и немного изучил их в связи с исчезновением Дайскэ. Было дело повара в китайском ресторане в Осаке, у него не было семьи, ему предложили работу в Миядзаки, а оттуда перевезли в Северную Корею. Затем шпион, выдавая себя за него, приехал в Японию, где получил водительские права, медицинскую страховку, и действовал в течение нескольких лет, используя информацию о прошлом этого человека. После этого он отправился в Южную Корею, где его и схватили.

Изучая дела, Кидо узнал слово «крот», на японском полицейском жаргоне обозначающее иностранного шпиона, который выдает себя за местного жителя, украв данные из его семейного реестра.

— Ну вот! Этот ваш тип Икс тоже умер в Миядзаки! — сказал Такаги, широко раскрыв глаза, когда понял, что его предположение неожиданно попало в точку. Кажется, два постоянных клиента, сидевших за стойкой, тоже стали прислушиваться к разговору. Кидо понял, что дальше не может обсуждать это дело, ведь оно касалось частной информации его клиента.

— Да. Но теперь совсем другое время. Это просто случайное совпадение, — сказал он.

— В тех местах может быть еще много северокорейских агентов.

— Ну… в каждой стране действуют службы разведки, не думаю, что именно там их много.

— Но ведь в Южной Корее даже школьников настраивают против Японии.

Кидо уже надоела эта беседа, он сжал зубы, пытаясь изобразить улыбку на лице.

— Мы говорим о Северной Корее? Или Южной?

— Ну… какая разница.

— Это совершенно разные страны. В Южной Корее, разумеется, ученики на уроках истории проходят японский империализм, но вряд ли можно сказать, что их «настраивают против Японии». Судя по всему, так же, как и в Японии, они мало занимаются современной историей.

— Тогда почему они ненавидят нашу страну?

— У вас есть такие корейские друзья?

— Нет, но стоит включить телевизор, и сразу понятно.

— Ну… я бы рекомендовал вам съездить в Сеул и в каком-нибудь клубе поболтать с молодыми людьми.

Кидо не хотел портить впечатление от разговора еще больше, поэтому улыбнулся и попросил Мисудзу приготовить ему еще один коктейль с водкой. Такаги тоже больше ничего не сказал после того, как Кидо его осадил.

Мисудзу выглядела так, словно ее мысли были заняты чем-то другим, возможно, она думала о Дайскэ Танигути. Кидо был рад, что она оказалась безразлична к его дискуссии с Такаги.

Пока Кидо ждал коктейль, он взял в руки и стал рассматривать футляр от игравшего в тот момент диска The Kids & Me Билли Престона. На фоне жизнерадостной мелодии молчание между ним и Мисудзу было унылым.

— Будь это и правда похищение Дайскэ Танигути северокорейскими службами, это стало бы серьезным делом. Но Икс стал выдавать себя за Танигути относительно недавно. В наше время такого уже не бывает. Кроме того, Икс работал в лесозаготовительной компании в маленьком городке. Зачем шпиону сидеть в такой глуши?

Говоря это приглушенно, подавшись вперед, чтобы остальные не слышали, Кидо вдруг осознал психологическую связь между ним самим и Иксом. Оба попали в ситуации, в которых можно было усомниться в их японской идентичности.

— Пожалуйста, второй коктейль. — Мисудзу с улыбкой протянула ему стакан, никак не отреагировав на только что сказанное.

— Мне так было жалко Дайскэ. Вы знаете о рисках, связанных с донорством печени?

— Без подробностей.

— Тогда я слышала, что в Японии на пять тысяч пятьсот человек умирает один.

— Из доноров?

— Да, риск всего две сотых процента. В остальных случаях доноры выживают, но в десяти, а то и двадцати процентах случаев остаются последствия: хроническая усталость, боль и другие осложнения. Бывает психологическая подавленность.

— Отец Дайскэ просил его стать донором?

— Думаю, нет. Уверена в этом. Хотя, если бы отец и врачи просили об этом, Дайскэ вряд ли стал бы рассказывать.

— Его старший брат утверждал, что Дайскэ сам предложил стать донором.

— Возможно, так и было. Ему не хватало любви родных, — сказала Мисудзу довольно банальную фразу с жалостливой интонацией, а затем продолжила: — Но не только это. Я думаю, он чувствовал, что обязан выполнить свой долг. Потому что тогда отца мог спасти только он… Риск — это не просто черное или белое. Он действительно корил себя за то, что опасался, вдруг именно он станет тем самым, одним из пяти тысяч пятисот человек. Спрашивал себя, почему так боится того, что остальные могут без страха сделать ради спасения члена семьи. Когда врач сказал, что после операции большая часть доноров быстро возвращаются к нормальной жизни без каких-либо ограничений, он думал, что станет одним из тех, кого ждут осложнения.

— Это вполне понятно.

— Вы понимаете? Но… он себя загнал в угол и в результате принял такое решение. Он был у меня перед глазами, я жалела его… но ничего не могла сделать.

Кидо несколько раз кивнул, демонстрируя, что тоже сочувствует Дайскэ и разделяет чувства Мисудзу.

Из динамиков доносились сладостные звуки известной баллады You Are So Beautiful.

На втором куплете: «Such joy and happiness you bring… just like a dream» — фортепиано и струнные достигли драматической кульминации, после чего начался припев. Кидо заметил на глазах Мисудзу слезы. Сначала он подумал, что она плачет из-за Дайскэ Танигути, но она объяснилась:

— Я всегда плачу, когда слышу эту песню. Видимо, возраст, становлюсь все сентиментальнее.

С улыбкой Мисудзу вытерла глаза, будто и сама удивилась своей реакции. Кидо завороженно смотрел на привлекательное выражение ее лица в этот момент. В ответ на ее улыбку он тоже улыбнулся.

— Я знаю только томную версию Джо Кокера, а это оригинал? — спросил он.

— Да, эта мне нравится больше.

— Впервые слышу, но мне, наверное, тоже. Хорошая песня.

— И я о том же.

— Раньше, когда я слышал тексты песен, в которых воспевались прелести возлюбленной, мне было как-то неловко даже. Наверное, с возрастом это меняется…

— Да, — сказала Мисудзу со вздохом, вытерла слезы, посмотрев наверх, и, кажется, успокоилась.

Так год подошел к концу, а в феврале следующего года Кидо приехал навестить Риэ в Миядзаки.

Они встретились в рабочем кабинете в магазине. Кидо сказал, что еще не обедал, поэтому Риэ предложила отвести его в ресторанчик по соседству, где подавали угрей. В том самом ресторане Икс впервые рассказал ей о прошлом Дайскэ Танигути, но она его выбрала просто потому, что это было единственное место неподалеку, куда можно было пригласить гостя.

Они не виделись уже семь лет, Риэ подумала, что Кидо немного постарел, хотя ничего не сказала вслух. На его висках заметно прибавилось седых волос.

— Много дел? — спросила она.

— Да, в феврале многовато было. Но сейчас стало спокойнее.

Он приподнял очки, двумя средними пальцами помассировал уголки глаз и улыбнулся.

Раньше они всегда общались в его офисе в Йокогаме, поэтому встреча в другом месте казалась немного необычной.

В паузах в разговоре Кидо переводил взгляд на окно и смотрел на безлюдную картину провинциального города, окруженного горами, словно его поглощал этот пейзаж. Он похвалил вкус еды, с аппетитом съев порцию угря с рисом высшего качества и густой суп годзиру, который подавали вместо стандартного бульона из рыбьих потрохов.

Кидо был спокойным и внимательным человеком, во время бракоразводного дела после смерти ребенка его теплая улыбка не раз успокаивала Риэ. И в эту встречу, семь лет спустя, он был все таким же внимательным и деликатным. Но Риэ бросилось в глаза, что время от времени на его лице появлялось одинокое выражение. Хотя, вероятно, он сам этого не замечал.

— Я больше не выйду замуж. Мне уже хватит.

Для Риэ перемена фамилии в связи с замужеством была делом естественным, однако когда она оказалась в доме родственников первого мужа, то резко почувствовала что-то странное: ведь фамилия принадлежала не только ее мужу, но и всем этим чужим для нее людям. Возвращаясь в дом родителей, она всегда с нежностью думала о своей девичьей фамилии Такэмото, которая еще жила внутри ее. Со вторым мужем ситуация была совершенно иной, но отторжение, которое вызвал Кёити при первой встрече, вероятно, имело такие же корни.

А что, если человек не любит своих родных родителей? Значит ли это, что он не будет испытывать привязанности и к своей фамилии?..

— Мам, ты уже забыла папу?

— Как я могу его забыть.

— Когда мы наконец похороним урну с его прахом? Ты перестала совсем о нем говорить. Это странно.

— …

— А можно я оставлю себе фамилию Танигути, когда ты опять станешь Такэмото? Мне… мне жалко папу. От него отвернулась родная семья, и мы его вроде забыли.

Звук старого кондиционера подчеркивал напряженную тишину первого школьного дня.

У Юто стал ломаться голос, когда они семьей ездили в Бэппу на праздник Обон, а после возвращения стал совсем низким. Возможно, из-за этого сын вдруг стал казаться Риэ взрослым.

За время их короткого разговора лучи солнца, пробивавшиеся сквозь шторы, стали заметно ярче, а стрекотание цикад громче, словно наступающий день подбадривал их.

Риэ, плотно сжимавшая губы до этого, вздохнула:

— Каким был твой отец?

— Каким? Добрым. Разве нет?

— Да, ты прав.

— Даже когда он мне выговаривал, он просто садился рядом и объяснял, почему так нельзя делать. Он всегда внимательно меня слушал. Он был гораздо лучше, чем мой первый отец. Я знаю, что с первым отцом я связан кровными узами, но мне бы хотелось, чтобы мой второй папа был мне настоящим отцом. Я завидую Хане.

После того как Риэ снова вышла замуж, Юто никогда не употреблял фразу «настоящий отец». В то время ему было всего восемь лет, и он повторял за Риэ, называя своего настоящего отца «первым отцом». А потом, из любви к своему «второму отцу» или, возможно, из уважения к маме, он, похоже, пришел к решению никогда больше не говорить «настоящий отец». Ведь это значило бы, что его второй папа «ненастоящий».

Когда Риэ поняла ход мыслей сына, она еще больше прониклась его внимательностью. Казалось, эта черта досталась ему не при рождении от первого отца, а была приобретенной благодаря влиянию второго.

— Папа тоже очень любил тебя.

— Я… после того как папа умер, я больше не грущу так. И бабушка очень о нас заботится. Просто, как бы это сказать… — с этими словами Юто смущенно улыбнулся, — мне очень тоскливо без него. Я каждый день прихожу домой, и мне все время хочется столько всего у него спросить.

У него задрожали плечи, и он разрыдался. Риэ тоже стала плакать, тихонько гладя мальчика по спине.

— Ты любил папу.

— Мама, наверное, у тебя есть какие-то причины так поступать… но, если я перестану быть Танигути, мне кажется, он перестанет быть моим папой. Я буду ребенком лишь своего первого отца… а мой второй отец будет только твоим вторым мужем… и Хана будет его ребенком, и у нас с ней будут разные отцы.

Риэ видела лишь слезы, которые падали ему на колени, — он так и не поднимал лица. Все, что она могла разглядеть, — это покрасневшие щеки.

Он впервые так плакал у нее на глазах после похорон.

С первого этажа донесся голос бабушки:

— Ой, Хана здесь одна сидит? А где мама? На втором этаже? Риэ, Хана тут одна завтракает.

— Я уже иду.

Юто, сдерживая рыдания, тер покрасневшие глаза.

— Юто, ты можешь оставить себе папину фамилию. Хорошо? Мне из-за юридических проволочек пришлось вернуть себе старую. Я потом все объясню. Там все так запутано. Извини, что раньше не поговорила с тобой. Прости меня.

Риэ подумала, что должна объяснить ему, что происходит. Сначала она хотела дождаться прояснения ситуации, но ведь неизвестно, когда это наступит.

Но как он отреагирует, когда узнает, что его любимый отец их обманывал?

Юто догадывался, что мама что-то скрывает. Когда она сказала про «запутанную ситуацию», он решил, что его предчувствие про третий брак должно быть правдой. Позже Юто рассказал об этом Риэ, и она была поражена тем, что он сделал такой вывод. Юто объяснил, что пришел к этому выводу после того, как Кидо приехал к ним в магазин и они с мамой куда-то ушли, а потом еще тихо переговаривались по телефону.

Черты лица Юто, красного и припухшего от слез, слегка изменились в глазах Риэ. Юто молча кивнул, поднялся с кровати и пошел раздвигать шторы. Затем, взглянув на улицу, он еще раз грубо смахнул слезы. В такие моменты, когда Риэ видела, как растут ее дети, она всегда напоминала себе, что нужно быть сильной и двигаться вперед.

— К слову сказать, я тут вспомнил о постановлении Верховного суда Японии о неравенстве в правах наследования для внебрачных детей. Как там у вас то дело в Миядзаки?

Накакита решил попробовать карри с отварной свининой, популярное в этом ресторанчике блюдо; судя по выражению его лица, выбор оказался неплохим, он ел с аппетитом, а пот выступил на лбу.

Накакита в свободное время играл на барабанах, был чуть старше Кидо. У него были худые небритые щеки, щетина придавала ему привлекательности, но не была свойственна человеку его профессии. У него вечно было много дел и дома, и в музыкальной группе, но он любил заниматься уголовными делами и охотно брал новые заказы. Каким бы трагическим ни было дело, он всегда придерживался буквы закона. Его группа играла в стиле The Gadd Gang, Кидо иногда ходил их послушать. В размеренном барабанном ритме Накакиты проявлялась особенность его характера. Поскольку Кидо и сам играл на бас-гитаре в университетской группе, они сразу сошлись характерами, а когда Кидо создавал фирму, Накакита был первым, к кому он обратился.

— Свидетельства о смерти и браке с человеком, за которого он себя выдавал, были аннулированы.

— Да? Ну, наверное, больше ничего и не сделаешь.

— Из личного интереса я продолжаю выяснять, где сейчас находится Дайскэ Танигути и кем был Икс.

— Понимаю, это и правда цепляет. Интересно, какую музыку они слушали? Сложно подделать музыкальный вкус.

— Хм… Про Икса не знаю. Мне известно лишь, что он любил рисовать. А Дайскэ Танигути любил Михаэля Шенкера. По словам его бывшей девушки, он для него был «богом».

— Тогда он точно славный малый, — со смехом произнес Накакита.

— Можешь сказать точно?

— В то время среди тех, кто жил в провинции и со слезами слушал гитару Шенкера, не могло быть плохих людей. Я-то точно знаю.

— Ты тоже слушал такую музыку? Кто бы подумал.

— Это же были 1980-е… Кстати, многие из тех групп все еще выступают, даже в Японию на гастроли приезжают. Гитарист из нашей группы тоже недавно сходил на концерт, говорит, ностальгия. А публика — дедки и бабки одни. Может, этого твоего Танигути стоит на концертах поискать.

— Точно… мне это даже в голову не приходило.

— Музыкальный вкус, конечно, меняется, но хорошие воспоминания ведь остаются. Можно попробовать поискать на фан-сайтах, вдруг где-то он и найдется.

Кидо скрестил руки на груди, размышляя над сказанным. Накакита доел карри и попросил у официанта долить ему воды в стакан.

— А что там с другим делом? О смерти от переутомления.

— Первое слушание в октябре, пока записываю показания свидетелей, занимаюсь подготовкой…

Последнее время у Кидо было в среднем пятьдесят дел в работе, но среди них особенно изматывающим стало дело о самоубийстве двадцатисемилетнего сотрудника ресторана, который покончил с собой после того, как его заставили работать много часов подряд, нарушив при этом трудовое законодательство. Семья покойного подала в суд на компанию и руководство.

— Судя по всему, ты устал…

— Ну, как ни говори, я могу заниматься такими делами, потому что это не касается меня лично. Я все еще иногда должен себе об этом напоминать.

— Да, это суть нашей работы. А что летом, так никуда и не съездил?

Кидо покачал головой. Он не собирался больше ничего об этом говорить, но ни с того ни с сего вдруг сказал:

— У нас дома не все ладно.

Кидо почти никогда не обсуждал свою личную жизнь, поэтому неожиданное признание удивило Накакиту.

Если посмотреть со стороны, то отсутствие общения между Кидо и Каори, незаметно ставшее их повседневностью, выглядело не более чем типичным «охлаждением» между супругами. Это напоминало воду в стакане, прозрачную и неподвижную, и нужно было, чтобы кто-то из них просто резко выпил и положил этому конец. Но шло время, теперь вода простояла слишком долго и больше не была пригодна для питья.

Теперь в воду упал кусок льда. Это был не яд, от него не должно быть вреда, обычный лед, он быстро растаял и исчез, однако это молчание стало чуть холоднее, чем прежде. При падении по поверхности пошли круги и разлетелись брызги, а воспоминания об этом остались навсегда.

Каори с подозрением отнеслась к командировке Кидо в Миядзаки.

Кидо должен был сохранять информацию клиентов в тайне и дома почти не говорил о работе. Жена тоже совершенно не интересовалась его делами, поэтому, если кому-то из них нужно было уехать с ночевкой, достаточно было сказать, что этого требуют «рабочие дела».

Однако без каких-либо оснований именно в этой поездке Каори что-то показалось подозрительным.

Сначала Кидо лишь посмеялся над такой чрезмерной подозрительностью жены и просто отмахнулся, но потом стал беспокоиться: а вдруг виной стресс жены, причина которого в чем-то другом? Он попытался поговорить с ней, но она только покачала головой, однако теперь вместо того, чтобы адресовать свое молчание мужу, она необычно строго стала выговаривать сыну. Сначала Кидо терпел, но потом и сам не смог больше сдерживаться.

У него не было достаточно энергии, чтобы дать гневу взорваться, но из-за бессилия он не смог остановиться вовремя и не завести с ней неприятный разговор. Ему пришлось осознать, что уже и он сам не такой, как прежде, когда речь заходит о конфликте с женой.

Было сложно предположить, что Каори подозревает его в связи с Риэ. Даже если она по какой-то причине посмотрела в его телефон, в их переписке не было ничего, что могло бы вызвать у нее подозрения. Беспокойство по поводу его командировки в Миядзаки могло означать лишь ее предчувствия и не более того. Сколько он ни думал об этом, ему все это казалось глупостью.

— Я бы получил дисциплинарное взыскание, если бы связался с клиенткой, — сказал Кидо, пытаясь сохранять ироничный тон и не выглядеть при этом слишком строго. Он хотел ей добавить, что она без уважения относится к его работе, но передумал.

Кидо все еще хмурил брови, отходя от приступа, и размышлял о своих отношениях с женой после Великого восточнояпонского землетрясения.

Среди знакомых Кидо не было пострадавших от цунами. Однако при виде ужасающих кадров новостей, в которые было сложно поверить, Кидо испытал шок, он не мог оставаться спокойным, чувствуя необходимость что-то предпринимать.

Вместе со своими партнерами, среди которых был и Накакита, они решили как волонтеры оказывать юридическую помощь пострадавшим.

Кидо занимался вопросами людей, попавших в категорию «добровольно эвакуировавшихся». Согласно закону о поддержке пострадавших при стихийных бедствиях им безвозмездно выделялось временное жилье. Кидо консультировал и тех, кто хотел поменять полученное жилье. Выбранные в неразберихе после стихийного бедствия квартиры для эвакуации часто были либо совсем старыми, либо с шумными соседями, иногда возникали проблемы с негативным отношением к эвакуированным. Кроме этого, даже в таких ситуациях в системе оказывались прорехи: если жильцы съезжали из квартиры по иными причинам, нежели «по требованию арендодателя» или из-за «наличия серьезной опасности», они лишались льгот и им приходилось самим платить за жилье на новом месте.

Много семейных случаев, которыми занимался Кидо, было среди добровольно эвакуировавшихся, когда в семье не могли найти общего решения из-за работы и уровня опасности радиации, в результате мужья оставались на прежнем месте, а жены с детьми уезжали и начинали новую жизнь как эвакуированные. Все надеялись, что семья рано или поздно воссоединиться — либо муж приедет к жене и детям, либо жена с детьми сможет вернуться домой, — но Кидо приходилось сталкиваться с трагическими развязками, когда семьи разваливались и супруги разводились.

Хотя Кёити и говорил, что у него и без того были дела в Осаке и он заехал к бывшему арендодателю по пути, Кидо мог понять, почему Кёити рванул в Осаку. Но он никак не мог понять мотивов Мисудзу, по которым она завела аккаунт Дайскэ. Было странно, что она публикует посты под его именем, да и сомнительно, что это приведет к какому-либо результату.

Однако, наблюдая за общением в Сети между Кёити, Мисудзу и Дайскэ Танигути, за которого писала Мисудзу, Кидо постепенно догадался, в чем заключается замысел Кёити. И чем дальше, тем больше ему это не нравилось.

На странице Дайскэ Танигути было загружено несколько старых фотографий, которые были у Мисудзу и Кёити. В его аккаунте были указаны родной город и школа, от его имени были поставлены лайки страницам Михаэля Шенкера и двум группам, в которых тот был бывшим участником, — Scorpions и UFO. По словам Мисудзу, Дайскэ был особенно ярым поклонником UFO, но у их официальной страницы было двести пятьдесят тысяч подписчиков, среди которых его имени не было, но даже если он и был подписан на них под другим ником, найти его было бы сложно. Пользователей с именем Дайскэ Танигути они отыскали в нескольких социальных сетях, но все оказались чужими людьми. Они не знали, что объединяло Дайскэ и Икса, но даже если Дайскэ и был жив, возможно, он не регистрировался под своим настоящим именем. А может быть, использовал настоящее имя Икса.

Кидо был уверен, что Дайскэ Танигути будет ошеломлен, если увидит аккаунт самозванца, но сомневался, не подумает ли он, что за этим стоит Икс. Интересно, подумает ли он на Икса? А может, Икс не знал о существовании Мисудзу? В любом случае, если бы настоящий Дайскэ Танигути увидел, что в Сети кто-то любезничает с его бывшей подругой, он наверняка бы забеспокоился. Но заставило бы это позвонить Мисудзу?

Наблюдая за перепиской в этом фальшивом аккаунте, Кидо понял одно: Кёити явно симпатизировал Мисудзу. Скорее всего, это началось не сейчас, возможно, между братьями были трения именно из-за девушки. Кидо предположил, что Кёити любил Мисудзу, но она предпочла его младшего брата. Кидо точно не знал этого, но ему показалось, что они ведут переписку и в личных сообщениях.

Дайскэ Танигути, за которого писала Мисудзу, был энергичным и оптимистичным, слегка робким, но не любил проигрывать, чувствительным, ему нравилась, как и раньше, песня UFO Love to Love, в комментариях написал, что она доводит его до слез. Другими словами, именно таким Мисудзу хотела видеть и представляла Дайскэ Танигути.

Перебирая воспоминания о Дайскэ, Мисудзу скучала по своему прошлому. Воплощая воспоминания в жизни, она еще раз возвращалась к своей любви, прикасалась к ней кончиками пальцев.

Тогда в Миядзаки Кидо отправился в бар и назвался Дайскэ Танигути, как это делал Икс. Он порядком выпил и рассказывал бармену о своей бывшей любви — Мисудзу. Выложив в тот вечер все, что он знал о Танигути, он сделал это непроизвольно, но с тех пор в его отношении к Мисудзу произошли чуть заметные перемены.

Тот факт, что в течение нескольких часов он играл роль человека, который когда-то в молодости любил и был любим ею, стал секретом, который он должен был теперь скрывать. Его тревожило это, и предстоящая встреча вызывала чувство неловкости. Точно так же, вероятно, ведут себя те, кто влюблен по-настоящему.

Подозрения жены, а не изменяет ли он ей, вызвали сложную реакцию в душе. Это началось после поездки в Миядзаки, поэтому он сначала считал, что жена подозревает Риэ, но, вероятно, ее интуитивные догадки касались Мисудзу. Разумеется, Кидо ничего не оставалось, как отнестись к этому с долей иронией, но все же…

В тот день Кидо встретился с Мисудзу на станции Минато-Мирай в одиннадцать.

Она выглядела естественно и стильно: ей шла свободная блузка со спущенными плечами и джинсы длиной до щиколотки. В строгом костюме и галстуке рядом с ней Кидо чувствовал себя не в своей тарелке.

— Извините, что вытащила вас. Наверное, и без того дел много, — сказала Мисудзу с той же непринужденной улыбкой, которой она одарила его и в баре.

Тогда Кидо сидел на табурете за стойкой и смотрел на нее снизу вверх. Теперь, когда они были рядом, его поразили ее большие глаза с выраженными нижними веками и прямой точеный нос. Он почувствовал сдержанный запах духов, подходящих для утра.

В выставочном зале почти никого не было, что было вполне объяснимо: первая половина буднего дня, выставлено современное искусство молодых художников.

Они поднимались и спускались по лестницам атриума, напоминавшего музей Орсе в миниатюре, рассматривая различные экспозиции и почти не разговаривая.

Хотя Кидо не был частым посетителем галерей, он любил отточенную простоту вроде «Пространственной концепции» Лучо Фонтаны, поэтому все эти лодки из картона, портрет ученика, составленный из оттисков школьных штампов «Хорошо», «Отлично», «Удовлетворительно», рисунки с жестокими сюжетами на темы аниме не вызывали в нем отклика.

Время от времени он смотрел на Мисудзу, пытаясь понять, приходятся ли ей эти работы по вкусу, но она не задержалась надолго ни перед одной из них.

Инсталляция под названием «Когда мне было три года. Воспоминания», представленная на втором этаже, стала для них обоих исключительной находкой. Автором оказалась японская художница чуть моложе тридцати, живущая в Берлине, имя которой Кидо было неизвестно.

Огромная инсталляция напоминала декорации для съемки сериала. Внутри была точно воспроизведена гостиная дома художницы, в котором она жила в три года. Это было ее первое воспоминание, поэтому масштаб комнаты, мебели и предметов быта в ней были не в натуральную величину, а гигантского размера.

Своей работой художница пыталась передать ощущения от окружающего мира в трехлетнем возрасте. Квадратный деревянный обеденный стол располагался примерно на уровне глаз Кидо, а четыре стула, расставленные вокруг него, были такими высокими, что на них невозможно было просто сесть, нужно было буквально карабкаться наверх. Баночки со специями, контейнер с мукой для блинчиков огромного размера стояли так высоко, что до них было не дотянуться, лезвия кухонных ножей напоминали короткие мечи. В результате зрителям казалось, что они сами вдруг уменьшились.

Наблюдая за своим сыном Сотой, когда тот слонялся без дела по гостиной и кухне, Кидо иногда в голову приходили схожие с художницей идеи, а порой он предавался воспоминаниям о собственном раннем детстве. Сначала он был слишком мал, чтобы видеть отражение в зеркале над раковиной в ванной, потом, подпрыгивая, мог увидеть волосы, чуть позже — лицо, стал сам чистить зубы и наконец смотрел на свое отражение по пояс. Что же тогда крутилось у него в голове, когда все окружающие предметы быта и мебель были такими огромными?

Единственным недостатком этой впечатляющей инсталляции была грубовато выполненная фигура матери.

Кидо и Мисудзу с трудом забрались на стулья и сели напротив друг друга за столом. В отличие от первой встречи, когда между ними была барная стойка, они оба смущенно улыбались. Как будто они превратились в детей и перенеслись в прошлое. Казалось, словно они друзья детства, которых позвали на полдник. Вот-вот кто-то из взрослых должен принести им еду.

После выставки они отправились на обед в известный ресторан «Мон-Сен-Мишель» в соседнем с вокзалом здании, там они заказали воздушный омлет из взбитых в пышную пену яиц.

Обмениваясь впечатлениями о выставке, они оба с усмешкой признали, что она была весьма посредственной. Когда Мисудзу извинилась за приглашение на такую выставку, Кидо замахал головой и сказал, что инсталляция про детские воспоминания ему понравилась.

— Да, правда. Там можно было провести хоть полдня и не заметить. Но фигура матери, повернувшейся спиной, выглядела одиноко. Интересно, что она означала? Что хотела сказать художница?

— Хм… и правда. Я сначала подумал, что у нее просто не очень получается изображать людей, но, возможно, вы правы. Может, действительно есть какая-то причина, по которой она выполнена так небрежно.

Кидо был впечатлен способностью Мисудзу подмечать детали, на которые он сам не обратил внимания.

— Было написано, что у художницы сложные отношения с родителями, — сказала Мисудзу.

— Я пропустил это… Хотя, если так подумать, то для людей, чье детство прошло счастливо, подобная работа станет поводом предаться приятным воспоминаниям. Но если детство было другим, то в таком пространстве, должно быть, непросто находиться.

Мисудзу улыбнулась, словно соглашаясь с его словами, во взгляде читался вопрос о том, к какой категории людей Кидо относит себя. Но в то же время казалось, что она не слишком будет настаивать, если он не ответит.

— Наверное, я из счастливой семьи. Я был близок и с родителями, и с младшим братом.

— Мне тоже так показалось.

— Правда?

— Да. У меня тоже была вполне обычная семья. В хорошем смысле.

— Хотя я кореец в третьем поколении, в старших классах я принял японское гражданство, поэтому теперь я обычный гражданин Японии. Но в те годы интерьер нашего дома немного отличался от типичного японского дома. Висели свитки с корейской каллиграфией, на фотографиях бабушка и мама были в традиционных корейских нарядах — чогори. Хотя это все мелочи… Если бы эту инсталляцию выставили за рубежом, думаю, в любой стране посетители бы перенесли в нее собственные воспоминания о детстве, хотя в Японии, вероятно, подобный подход к изображению «типичного дома» может вызвать критику. Здесь растет количество людей с корнями из других стран, да и разница между богатыми и бедными все больше. Да, пожалуй, именно на такие мысли наталкивает это произведение.

В первую встречу с Мисудзу Кидо был осторожен в высказываниях на тему своей этнической принадлежности, но сегодня беседовал об этом с легкостью. Только когда он уже заговорил об этом, с опозданием осознал, что делает.

Возможно, на него повлияла встреча с произведениями искусства и то, что за эти несколько месяцев он соприкоснулся с тем, как мыслит и что чувствует Мисудзу.

Она не казалась удивленной, но, похоже, прокручивала в голове все, что ему сказала прежде.

— Вот как. Я как-то об этом даже не думала. Возможно, мне стоит сходить еще раз.

— Благодаря вашему комментарию мне тоже захотелось туда еще раз.

— Значит, мы еще вернемся в галерею? — сказала Мисудзу с шутливой улыбкой.

А затем выражение на лице сменилось беспокойством, и она добавила:

— Наш прошлый разговор в Sunny… наверное, вам было неприятно?

— Вовсе нет, — ответил Кидо, пожав плечами, — вы о тех историях похищений японцев северными корейцами? Ну, это факт… Хотя, ваш босс немного преувеличивал.

— Я не только об этом… — Мисудзу запнулась. — Босс предвзято относится к китайцам и корейцам. Это в нем глубоко пустило корни.

— Хотя он такой большой поклонник черной музыки! Интересно, разве это не делает человека чувствительным ко всему, что касается дискриминации?

— Он не видит связи. Я думаю, он даже не понимает, что это является дискриминацией.

Кидо несколько раз кивнул, чтобы закончить побыстрее с этой не слишком приятной темой.

— Такаги ведь ваш…

Не успел он закончить свой вопрос, как Мисудзу с досадой прервала его:

— Меня часто об этом спрашивают, но это не так.

Кидо удержался от вопроса, а не испытывает ли все же Такаги к ней чувств. В наступившем неловком молчании Мисудзу вновь вернулась к прежней теме. Она не просто хотела еще раз поговорить о том же самом, скорее, чувствовала необходимость прояснить свою позицию.

— Вся эта риторика ненависти последнее время — это просто отвратительно. Меня это бесит.

В ее тоне звучало неприкрытое презрение к таким людям, совершенно отличное от дежурных фраз, вроде «Как это все ужасно», которые обычно слышал Кидо, будто это была только его проблема, а не общая. Он почувствовал, как напряжение, которое подсознательно еще было в нем, постепенно тает.

— Честно говоря, я не чувствую себя оскорбленным или обиженным. Хотя, когда доходит до крайности и начинают кричать: «Сдохните», «Тараканы!»… от этого устаешь.

Кидо бессильно улыбнулся, словно повернул крышку бутылки с газировкой, из которой уже вышел газ.

— Как же все так обернулось? Еще несколько лет назад этого себе никто и представить не мог.

— Слова, которые залегли на дно интернета, просто поднялись на поверхность.

— Разве нет способа пресечь это законным путем?

— Кто-то пытается это сделать. Но даже в юридических кругах мнения разделились, ведь это связано со свободой слова. Лично я считаю, что хейт-спичи должны быть взяты под контроль, как только мы установим, что именно считать риторикой ненависти… Но, как бы это сказать… Я не слишком хочу отдавать свои силы этой проблеме. Да, я презираю подобных типов, не будь их, в моей жизни было бы чуть меньше стресса. Но… чуть меньше. В моей жизни есть много более важных вещей, о которых я должен думать. Например, о делах, над которыми я работаю, о моей семье и особенно о моем сыне… к тому же…

Кидо посмотрел на Мисудзу. Он чуть было под влиянием момента не выпалил, что и то время, которое они сейчас проводят вместе, является важным для него. Но успел остановился, чтобы это не прозвучало, будто он флиртует.

Кидо принялся за пышный омлет, выглядевший на тарелке как образец здоровой пищи. Приготовленный до идеально золотистого оттенка, омлет был сложен пополам, вспененное яйцо, с такой напористостью проглядывающее между половинками, вызывало ассоциации с расплавленной лавой, несущейся к морю.

— В любом случае в моей жизни и без того много всего. Масса того, из-за чего стоит серьезно задуматься или пострадать. Конечно же, и приятные, и радостные вещи… Я вырос как обычный японец, в обычном городе, никогда не сталкивался с дискриминацией из-за того, что я кореец. До недавнего времени я даже не знал о стигме, связанной с моим происхождением.

— Я забыла, что значит стигма?

— А, стигма — это некое качество или характеристика, которая становится материалом для дискриминации, негативных чувств или нападок. Даже если сами эти качества не являются чем-то негативным. Например, это может быть родимое пятно на лице, судимость, место рождения.

— Это и есть стигма?

— Да. Акцент делается лишь на этом одном качестве, а все остальные, присущие этому человеку, игнорируются. Хотя человек изначально обладает множеством черт, вдруг стигматизируется лишь то, что ты этнический кореец, а остальное уже неважно. Но вовсе необязательно, что стигму воспринимают только в отрицательном ключе. Честно говоря, мне совсем не нравится, когда другие корейцы произносят: «Да, ведь мы дзайнити», будто это что-то особенное. Как, например, если бы кто-то начал говорить: «Ну, мы же все такие из префектуры Исикава». Есть такой термин «попрошайка из Каги», изначально его использовали в качестве описательного выражения характера жителей префектуры Исикава: если уж обеднели, то пойдут милостыню просить. Даже если его сейчас используют с самоуничижительной интонацией, мне все равно это неприятно. Тем более, когда так часто это слышишь… Тоже относится и к фразам «Мы же юристы!» или «Мы же японцы!». Невыносимо, когда вся твоя личность описывается лишь одной характеристикой и кто-то пытается манипулировать этим.

— Все верно! Я всегда говорю точно так же, — сказала Мисудзу с блеском в глазах. До этого она сидела, облокотившись о спинку стула, но теперь пододвинулась к столу.

— Вы применяете это на практике, Мисудзу, даже больше, чем я. Днем вы работаете на фрилансе, а ночью смешиваете коктейли.

— Мой жизненный девиз — «три победы, четыре поражения».

— Что это значит?

— В жизни нас ждет не только хорошее, поэтому, по мне, «три победы и четыре поражения» — это самое то.

— Наверное, наоборот — три поражения и четыре победы? Иначе вы будете все время проигрывать.

Кидо подправил ее, решив, что это просто оговорка, но Мисудзу покачала головой:

— Нет. Именно как я сказала: «Три победы и четыре поражения». Может, я и не выгляжу так, но на самом деле я настоящий пессимист. Настоящие пессимисты умеют радоваться жизни! Это моя жизненная установка. Ведь пессимисты не ждут от жизни ничего хорошего, а когда что-то неплохое случается, они сами не свои от радости.

Мисудзу рассмеялась. Видимо, она гордилась своей теорией о пессимизме. Кидо был несколько обескуражен. Но вдруг проникся ее словами, будто они открыли перед ним какую-то новую картину.

— Ясно.

— Мне, как правило, в жизни не везет. Вот и Дайскэ от меня ушел. Меня бы устроили и «две победы, четыре поражения», но я ставлю перед собой высокие цели, поэтому стремлюсь, чтобы побед было три.

— Это хорошая теория.

— И я о том же.

— Потому что в современном мире одно поражение может отменить три победы.

— Кидо-сан, вы тоже пессимист.

— Да. Наверное, да.

— Все просто переоценивают мир. Цепляются за надежды. Поэтому, когда у кого-то несчастья, говорят, что человек сам был виноват. Да и своей жизнью люди не удовлетворены.

— Это очень верно. Потому что никогда не знаешь, что может случиться… Быть этническим корейцем в Японии — это не поражение, однако я и сам не могу сказать, сколько это рождает стресса… Все это очень противно. Если бы какому-нибудь странному писателю пришло в голову сделать меня персонажем своего романа, он бы наверняка назвал его «История о дзайнити в третьем поколении». Ужасно. Хотя вариант «История об адвокате» мне тоже не нравится.

— Вы забавный, Кидо-сан.

— Думаете?

— Но я прекрасно понимаю, о чем вы.

— Я не думаю, что являюсь классическим корейцем в Японии… К слову о том, как противостоять всем этим хейт-спичам в интернете… Я понимаю, что это нужно делать, но когда я смотрю видео в интернете, это просто…

— Может быть, выступить с ответной демонстрацией?

— Я бы не хотел туда идти. Разве только если давать юридические консультации пострадавшим. Кстати, вот буквально только что в суде приняли решение по гражданскому иску о нападении на корейскую начальную школу в Киото… Честно говоря, наверное, я всегда выбирал в жизни такие места, где мне не пришлось бы столкнуться с агрессивными людьми. В моей обычной жизни вокруг нет людей, которые могут высказать мне что-то, ущемляющее мои права как японца. Думаю, оказаться на демонстрации и услышать поток грязи, — это неприятно…

— Но… а что ваша семья? Ваши родители и ребенок?

Перед глазами Кидо возникло лицо Соты, он замешкался с ответом. Ведь именно об этом говорила тогда его жена, когда просила не упоминать его происхождение. Она настаивала на том, что это поможет защитить их сына, на что Кидо даже не смог возразить. Ведь она ни слова не говорила о том, что чувствует какую-то неполноценность из-за того, что у их сына корейские корни.

— Ну, все так… Но, если уж японцы говорят, что дзайнити должны выйти на демонстрации, чтобы дать отпор, разве не должны это сделать сами японцы, ведь это проблема их собственной страны. Ведь среди тех, кто сейчас является гражданином Японии, есть и виновники, и пострадавшие. Хотя, это, вероятно, приведет меня к выводу, что и я, являясь гражданином Японии, должен пойти на демонстрацию.

Кидо улыбнулся Мисудзу, чтобы показать, что он не намерен спорить. Пока он говорил, он почувствовал, что ему постепенно становится так же нехорошо, как в скоростном поезде на днях, ему захотелось побыстрее сменить тему.

— В любом случае решение проблемы теми, кто в нее вовлечен, затруднительно…. В таких ситуациях должна вмешиваться третья сторона. Именно из-за этого существует профессия адвоката.

Мисудзу кивнула, показывая, что согласна с ним. Она прищурилась и бросила на него добрый взгляд. Он был немного удивлен увидеть в такой момент ее улыбку, однако почему-то это успокоило.

— Тогда я пойду вместо вас, Кидо-сан, — сказала она.

— Что?

Застигнутый врасплох, Кидо не смог сдержать возгласа удивления. Он и сам не понял, проникся ли он подобным предложением или оно его смутило.

— Я не к этому завел разговор… не думаю, что вам стоит так поступать. Вы просто испортите себе настроение. Но… я все равно благодарен.

— Не стоит. Мне просто самой захотелось сходить, — со смехом ответила Мисудзу, обратив это в шутку.

Подхватив эстафету, Кидо тоже рассмеялся. Он еще раз подумал, какая она удивительная женщина.

Он так и не узнал в тот день, о чем она хотела с ним посоветоваться в деле поиска Дайскэ Танигути. Но после этой встречи их общение по интернету стало более близким.

После разговора с Накакитой Кидо просмотрел уголовные дела, связанные с социальным обеспечением, и вскоре наткнулся на записи о необычном судебном деле, случившемся шесть лет назад.

Мужчина пятидесяти пяти лет, проживавший в токийском районе Адати, выдавал себя за другого мужчину шестидесяти семи лет и незаконно получал его пенсию. Но он не просто мошенничал, присвоив себе имя другого, а по обоюдному согласию обменялся с ним записями в реестре.

Другой же пошел на сделку, потому что собирался жениться на тридцатилетней женщине. Он хотел убедить ее в том, что это его первый брак, и уменьшить огромную разницу в возрасте.

В суде был вынесен приговор: за внесение ложных сведений в оригинал нотариально заверенного электронного документа и использование этого поддельного документа пятидесятипятилетний мужчина был признан виновным и приговорен к одному году лишения свободы и трем условным годам. Внимание Кидо привлек еще один фигурант этого дела, посредник, который участвовал в сделке по обмену семейными реестрами.

Посредник за соучастие тоже получил условный срок, но позже был арестован по подозрению в инвестиционной афере в несуществующем бизнесе и приговорен к трем годам лишения свободы.

Это произошло в 2007 году, как раз в то время, когда Дайскэ Танигути съехал из своей квартиры в Осаке, а Икс появился в городе S. В записях дела было отмечено, что посредник провернул тогда не одну, а несколько аналогичных сделок по обмену реестрами, за что каждый раз получал комиссионные.

Читая записи, Кидо пришло в голову, что Танигути и Икс могли познакомиться именно через этого агента. В ходе дальнейших поисков он выяснил, что посредник отбывает наказание в тюрьме Йокогамы. Это было всего в тридцати минутах езды на электричке от его дома, поэтому Кидо решил навестить его.

По дороге в парк и потом, во время прогулки, Юто все время молчал. Засунув руки в карманы серой толстовки, он оттягивал ее вниз, будто в ней лежит что-то тяжелое. Он рассеянным взглядом скользил по цветам, периодически посматривая на сестричку.

Риэ смотрела на его спину, изучала его профиль, когда он поворачивался вполоборота, и думала о том, каково же пришлось мальчику потерять одного за другим брата, деда и своего второго отца. Он резко вытянулся в этом году, но фигура у него была по-прежнему мальчишеской.

Даже взрослый в такой ситуации чувствует пустоту, будто у него вырезали самые важные части тела. Сама Риэ потеряла равновесие, еле-еле могла стоять на ногах, слегка покачиваясь. А ее сын ничего не говорил, просто молча переживал эту боль. Он ухаживал за золотыми рыбками, присматривал за сестренкой, читал книжки, пытаясь как-то держать себя в руках. Ей было очень жалко мальчика. Когда умер Рё, Юто еще не понимал, что означает смерть. Но дальше он будет взрослеть, переживать разные чувства и размышлять об этом. Когда Риэ была подростком, она не сталкивалась со смертью близких людей и лишь смутно размышляла о ней.

Благодаря тому, что Юто встретился со своим новым отцом уже в осознанном возрасте, он был к нему привязан даже больше, чем его настоящая дочь Хана. Когда Риэ переживала, как должна поступить в той или иной ситуации как мать Юто, она всегда думала, как было бы хорошо, если бы ее муж был жив и мог дать ей совет.

Текло время, ее горе постепенно теряло очертания, казалось, что оно медленно и бесшумно рассыпается. Оно погружалось в поток времени, и на сердце становилось легче. Она чувствовала облегчение, ведь отдалялась от кризиса, но при этом порой где-то в глубине души медленно поселялось одиночество совсем иного рода, нежели то мучительное одиночество, которое охватило ее после смерти мужа.

Риэ стала больше, чем прежде, размышлять о своем возрасте. Кто-то из знакомых говорил, что ей стоит задуматься о новом браке, но на это она отвечала с улыбкой: «Мне уже достаточно» — и качала головой.

Ее отец умер в шестьдесят семь лет. Временами она размышляла об этом и понимала, что, может, и она уже пересекла точку середины своей жизни. Мысли о смерти ее пугали. Но когда она думала, что по ту сторону ее ждут Рё и отец, этот страх смягчался. Даже Рё, будучи маленьким ребенком, принял свою смерть. Ту смерть, которой она не смогла умереть вместо него… Мысль о том, что он может с нетерпением ждать ее, порождала даже желание уйти к нему как можно быстрее. Ведь кто, кроме нее, мог позаботиться о нем? Бессмысленное лечение принесло ему столько боли, а она за это так и не извинилась перед ним. Она хотела сделать хотя бы это.

Видя ее отношение к ребенку, Кидо впервые серьезно подумал о разводе. Очевидно, что семейная жизнь стала для нее источником стресса. Каори по-прежнему была для него близким человеком, и он подумал, что если бы она начала заново рядом с каким-нибудь другим мужчиной, то, возможно, смогла бы вернуть себе спокойствие, которое было в ней раньше.

Он не мог найти никаких признаков, что она любит его. Да и задавая себе самому вопрос о том, любит ли он ее, затруднялся найти ответ. Но он не мог однозначно сказать и того, что не любит ее.

После десяти лет супружеской жизни их отношения стали постепенно разваливаться без каких-либо сильных ссор, Кидо все время думал о том, как они могли бы все исправить. За последние несколько месяцев они ни разу не прикоснулись друг к другу и, словно чужие люди, внимательно держали физическую дистанцию, чтобы даже случайно не столкнуться.

Каори, очевидно, тоже пыталась сдержаться от выяснения отношений.

Она следила за собой, чтобы в разговоре с мужем не допустить эмоциональных всплесков, однако когда она ругала сына, то становилась все более злой. Прожив вместе десять лет, он никогда еще не видел ее такой.

Да и сам Сота, что, впрочем, было нормальным для взросления ребенка, чем строже приказывала ему мама, тем сильнее противился. Отношения между матерью и сыном, как порочный круг, становились все хуже.

Кидо сказал об этом Каори очень аккуратно, ведь он опасался, что и без того трещащие по швам отношения между ним и женой могут в любой момент рухнуть. Он утешал Соту, пока тот принимал ванну и готовился ко сну, обнимал его и слушал все, что тот хотел рассказать, но при этом раздражался от собственного поведения, ведь он словно продолжал закрывать глаза на проблему. Его поведение было далеко от образа того отца, каким он стремился стать.

Кидо понимал, что причина, почему так подавленно себя чувствует жена, заключается в нем. Однако каждый раз, когда он пытался нащупать основной повод ее раздражения, на поверхности которого были лишь нелепые подозрения в супружеской неверности, что-то останавливало его. И он продолжал заниматься поисками Икса, что стало уже своего рода хобби для него, сбегая от собственных реальных проблем.

Если бы все это касалось лишь отношений между супругами, он бы не тревожился так сильно. Однако разлад между родителями оказывал отрицательное влияние на ребенка, и ему больше всего хотелось избежать этого. Принять такую ситуацию он никак не мог.

У Кидо не было особой теории по воспитанию детей, но он очень надеялся, что Сота никогда не усомнится, что вырос, окруженный любовью родителей. И его жена, вероятно, думала так же.

Сота никогда не перечил отцу. Кидо ненавидел притворную доброту, с которой обращался к сыну, но в результате родилась иллюзия, что между ним и сыном сложились особые доверительные отношения. Однако, как только Каори уехала, Сота мог сорваться лишь на том, кто остался, и выплеснуть все разочарование на него.

Кидо должен был бы это предвидеть, но в ответ на сопротивление Соты вскипел так, что уже не мог себя контролировать, поэтому бросил в него носки, которые тот отказывался надевать, а затем, положив руку на голову сына, громко крикнул: «Хватит уже истерик!»

Хотя он не просто положил руку на голову. Этот жест должен был заставить ребенка слушаться, поэтому он, скорее, грубо схватил его. А в следующее мгновение отдернул руку, словно бессознательно пытаясь скрыть, что только что натворил. Сота испугался и перестал плакать. Кидо посмотрел на свою руку, которой только что в порыве ярости сжимал сына. Сила, которая была в этой руке, содержала все то, что он всегда так настойчиво отвергал в насилии.

У него было чувство, будто в глубине души лопнуло что-то ужасно грязное. Когда Кидо отошел от сына, Сота, всхлипывая, с красным лицом, надевал носки. Кидо обнимал его, пока тот не успокоился. После этого он, не говоря ни слова, отвез его в детский сад. И как только ребенок скрылся за дверьми сада, он почувствовал себя жалким, съедаемым угрызениями совести.

Каждый раз, когда Кидо в бракоразводных процессах сталкивался с трагическими случаями жестокого обращения с детьми, с одной стороны, он жалел детей, с другой — сочувствовал людям, которые родились и жили в условиях, сделавших их такими. При этом он был уверен, что сам принадлежит к другой категории людей.

Но теперь он впервые подумал, что будь его жизнь более несчастной, то, может быть, и он был тем самым отцом, который бьет своего ребенка. Представляя это, он терял веру в того человека, каким являлся. Даже то, что после всего он обнял и успокоил Соту, было стандартным поведением обидчиков в домашнем насилии, у которых после стадии насилия следует стадия примирения.

Посматривая на часы, Кидо немного ускорил шаг.

Работы осужденных на смертную казнь на удивление отличались разнообразием форм. Ни одна не повторяла какую-либо другую: рисунки-иллюстрации, покадровая история в виде манги, изображения водопадов и карпов, напоминавшие наброски для татуировок, репродукции известных картин, сюрреалистические живописные работы, таблица ингредиентов мисо-супа, подаваемого в тюрьме на завтрак, обед и ужин.

Несмотря на разницу в уровне мастерства, в некоторых работах просматривался талант. Возможно, это было связано с тем, что на предложение участвовать в выставке откликнулись наиболее творческие личности из числа смертников.

И хотя часть работ явно свидетельствовала о том, что они написаны совершенно в ином месте, отличном от обычной жизни, от других так веяло теплом и красотой, что сложно было поверить, чтобы такие работы родились в тюремных стенах.

Среди картин заключенных, признавших свою вину, было несколько работ, осуждающих жестокость системы смертной казни, но было и немало на свободные темы, которые просто захотелось изобразить автору: птицы, цветы, кошки.

Несмотря на все сомнения, касающиеся того, стоит ли зацикливаться на первой пришедшей в голову идее, Кидо все равно продолжал размышлять о том, что осужденные «рекламируют» в своих работах.

Как ни странно, на удивление мало авторов отрицали совершенное преступление. Они не говорили, что этого не делали, они отчаянно кричали: «Мы не те, кто мог бы подобное совершить». Словно бы отстаивали не свои действия, а факт собственного существования. Ведь государственная машина собиралась положить ему конец.

Осужденные, которые рисовали такие очаровательные картины, что было сложно поверить, что это сделал человек, совершивший тяжкое преступление, казалось, пытаются сохранить следы своего существования, привязав их к чему-то иному, нежели физическое тело, которое вот-вот будет уничтожено. Это была «неожиданная сторона» тех, кто вскоре будет полностью стерт из этого мира, когда в исполнение приведут смертный приговор. Если человеческая личность может быть разделена на части, то, возможно, именно эту сторону своей личности — существование себя как жертвы — они отчаянно «рекламировали» из глубин страха перед надвигающейся смертью.

Несмотря на поиски, Кидо не удалось найти в интернете фотографии Макото Хары, но по рекомендации Сугино он связался непосредственно с Кадосаки, и, по ее словам, сын внешне совсем не был похож на отца.

Когда они беседовали с ней по телефону, он уточнил, в какой тюрьме содержался Хара, и был поражен ее ответом.

— В тюрьме Йокогамы.

— Что? В Йокогаме?

— Да, вы ведь неподалеку живете?

— Да, рядом. Просто…

Это была та же тюрьма, в которой отбывал срок Омиура. С одной стороны, ничего странного в этом не было, ведь тюрьма Йокогамы была одной из немногих в Токийском округе, которая принимала осужденных класса «В». Но с другой, это наталкивало на мысль, что Омиура и Хара могли знать друг друга. Поэтому промелькнувшая догадка, которую Кидо до настоящего момента отгонял от себя, стала казаться чуть более правдоподобной, что вызвало в нем еще большее замешательство.

Кидо предполагал, что Икс был сыном Кэнкити Кобаяси. Иными словами, он был настоящим Макото Харой, а человек, пойманный за регулярное воровство в магазине, поменялся с ним семейным реестром при посредничестве Омиуры.

Когда Кидо по телефону сообщил об этом Кадосаки, она лишь воскликнула: «Как же так?!» — и больше не сказала ни слова.

— Если Икс является сыном Кэнкити Кобаяси, становится очевидным, почему он хотел изменить свое прошлое. Жить сыном человека, который совершил такое преступление… Думаю, это ужасно тяжело.

— Постойте… Вы это на полном серьезе?

— Да.

— Не слишком ли поспешный вывод? Я не успеваю за вашими размышлениями.

— В любом случае… Икс — вылитый Кэнкити Кобаяси.

— И это все?

— А еще очень похож стиль рисунка. Я просто ахнул. Неужели такие способности тоже передаются генетически?

— Как-то неубедительно.

— Макото Хара, когда он сидел в тюрьме, рассказывал что-нибудь о своем отце?

— Нет, ни слова.

— А о том, что занимался боксом?

— Немного. Сказал со смехом, что от всех этих ударов поглупел.

— А какой у этого человека был рост?

— Рост? Около ста семидесяти сантиметров, думаю.

— Высоковат. Вы, случайно, не увлекаетесь боксом?

— Нет.

— Макото Хара выступал в легчайшем весе. Значит, у него вес был пятьдесят два — пятьдесят три килограмма.

— Как мало. Меньше, чем у меня…

— Рост Икса был сто шестьдесят три сантиметра, для такого роста почти идеально.

Кадосаки снова замолчала, обдумывая сказанное, и наконец продолжила:

— Но психиатр Хары утверждал, что причиной клептомании могли стать занятия боксом. Хотя, конечно, и не без влияния отца обошлось.

— Полиция никогда не проверяла его личность? Может, фотографии в водительских правах?

— Думаю, у него не было прав. Он же был бездомным.

— Ясно…

— У него было расстройство развития. Он говорит, что из-за бокса не мог больше делать даже математические подсчеты. Но психиатр предполагал, что это случилось еще до бокса…

— …

— Если, как вы говорите, Икс и есть настоящий Макото Хара… то это ведь просто ужасно. Выходит, что из-за ненависти к собственному прошлому он обманом поменялся с умственно отсталым бездомным записями в семейном реестре?

— Может быть, не обманом? Ваш клиент ведь понимал, что Макото Хара — это сын Кэнкити Кобаяси.

— Он говорил, что да. Но действительно ли он понимал или нет — я не знаю. Он на все, как правило, отвечал да. Разве можно обманывать такого человека?

— Может, деньги?

— Возможно, и деньги. Но не думаю, что ему передали крупную сумму.

— Скорее всего.

Кадосаки была права. Если Икс и правда был сыном Кэнкити Кобаяси, он действительно всем сердцем должен был стремиться к тому, чтобы избавиться от своего прошлого. Но тот факт, что он переложил свою судьбу на другого человека, вызывал неприятие. Тем более взвалить это на человека, который не мог трезво оценивать происходящее.

Кидо перестал понимать, каким человеком был Икс. В то же время Кидо перестал понимать и себя самого.

В ходе расследования, которое началось с сочувствия к судьбе Риэ, Кидо надеялся, что Икс окажется порядочным человеком, пусть и со сложной судьбой, но заслуживающим ее любви. В противном случае жизнь Риэ, оставшейся матерью-одиночкой, была бы непрекращающейся чередой несчастий.

Однако Кидо, вероятно, также чувствовал определенную зависть к Иксу, который смог отказаться от своего прошлого и начать жизнь заново. Иначе было бы сложно объяснить, почему его так интересует этот человек. Разве это не нормальное желание человека, которому дана всего лишь одна жизнь и судьба, — попробовать прожить какую-то иную жизнь? Для этого не обязательно разочаровываться в своем настоящем. Однако мало у кого хватает безрассудства, чтобы принять решение и воплотить это желание в жизнь, поэтому оно и остается лишь несбыточной мечтой. Будучи дзайнити, Кидо сочувствовал людям, оказавшимся в ситуации, в которой они вынуждены были скрывать свою личность; он очень надеялся, что Икс был человеком, достойным любви такой женщины, как Риэ.

После встречи с Омиурой Кидо стал серьезно размышлять над вероятностью того, что Икс мог и правда оказаться опасным преступником, хотя до этого предположения Кёити казались ему бредом. И ему пришлось признать, что он все больше укрепляется в мысли, что ассоциировать себя с Иксом было неверно.

С тех пор как он стал подозревать, что Икс может быть сыном Кэнкити Кобаяси, он с новой силой стал сопереживать этому человеку. То, что выпало на его долю, не было результатом его ошибок, а чем-то вроде судьбы. Как ни странно, сочувствие к испытаниям Икса принесло Кидо некоторое облегчение его собственных переживаний.

Поэтому, когда Кадосаки сказала о том, что с бродягой поступили ужасно, Кидо почувствовал какое-то смутное уныние. А затем попытался трезво посмотреть на себя и решил, что с ним самим что-то не так.

Как только Кидо открыл стеклянную дверь, молодые люди, один из которых тренировался на ринге, а два в зале, посмотрели на него и позвали директора из офиса, расположенного в глубине зала.

Вышедший мужчина выглядел примерно на пятьдесят лет, со здоровым цветом лица, в черном тренировочном костюме. Это был президент клуба Косугэ, с которым Кидо общался по электронной почте. Он поприветствовал Кидо и улыбнулся.

Раньше в этом здании, как прочитал Кидо, был мясоперерабатывающий цех. С высокого потолка беспорядочно свисали люминесцентные лампы; стоило поднять на них глаза, как они слепили, но для такой большой площади ламп не хватало, поэтому в зале была полутьма.

Кидо прошел между несколькими висящими черно-красными мешками для битья вслед за директором клуба вглубь зала.

Играла музыка в стиле техно, каждые три минуты включался звуковой сигнал. На всех четырех стенах висели постеры таких известных боев, как «Майк Тайсон против Эвандера Холифилда», а также показательных матчей, которые устраивал этот боксерский клуб. В одном углу были вывешены чемпионские пояса участников клуба, памятные фотографии основателя, цитаты его речей, протоколы ежедневных тренировок. Такого Кидо прежде не видел.

В кабинете Кидо ждал бывший профессиональный боксер, который тренировался с Макото Харой в прошлом. Протянув визитную карточку, он представился Янагисавой. По его словам, он был чуть старше Хары, а теперь, когда уже ушел из спорта, занимался в районе Кинситё продажей рыболовных снастей в магазине.

Кидо вкратце рассказал, что его привело сегодня в клуб, повторив уже написанное прежде, а затем показал им фотографию Икса и спросил:

— Это Макото Хара?

И директор клуба, и Янагисава, бросив взгляд на фотографию, кивнули.

— Да, это Макото.

— Вы в этом уверены? — переспросил Кидо.

— Да, узнав, что вы сегодня приедете, мы откопали несколько старых фотографий. Вот, смотрите, это же он.

Косугэ показал Кидо фотографию Макото Хары, который позировал в красных боксерских перчатках и в боксерской стойке. Тогда он меньше весил, но это, несомненно, был Икс.

Не находя слов, Кидо смотрел на фотографию и думал о том, что он наконец добрался до истины. Дрожь пробежала по его плечам, затем по спине, перекинулась на руки и ноги, будто судорожно искала путь.

Судя по всему, догадка на выставке работ осужденных, подсказанная интуицией, о том, что Икс — сын Кэнкити Кобаяси, его не обманула. Будь она неверной, ему оставалось бы только вздохнуть о неудаче, но теперь он в оцепенении осознавал невероятность происходящего.

— Почему погиб Макото? — спросил Косугэ, чтобы прервать молчание Кидо. Очнувшись от своих мыслей, он поднял глаза на Косугэ.

— Работал на лесозаготовках, погиб в результате инцидента на рабочем месте, — объяснил Кидо, не вдаваясь в подробности.

Косугэ слушал его, скрестив руки на груди и полуоткрыв рот. Янагисава тоже то и дело поддакивал, при этом подбородок его сморщивался, делаясь похожим на косточку соленой сливы.

— С какого времени он стал ходить в этот клуб?

— Весной 1995 года. Я это хорошо помню, ведь накануне случилось крупное землетрясение в Кобэ, а вслед и теракт Аум Синрикё[13].

— Понятно… в тот год, значит.

— Сначала про него поговаривали, что он один из сбежавших адептов Аум Синрикё, — сказал с усмешкой Янагисава.

Поймав недоуменный взгляд Кидо, Косугэ поспешно добавил:

— Все дело в том, что Макото никому о себе не рассказывал. У него был особенный взгляд, будто было что скрывать. Он был чувствительным человеком, с трудом общался с окружающими, а еще в нем была словно какая-то сжатая пружина внутри.

— Судя по фотографии, у него вполне добрый взгляд.

— Он изменился по сравнению с тем временем, что занимался у нас. Может, обрел свое счастье, когда женился?

— Да, судя по всему, — ответил Кидо искренне и кивнул.

— Когда занимался боксом, вот таким был, — добавил Косугэ, кивнув на старую фотографию Макото Хары. И правда, казалось, что это взгляд совсем другого человека.

— Ну, он был внимательным, хорошим человеком. Да и взгляд его, не пугающий звериный взгляд, просто, как бы это сказать…

— Он был зорким.

— Да, проницательным. Все же бокс — это парная игра, важно, с каким отношением ты стоишь перед лицом противника. От этого зависит, получится у тебя или нет.

— Понятно. А почему он начал заниматься боксом? С самого начала хотел стать профессиональным боксером?

— Сначала, кажется, его случайно прибило к нам. Я тогда стоял у входа в кабинет и наблюдал за тренировками, он вдруг вошел. Я до сих пор хорошо помню этот момент.

Кажется, точно так же Макото Хара неожиданно появился в магазине канцелярии Риэ. В мыслях Кидо эти два события слились в одно. Возможно, это было характерно для Хары — с осторожностью соприкасаться с остальными фрагментами этого мира.

— И со временем у него проклюнулся талант?

— Да, именно так. Он ничего не знал о боксе, но у него были отличные рефлексы, и он быстро запоминал. А еще он отдавался тренировкам так, словно это единственное, что у него было. А в боксе вот это самое важное.

С этими словами Косугэ сжал кулак и выставленным большим пальцем несколько раз постучал по груди. Кулак был сжат не сильно, но Кидо почувствовал, что в его очертаниях есть какая-то сила, отличающая его от руки обычного человека.

— Он тогда и сам это решил, да и я рекомендовал. Пройти сертификацию, чтобы стать профессионалом. Тогда и Янагисава вкалывал изо всех сил, чтобы стать профессиональным боксером.

— Немного людей стремятся в профессиональный бокс?

— Сейчас мало. В нашем клубе восемьдесят ребят, но почти все любители. Включая женский бокс. Сложно прокормиться, когда ты профессионально занимаешься боксом. А те, кто хочет заниматься серьезно, начинают искать в интернете, какой клуб перспективнее, и идут туда. Маленькому клубу в жилом квартале сложно…

— Понятно. И сколько на круг выходит? Извините, спрашиваю из любопытства.

— При вступлении в клуб десять тысяч иен. Верхний потолок ежемесячной оплаты устанавливает ассоциация — двенадцать тысяч. Кроме того, спортсмены должны заказать капы, купить перчатки, разные мелкие расходы. Не так много, ведь в этом спорте нет инвентаря.

— Я думаю, господин адвокат спрашивал про заработки? — посмотрев на Кидо, добавил с улыбкой Янагисава. А затем, увидев недоумение в лице Косугэ, ответил на этот вопрос сам: — Больших боев примерно три в год. В бою с четырьмя раундами получаешь шестьдесят тысяч, с шестью раундами — сто тысяч. Прокормить себя на эти деньги невозможно. К тому же платят не наличными, а дают билеты на матчи. Для ребят вроде Макото — без знакомых — это было нелегко.

— Значит, все подрабатывают?

— Да. Как правило, в ресторанах. Например, Макото работал в китайском ресторане.

Кидо не записывал на диктофон, но делал пометки в записной книжке.

— А когда проходишь сертификацию, нужно предъявлять удостоверение личности?

— Для сертификации не нужно, но при получении лицензии необходима справка о регистрации или выписка из семейного реестра.

Отвечая на вопрос Кидо, Косугэ через плечо оглянулся на стажера, который выполнял упражнение «бой с тенью». Кидо тоже перевел взгляд на него. Молодой человек лет двадцати с волосами, разделенными на прямой пробор. Оставшись один на квадратном ринге, он наносил удар за ударом по невидимому противнику. Словно пытаясь увернуться от ударов, он постоянно переступал с ноги на ногу, раскачиваясь влево-вправо. Удары попадали в тело противника, которого у него пока не было, парень был отгорожен от будущего клеткой настоящего.

Кидо подумал, что и Макото Хара когда-то в одиночестве продолжал заниматься в этом полутемном спортзале.

— А, простите, — сказал Косугэ, повернувшись к нему.

И Кидо наконец улучил момент задать тот самый вопрос, который его больше всего волновал:

— Вы знаете, кто был отцом Хары?

Бросив взгляд на Янагисаву, Косугэ ответил:

— Да, мы слышали.

— И когда вы узнали об этом?

— Перед тем как дебютировать на профессиональном ринге, он пришел ко мне за советом, что хочет выбрать себе псевдоним для выступлений. Я согласился. Бокс вообще-то не такой яркий вид спорта по сравнению с кикбоксингом или боями без правил. Для бокса важно, чтобы имя запомнили зрители, и я предложил придумать что-то очень яркое. Но он сказал, что ему, наоборот, нужно простое и незатейливое имя.

— Он объяснил причину?

— Тогда он ничего не сказал, я уже позже только узнал. После того как он победил на турнире для новичков Восточной Японии.

— Понятно.

— Ну… я, конечно же, удивился. Но родители — это одно дело, а дети — совсем другое. Я подбодрил его, сказал, что это только его жизнь и все зависит лишь от его усилий.

— Он тогда что-нибудь рассказывал о своем прошлом?

— Дайте подумать… После того громкого дела он какое-то время жил с матерью в семье младшей сестры матери и ее мужа. Сначала они по-доброму их встретили, но вскоре дядя стал шпынять свояченицу. Защищая мать Макото, сестра встряла между ней и мужем, в результате впала в депрессию, и вскоре мать с мальчиком ушли оттуда.

— Ужасно…

— После этого мать оставила его в приюте, где он и прожил до окончания средней школы. В школе ему тоже пришлось тяжело… постоянные издевательства.

— Но ведь он уже сменил фамилию с Кобаяси на Хара к тому времени?

— Первая школа, в которую он перевелся, была неподалеку от прежнего дома, поэтому о том, кто он, сразу же стало известно. Отец Макото ведь убил мальчишку по возрасту чуть старше, чем собственный сын. Одноклассники ненавидели его, ведь его отец был убийцей. В той школе, в которую он ходил, живя в приюте, уже никто не знал, кто он такой. Но у него к этому времени стал скрытный характер, и вроде как его травили из-за этого.

— В старших классах он не учился?

— Он перевелся в вечернюю школу, но, по его рассказам, сразу же бросил. А затем ушел и из детского дома и, пока не пришел к нам, в течение двух-трех лет бродяжничал. Он не вдавался в подробности, но, думаю, несовершеннолетнему пришлось хлебнуть лиха. У него не было регистрации, он был выброшен на улицу совершенно один, ужасная судьба.

— Когда в исполнение привели смертный приговор для Кэнкити Кобаяси, в 1993 году, Макото было восемнадцать лет. Это как раз в то самое время?

— Макото до смерти ненавидел своего отца. Он был тихим парнем, однако стоило ему заговорить о том, что он родился у такого человека, у него появлялось на лице страшное выражение, будто он одержимый, он дрожал. Его взгляд становился таким острым, вот-вот пронзит тебя насквозь… Он говорил, что с убитым мальчиком они когда-то вместе играли. Наверное, эта мысль все время преследовала его.

— А он ходил в тюрьму к отцу?

— Нет. Я слышал, что нет. По словам Макото, от отца приходили письма, в которых тот писал, как раскаивается, какую вину чувствует, но все они были о том, как страдает он сам, а извинения перед жертвами были лишь формальными. А еще он писал, что просит сына не забывать о том хорошем, что было в их жизни.

Кидо вздохнул, вспомнив те безмятежные картины, нарисованные в тюрьме.

— Он был хорошим отцом для Макото до того преступления?

— Не знаю. После всего, что случилось, меняется и отношение к воспоминаниям… Но в любом случае он никогда не говорил, что хотел бы, чтобы отец остался жив. А что у него было на душе, я не знаю.

— Да… понимаю вас.

— Он пришел сюда спустя два года после казни отца. Наверное, наблюдая, как сверстники поступают в университеты, начинают работать, он захотел тоже какую-то цель в жизни.

Кидо кивнул в знак того, что понимает, о чем речь.

Косугэ вновь обернулся к рингу и сказал:

— Прошу меня простить. Я ненадолго. Сейчас вернусь. А вы пока можете задавать вопросы Янагисаве. Если интересно, можете прогуляться по залу.

С этими словами Косугэ быстро выскочил из кабинета. Кидо, разумеется, согласился, встал и поклонился.

Кондиционер то включался, то выключался. Когда Кидо вновь сел на место, почувствовал, какой холодный воздух внизу. Он понял, что прошло уже больше часа.

Янагисава, который остался в кабинете вместе с Кидо, несколько секунд смотрел, как Косугэ принимает лапами удары стажера, а затем, прищурившись, сказал:

— Директор однажды прочитал нравоучение Макото.

Повернувшись к Янагисаве лицом, Кидо переспросил:

— Нравоучение?

Он сказал это таким небрежным тоном, будто бы говорил с человеком одного возраста с собой.

— У Макото был талант. Не знаю, достаточно ли этого было, чтобы стать чемпионом, но он был гораздо лучше меня. Поскольку мы выступали в разных весовых категориях, делить было нечего, поэтому мы были дружны с ним.

— Понятно.

— Профессиональную сертификацию он сдал с первого раза. Все до этого момента шло хорошо. Потом он выиграл турнир новичков Восточной Японии и внезапно оказался в центре внимания. В финальном бою он нокаутировал противника. Тогда еще не было интернета, поэтому он не был настолько известен. Но накануне боя за титул чемпиона Японии среди новичков он сказал Косугэ, что снимается с участия. Он тогда еще моего совета попросил.

— Понятно. А под каким именем он выступал?

— Кацутоси Огата. Имя Кацутоси пишется такими же иероглифами, что и слово «победа». Мы тогда закрыли глаза и наобум открыли первую попавшуюся страницу в телефонном справочнике.

— Так и определились с псевдонимом? — с улыбкой переспросил Кидо.

— Да, именно. Мы выбрали, ведь слово «победа» должно было принести ему удачу. Мы тогда еще смеялись, ведь если бы он победил, то во фразе «Победа Кацутоси» два раза пришлось писать одни и те же иероглифы. Но потом он пожалел об этом.

Кидо уже больше года занимался делом Макото Хары, но только сейчас представил себе, что тот мог смеяться до встречи с Риэ. Ему показалось, что именно в этот момент пустая оболочка из записей и домыслов о нем вдруг, наконец, наполнилась жизненной силой.

— Хара-сан часто смеялся?

— Да нет, не особо. Он не был мрачным парнем, просто был неразговорчивым. Поэтому, посмотрев на его фотографию с женой, я подумал, что он выглядит совсем другим человеком. С возрастом его лицо стало мягче. Хорошо, что у него была такая жизнь.

— Да, понимаю.

— И… о чем это я? А, точно, возвращаясь к прежнему разговору… Директор его тогда спросил, почему он отказывается от участия в бою за титул чемпиона. И он впервые рассказал о своем отце.

— Кто-то из мира бокса узнал о его прошлом?

— Нет… Думаю, его не столько беспокоило, что его узнают, сколько заслуживает ли он победы.

— Вот как…

— Жаль было его. Он начал заниматься боксом, потому что не хотел больше жить в тени, а в самый ответственный момент… Думаю, он боялся того, что его будут травить. В этом нет сомнений, но не только это. Мне кажется, он чувствовал вину перед тем соседским мальчиком, которого убили.

— Ясно.

— Знаете, бывает расстройство гендерной идентичности. Когда у человека тело и внутренний мир просто не подходят друг другу. У Макото было что-то вроде этого. Словно бы его запихнули внутрь какого-то отвратительного плюшевого костюма, и теперь ему всю жизнь из него не вылезти.

— Вы имеете в виду… что на него всю жизнь смотрели как на сына человека, приговоренного к смертной казни?

— И это тоже. Но он часто говорил о своей внешности. Что один в один похож на отца.

— А… это правда.

— Поэтому он говорил, что, стоит ему подумать, что в его жилах течет кровь отца, ему хочется разодрать тело и выбраться из него, настолько это отвратительно. Когда ты так ненавидишь собственное тело, то и сексом с понравившейся девчонкой не захочешь заниматься. Поэтому, когда он у нас тут тренировался, оставался девственником.

Не зная, что сказать, Кидо опустил голову и несколько раз кивнул. Он смотрел на свои руки и ноги, лишь они были в поле зрения. Он подумал, что это должно быть очень мучительно — испытывать такие адовы страдания, когда твое собственное тело, твое последнее пристанище, причиняет боль. И что это за жизнь, когда ты понимаешь, что не имеешь права любить и быть любимым.

— Люди ведь часто говорят, что кто-то похож на отца или на мать. А он этого делать не мог. Ведь то, что он похож на отца, значило, что он не имеет права на существование в этом мире. Его тело и внутренний мир просто не соответствовали друг другу. Он боялся, что его тело может сойти с ума и выйти из-под его контроля. Ведь именно об этом ему и говорили одноклассники, которые издевались на ним. Обычному человеку, как бы он ни рассердился, вряд ли придет в голову кого-то убить, верно? Но он боялся: а вдруг он тоже кого-нибудь убьет? Поэтому он хотел, чтобы его тело били. Если его не били, если он не преодолевал себя на тренировках, он страдал. Он говорил, что хочет с помощью бокса научиться контролировать импульсы гнева в себе.

— Это было его движущей силой?

— По его словам, да. Я пытался поддержать его, говорил, что никогда не слышал, чтобы в одной семье в двух поколениях были убийцы. Ну, надо мной в детстве тоже издевались одноклассники, как и над ним, думаю, причина в этом. Когда тебя лупят каждый день, чтобы принять эту действительность, нужно представить, что это делаешь ты сам или что происходящее неизбежно.

— Я могу вспомнить ситуации, когда причиняют сами себе боль, чтобы справиться с самоотрицанием. Это случается, например, с подростками.

— Да, да. Но, мне кажется, Косугэ, наверное, до конца не понял, что хотел сказать Макото. Он думал, что Макото мучает себя, чтобы искупить грех отца, и довольно жестко сказал, что это бред. Сколько бы ты ни страдал, нельзя вернуть жизнь убитому. Это ничем не отличается от всего того, что писал отец в письмах, не больше, чем самоудовлетворение от демонстрации страданий. Но Макото никогда не имел этого в виду. Мне так кажется. А наш директор по-своему беспокоился за Макото, он сердился, ведь уже столько было преодолено, и теперь он от всего отказывался. В конце концов директор сказал: «Слушай, твоя жизнь — это твоя жизнь, и, если ты действительно так мучаешься, съезди к родным погибших. И тогда кто бы что ни сказал, если семья признает твое право на свою собственную жизнь, то ты сможешь жить дальше с гордо поднятой головой».

Кидо бросил беглый взгляд на ринг, где стоял Косугэ. У убитого директора строительной компании, кажется, были живы родители и младший брат.

— Жаль Макото, — сказал Янагисава с беспомощным выражением и на некоторое время замолчал, о чем-то размышляя.

— Мы тогда частенько бегали вместе по утрам. Здесь, по округе. Как-то раз, когда он уже должен был решить, что делать с выступлением на турнире, я пригласил его на пробежку. Мы добежали до парка неподалеку, как я заметил, что он вдруг начал отставать. Я оглянулся назад, вижу, что он просто остановился… Потом он упал на колени, будто его все силы покинули. И когда я подошел спросить, что случилось, он упал прямо лицом на землю и начал плакать. Прямо посреди этого большого парка. Уткнулся лицом в грязь и зарыдал. А было так холодно. Около нуля.

— Понятно…

Представив себе эту сцену, Кидо почувствовал, как что-то в груди сжалось. Вероятно, тот самый парк, мимо которого он сегодня проходил по пути от станции.

— И тогда я ему сказал, что ему совершенно не обязательно к ним ходить. Несмотря на слова директора, ему совсем не стоит чувствовать ответственность. К тому же… это наверняка только насыплет соли на их раны.

Кидо никак не отреагировал на эти слова, только нахмурился. Затем, выдержав паузу, он спросил:

— И что в результате? Он ездил к ним?

— Нет… После этого с ним случился несчастный случай.

— «Несчастный случай»?

— Выпал с балкона. С шестого этажа своего дома. Тяжелые травмы, множественные переломы. Выжил только благодаря тому, что упал на крышу велосипедной парковки.

— И правда, несчастный… — Кидо запнулся и не закончил вопроса. Янагисава догадался о том, что тот пытается спросить.

— Макото говорил, что это случилось по недосмотру. Он особенно не помнил, что произошло. Ну, взрослый мужчина вряд ли случайно выпадет с балкона. Там же и перила есть. Но я не думаю, что он хотел умереть. Мне кажется, он уже перестал понимать, что к чему, и ему просто хотелось от всего убежать. Понятно, что после такой травмы ему пришлось отказаться от турнира, но он выглядел так, будто может вздохнуть теперь с облегчением.

— А что тогда сказал ваш директор?

— Он тоже был в шоке. Ведь в нашем клубе уже давно не появлялись профессионалы. Макото извинился, но после выписки из больницы просто исчез. Наш директор очень себя винил в этом. Сейчас он уже восстановился, но тогда у него была настоящая депрессия. Видели, как он резко сейчас сбежал? Наверное, ему до сих пор тяжело все это вспоминать.

Кидо снова посмотрел на Косугэ, и ему стало жаль его.

— Директор во что бы то ни стало хотел сделать из Макото чемпиона. У Макото была непростая жизнь, он хотел изменить ее. Чтобы у него уверенность появилась.

— Понимаю.

— Но Макото не хотел быть чемпионом. Он просто хотел быть нормальным человеком… Он просто хотел жить нормальной, спокойной жизнью. Скучной жизнью, на которую никто не обратит внимания. В глубине души он надеялся на это. Это правда… Но он знал, как старается директор сделать из него чемпиона, ему от этого, должно быть, было тяжело.

Кидо записал в блокноте: «Нормальный человек», а после некоторое время смотрел на эту фразу. Отбросив все то, что обычно назойливо прилипает к этой банальной фразе, Кидо попытался посмотреть на то сильное желание, которое Макото вкладывал в нее.

Он смотрел на эти два слова так долго, что уже перестал понимать, что они означают, после чего задал Янагисаве еще один вопрос:

— Вы с тех пор больше с ним не встречались?

— Верно.

— Когда это было?

— Думаю… в 1998 году.

— А потом вы больше ничего о нем не слышали?

— Ничего.

Кидо кивнул, чтобы привести мысли в порядок, и начал заполнять свои обрывочные записи. Осталось еще девять лет жизни Макото — с момента его исчезновения из боксерского клуба до появления в городе S под именем Дайскэ Танигути.

Когда Кидо наконец поднял голову, Янагисава спросил:

— А можно вопрос?

— Да, конечно.

— Это было самоубийство?

Зрачки Кидо на мгновение расширились, но вслед он несколько раз покачал головой:

— Насколько я знаю, нет.

— Правда? Хорошо… Когда я услышал, что к нам специально приезжает адвокат, у меня возникло плохое предчувствие.

Кидо засомневался, а не стоит ли рассказать ему подробности, но потом решил, что лучше сменить тему. Янагисава, кажется, понял это и воздержался от дальнейших расспросов. Чтобы поставить точку в разговоре, он спросил:

— Макото после этого еще занимался боксом?

— Кажется, нет.

— Да? Понятно.

Янагисава потянулся к фотографии Макото Хары и Риэ на столе, чтобы взглянуть на нее еще раз.

— Жаль, что он умер таким молодым… но я рад, что в конце концов он был счастлив.

Кидо не был уверен, обращался ли Янагисава к нему или к фотографии, но все равно ответил:

— Согласен с вами. Я думаю, что он был счастлив.

— Он так волновался, что может причинить кому-нибудь вред, но он до самого конца этого избежал. Мне бы хотелось сказать ему: «А я говорил тебе это…» Столько всего, о чем бы я хотел с ним сейчас поговорить. Думаю, и наш директор тоже…

Хотя Кидо все еще беспокоился за настоящего Дайскэ Танигути, в тот момент он искренне согласился с Янагисавой. После чего коротко сказал:

— Понимаю.

Кидо почувствовал, как Макото Хара, забытый и в течение какого-то времени почти прекративший свое существование, вновь появляется в тексте на экране компьютера и обретает конкретные черты. Будучи юристом, он привык описывать произошедшее и людей, с ним связанных, при помощи слов, однако в отличие от документов, которые он предоставлял в суде, сейчас от него не требовалось намеренно сокращать написанное, поэтому он вносил все, даже мельчайшие подробности. Словно бы преданный член семьи покойного, который пытается после кремации собрать как можно больше праха того, кого когда-то любил.

Когда Макото Хара физически еще существовал в этом мире, его прошлое было предано забвению. Хотя, возможно, Хара намеренно пытался стереть его. Ведь для него, живущего в настоящем, прошлое было тяжким бременем, словно кандалы сковывающим его… Однако раз его физическая оболочка исчезла из этого мира, а женщина, любившая его, была готова все понять, не стоило ли теперь восстановить все, что касалось его и его прошлого…

Кидо не был уверен, следует ли называть человека, прошлое которого он воссоздает, Макото Харой. Прежде ему не давало покоя, что вся доступная информация представляет собой лишь обрывки, а теперь он чувствовал, как в такт с рождением образа Макото Хары и он сам собирает части себя воедино, постепенно становясь целостной личностью.

Кидо устал от размышлений и почти машинально включил телевизор. На экране появилась студия, в которой ведущие довольно открыто, что было редкостью для телевидения последних лет, осуждали ксенофобию, вспоминая события давнего прошлого — корейскую резню после Великого землетрясения в Канто.

Это землетрясение произошло девяносто лет назад, в 1923 году. Хотя от мысли, что до столетия с момента этой трагедии еще десять лет, Кидо почему-то стало неприятно.

Все говорили о будущем землетрясении в Нанкайском желобе и крупномасштабном землетрясении в столичном округе как о доказанном факте. Кто-то возвещал, что оно положит Японии конец, но когда это произойдет, не знал никто. В районе, где они жили, были опасения не только по поводу обрушения зданий, но и ущерба от возможного цунами. Вероятно, находясь дома на девятом этаже, они могли бы спастись, но Кидо иногда думал: а что, если в этот момент они окажутся с Сотой в парке «Ямасита»? Вряд ли им хватит времени убежать.

Наверное, после такого землетрясения будут огромные разрушения в городе. А вдруг через десять лет, как раз когда исполнится сто лет после Великого землетрясения Канто, и правда появятся идиоты, которые всерьез поверят лозунгам «Смерть корейцам!», пусть сейчас это скорее напоминает хайп или антистресс. Но ведь эти люди, движимые страхом, могут прийти к Кидо и его семье, чтобы убить их.

И тогда уже будет неважно, что он адвокат, отец, любитель музыки или просто хороший человек, — все это станет неважным. Хотя, вероятно, все это как свидетельство его удачливости в жизни будет еще больше разжигать их ненависть.

Горько усмехнувшись силе собственного воображения, Кидо попытался стереть эти мысли, но, несмотря на все попытки улыбнуться, напряженные губы лишь дрожали. Ему попадались на глаза материалы о Великом землетрясении в Канто, одних только задокументированных в суде случаев убийства корейцев было пятьдесят три, а, по данным Министерства юстиции Японии того времени, число погибших составило двести тридцать три человека. Было несколько теорий произошедшего, но, скорее всего, количество умерших было в два раза больше. К тому же погибли и китайцы. Их убивали так зверски, что от одного описания подкатывала тошнота и невольно возникал вопрос: зачем они это делали?

Представив такое количество жестоко убитых, он кожей почувствовал холод людей, лишенных жизни. Он чувствовал, что эти люди — его соотечественники. Он вспомнил, когда скоропостижно скончался его товарищ, с которым они в свое время проходили вместе юридическую практику, и после поминок он возвращался на синкансэне домой, тогда его охватило чувство глубокой тревоги. Это давление, которое пыталось разрушить территорию его «я», без чьего-либо разрешения занявшее ее с самого рождения. Сейчас он, как один из дзайнити, тоже испытывает чувства жертвы. Но в то же самое время, являясь гражданином Японии, он должен взять на себя историческую ответственность виновника.

Когда Кидо рассказал Накаките, единственному, с кем он делился подробностями этого дела в своей конторе, что полагается не на Кёити, а на Мисудзу в вопросе поиска Дайскэ, тот недоверчиво покачал головой.

— Мне кажется, это опрометчиво. Она ведь его бывшая, верно? Что ты будешь делать, если выяснится, что она преследует его? Может, Дайскэ Танигути исчез, чтобы сбежать от нее? Судя по тому, что она рассказывала, можно предположить, что у него испортились отношения с семьей, после чего он отказался от своего семейного реестра… Но вдруг она наговорила всяких выдумок, чтобы просто выследить его?

Услышав подобное неожиданное предположение, Кидо замолчал. Он не хотел верить, что Мисудзу способна на такое, но и парировать ему было нечем, у его выводов и правда не было доказательств. Слова Накакиты бросили мрачную тень на те впечатления от личности Мисудзу, которые жили в сердце Кидо в течение года.

Никто не может узнать «настоящего прошлого» другого человека. Где и что делает этот человек, когда ты его не видишь. Хотя нет… Даже когда ты видишь этого человека, разве можно понять, каковы его истинные чувства? Ведь само предположение того, что ты можешь это понять, является не иначе, чем проявлением собственной гордыни.

Когда Кидо собирался вернуться к рабочему столу, Накакита вдруг спросил у него:

— Вы в порядке, Кидо-сан?

Это было удивительным: вслед за женой подобный вопрос задал и Накакита.

— Откуда такой вопрос? — переспросил Кидо и улыбнулся.

В крыле с ресторанами во всех заведениях были ужасно длинные очереди, и только в пивном ресторане на седьмом этаже, предлагающем сорта пива со всего мира, можно было найти столик. Проверив, что в меню есть что-то и для детей, они решили остановиться на нем.

Им повезло: столик, к которому их провела официантка, оказался около окна. Любуясь пейзажем токийских улиц под голубым небом и императорским дворцом вдалеке, Кидо подумал, что вид отсюда вполне впечатляет, поэтому и хорошо, что они не пошли на башню «Скайтри».

Когда они наконец уселись за столик, все трое вздохнули с облегчением. После поездки на электричках и полуторачасовой прогулки ощущалась приятная усталость.

В ресторане было оживленно: семьи и парочки, под влиянием алкоголя посетители говорили громко. Даже если бы Сота не смог усидеть на месте, в такой атмосфере он вряд ли бы кому помешал.

Для Соты заказали детский комплексный обед — с котлетой в качестве горячего и апельсиновый сок, а для взрослых — салат и жареные ребрышки. Кидо взял светлое пиво Chimay, Каори — какой-то редкий немецкий пилснер, название которого они не смогли даже прочитать.

Напитки принесли сразу же, все трое выпили. Кидо залпом выпил треть бокала, после чего сделал глубокий выдох, будто бы погрузился в горячую ванну. Фруктовая горчинка пива ощущалась на языке.

— Когда редко пьешь, пиво кажется вкуснее, — сказал Кидо.

Выпив еще треть стакана, Кидо еле сдержал зевок.

Подражая своему отцу, Сота глотнул сока и тоже сказал:

— А… Когда редко пьешь, сок кажется вкуснее.

А затем радостно рассмеялся. Кидо и Каори засмеялись вместе с ним.

— Хочешь попробовать? Тоже довольно вкусно, — сказала Каори и протянула свой бокал. Кидо сделал глоток и, распробовав послевкусие, согласился с ней:

— И правда. Легко пьется.

Принесли салат, после долгого ожидания, наконец, и ребрышки, однако самого основного — детского обеда — так и не было. Они попытались накормить Соту мясом с ребрышек, но он, только попробовав, отложил вилку с мясом на тарелку и сказал, что слишком остро.

— Мама, можно поиграть в телефоне?

Неохотно Каори достала телефон и включила игру-головоломку, которая нравилась Соте.

Кидо уже почти допил второй бокал пива. Заедая его мясом, он чувствовал, как разливается хмель и улучшается настроение.

— Я сейчас вернусь, — произнесла Каори, вставая с места. Казалось, что на мгновение она засомневалась, что делать с телефоном, но потом оставила его в руках сына.

— Что-то они задержали твой обед, — сказал Кидо сыну, а затем вспомнил ту ночь зимой, больше года назад, после первой встречи с Кёити Танигути в Сибуе. Он думал, какое же сильное ощущение счастья тогда испытал, когда укладывал Соту спать в своей комнате, а потом понял, что именно в этот момент счастлив.

«Интересно, а есть ли где-то человек, который хотел бы отказаться от своей жизни, а я бы смог прожить ее лучше? А если бы я передал свою жизнь такому человеку, смог бы он провести остаток жизни лучше меня? Ведь Макото Хара смог прожить чужое будущее гораздо прекраснее, чем смог бы сам Дайскэ…»

Он еще раз задумался над значением слов «обычная жизнь», которые были мечтой Макото Хары. А еще о том, что это понятие может принести человеку и боль, и успокоение.

Кидо посмотрел вниз, Сота указательным пальчиком ловко водил по экрану телефона. Он подумал, что и внешностью, и характером он похож на него самого в детстве. Интересно, с точки зрения естественного отбора лучше, чтобы ребенок был похож на родителей? Если дети похожи на родителей, значит ли это, что родители, видя в них свое отражение, будут с большей любовью воспитывать их?

Однако, вспомнив многочисленные примеры, когда приемные родители с любовью воспитывают детей, он отказался от своего предположения. Это правда, он радовался тому, что сын похож на него, но это не значило, что в будущем это не создаст проблем для Соты.

Кидо думал о том, что должен жить правильно. А потом вдруг представил, что ему нужно было бы отдать сына, и почувствовал, как от этой мысли сердце рвется на части.

«После этого меня бы мучили угрызения совести. Как это было с Дайскэ Танигути… А если бы это был не Макото Хара, а кто-то другой, смог бы он тоже сделать эту жизнь такой же счастливой?»

Кидо допил пиво — на дне уже не оставалось пузырьков — и закусил губу. Он чувствовал сильную привязанность к своей жизни. Он представил: а если бы он родился Макото Харой, а потом получил такую жизнь, как у него, Акиры Кидо, то, наверное, он был бы сильно впечатлен. На мгновение он вообразил, что получил эту жизнь от чужого человека, и теперь нужно прожить ее как будто с самого начала…

— Пап, а моя еда?

— Как-то они долго. Я сейчас напомню.

Кидо остановил официантку, которая быстро шла с пустыми стаканами, и еще раз попросил поторопиться.

Вдруг он вспомнил, что так и не нашел ответа на вопрос Соты о том, почему Нарцисс превратился в цветок. Сота и сам забыл об этом, но раз уже это пришло на ум, Кидо оставил напоминание для себя в телефоне, чтобы поискать ответ.

Луч солнечного света, упавший через иллюминатор с южной стороны, ослепил Кидо. Подъехал стюард с напитками, закрыв его тележкой от света. Кидо заказал кофе. Сняв пластиковую крышку, он сделал небольшой глоток, вдыхая кофейный аромат, а затем снова посмотрел в окно на голубое небо и чуть дрожащие крылья самолета, после чего вернулся к своим размышлениям.

Как и предполагало название книги «Метаморфозы», она содержала всевозможные истории о превращениях. Но на детский вопрос Соты «Почему Нарцисс превратился в цветок?» Кидо так и не нашел ответа.

Кидо вспомнил несчастного бога Фаэтона, который, потеряв управление блестящей солнечной колесницей своего отца Гелиоса, понесся к Земле и сжег бы дотла весь мир, если бы Юпитер не пронзил его молнией. Его сестры, гелиады, дочери солнца, стенали и горевали о его смерти, пока их слезы не превратились в янтарь, а они сами не стали деревьями.

Был еще герой Актеон, который случайно стал свидетелем купания лесной богини Артемиды, за что богиня в гневе превратила его в оленя, которого потом, не узнав хозяина, загрызли собственные собаки.

Дафна, не зная о любви Аполлона, спасалась от его преследования после того, как тот был поражен стрелой Купидона, она возненавидела собственную красоту и была превращена в лавровое дерево…

Мифы без остановки крутились в голове, то всплывая в памяти, то вновь исчезая, а между тем Кидо думал не только о Харе, но и обо всех людях, кто обменялся семейными реестрами через Омиуру. Возможно, кого-то к этому привела трагическая ситуация, кто-то был загнан в тупик, кто-то был вынужден превратиться в другого человека против своего желания. И в результате кто-то обрел любовь и счастье, а кто-то испытал еще большее отчаяние.

Изменение взглядов Риэ в немалой степени было связано со страстью Юто к литературе.

Она попробовала прочитать рассказ Рюноскэ Акутагавы «Парк Асакуса», о котором он говорил ей тогда в парке, расположенном вокруг кургана, и глубоко задумалась над прочитанным. Текст был похож на сценарий для какого-то короткометражного фильма. Сюрреалистическое содержание: словно кто-то записал на бумаге тревожный сон, в котором вывеска почему-то превращалась в «человека-сэндвич», круглый почтовый ящик становился прозрачным, и поэтому письма внутри можно было разглядеть, — для Риэ, которая не была ярым книгочеем, было недоступным для понимания.

Однако общая канва истории о мальчике лет двенадцати-тринадцати, который повсюду ищет своего отца, потерянного в токийском районе Асакуса, привлекла ее внимание.

В финале мальчик садится возле большого каменного фонаря «и начинает плакать, закрыв руками лицо». Человек в «маске, закрывающей рот», с улыбкой, «в которой чувствовался дурной умысел», которого после исчезновения отца мальчик принял за отца, и правда превращается в его папу.

Риэ не могла понять общий смысл этой истории. Но на сцене, где плачет мальчик, она и сама расплакалась. Скорее, это было не сострадание герою, она просто представила, как Юто может сочувствовать ему, читая эти строки. Последнее время он не жаловался на то, что ему тяжело или одиноко, но это вовсе не означало, что он не чувствует этого.

Что ее удивило, так это то, что рассказ он прочитал до того, как она сообщила, что отец на самом деле не был Дайскэ Танигути.

Было ли это простым совпадением? Или он и сам что-то почувствовал, а она просто об этом не знала?

С какими чувствами он читал эту книгу?

От внезапной фразы «Поспеши. Поспеши. Никто не знает, когда придет смерть» у Риэ перехватило дыхание. К тому же Юто рассказал ей тогда лишь о странном общении мальчика с тигровой лилией, не словом не упомянув, что эта история о разлуке с отцом. Но он, должно быть, хотел, чтобы она знала, что он читал этот рассказ.

Хотя Риэ не понимала само произведение, попытка сына вот таким опосредованным путем поделиться с ней своими эмоциональными переживаниями помогла ей лучше, чем прежде, понять, что за человек ее сын. По крайней мере, она почувствовала глубину его внутреннего мира. Они каждый день виделись лицом к лицу, а именно благодаря книге она смогла приблизиться к его сердцу, что было удивительным.

Риэ всегда восхищали люди, которые много читают, однако, к сожалению, ни один из ее мужей не обладал таким качеством. То есть Юто не унаследовал это ни от отца, ни от матери, а сам по себе стал таким. Причина этого, вероятно, крылась в ситуации, в которой он оказался. Риэ казалось это прекрасным, словно цветок вдруг распустился среди камней.

Юто почти не разговаривал с семьей, но, судя по всему, постоянно что-то писал в блокноте. Риэ, разумеется, было интересно, что там, но она боялась, что попытка заглянуть в блокнот может нанести непоправимый ущерб его доверию к ней, и решила никогда не прикасаться к нему.

Вскоре выяснилось, что и без того, чтобы тайком подсматривать, она сможет прикоснуться к тому, что он пытается выразить.

Предыдущей осенью хайку, которое Юто представил в качестве задания на летние каникулы, получило главный приз в категории среди учеников средних школ на всеяпонском конкурсе, проводимом одной из газет.

Поскольку Юто ничего не рассказывал, Риэ узнала об этом гораздо позже, когда заметила трофей с его именем в углу его комнаты.

Он сочинил такое хайку:

Риэ не разбиралась в том, как сочинять хайку, поэтому не могла оценить его. Но все же ей сложно было поверить, что это написал Юто. Потом с большой неохотой он показал ей комментарии жюри, среди прочего была и критика за «излишнюю вычурность», но в то же время были неожиданные похвалы «раннего таланта». Под заголовком «Комментарии лауреата» были приведены слова Юто:

«В парке около кургана на дереве сакуры присохла пустая скорлупа цикады.

На верхних ветвях пело множество цикад.

Я прислушался, кто же из поющих цикад скинул свою оболочку. А потом представил, как, должно быть, звучит для пустой скорлупки голос цикады, которая находилась в ней под землей семь лет.

Внимательно присмотревшись к трещине вдоль спины на скорлупе, я подумал, что она напоминает эфы на деке скрипки. Тогда мне показалось, что и пустая скорлупка звучит как музыкальный инструмент, и я придумал хайку».

Юто не упоминал о смерти своего брата или отца. И все же Риэ знала, что дерево сакуры, о котором он говорит, должно быть, то самое, которое тогда выбрал ее муж. Ей было неизвестно, и правда ли он прошлым летом один ездил в парк, расположенный вокруг кургана, и пережил такое впечатление, или это был плод его воображения, но в любом случае она представила, как ее мальчик стоит один у дерева и, слушая пение цикад, смотрит на пустую скорлупку, и не могла остановить слез. Она не знала, есть ли у него этот самый «ранний талант», но теперь она впервые поняла, каким утешением стала для него литература. Она бы не смогла додуматься или порекомендовать ему это, этот способ преодоления жизненных испытаний он нашел для себя сам.

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru