Уильям Хоуп Ходжсон 
Карнакки - охотник за привидениями

- Alex1979. OCR &amp; ReadCheck - Estel22. http://www.oldmaglib.com
«Уильям Хоуп Ходжсон "Карнакки - охотник за привидениями"»: Вече; Москва; 2009
ISBN ISBN 978-5-9533-4370-1
Аннотация

Странные вещи происходят в старой доброй Англии. С кровати таинственным образом оказываются сдернуты все простыни и без всякой причины хлопает дверь, кровь капает с потолка или раздается леденящий душу свист. Что это, чья-то злая шутка или проделки потусторонних сил? Разобраться во всем этом под силу лишь сыщику Томасу Карнакки — профессиональному охотнику за привидениями.
Уильям Хоуп Ходжсон (1877–1918) — известный британский автор, чьи романы и рассказы в жанрах мистики, ужасов и фантастики еще при жизни писателя снискали широкую популярность среди читателей.

Уильям Хоуп Ходжсон
«Карнакки — охотник за привидениями»

Невидимая тварь, или Странная история Горестного кинжала семейства Джарноков

Карнакки только что возвратился в Чейни Вок, Челси. Я узнал об этом интересном факте из немногословной почтовой открытки, требовавшей, чтобы я явился в дом № 472 не позже семи часов того же самого дня.
Мистер Карнакки, насколько было известно мне и всем прочим членам узкого кружка его друзей, провел в Кенте последние три недели; однако о том, что происходило там с ним, мы не имели ни малейшего представления. Карнакки всегда был человеком скрытным и немногословным и отверзал свои уста только, когда был готов к этому. Когда он достигал этой стадии, я и еще трое его друзей, Джессоп, Аркрайт и Тейлор, получали открытку или телеграмму с приглашением. Отказавшихся без особой причины среди нас, как правило, не бывало, поскольку после весьма удовлетворительного обеда Карнакки устраивался поудобнее в своем просторном кресле и начинал рассказывать. И что это были за рассказы! Повествования, истинные от первого до последнего слова и при этом полные странных и загадочных событий, захватывавшие слушателей от самого начала и по окончании погружавшие в глубокую задумчивость. Когда он смолкал, мы безмолвно обменивались с ним рукопожатием, вываливались на темную улицу и, пугаясь собственных теней, торопились по домам.
И в тот самый вечер я явился к нему первым и застал Карнакки за чтением газеты с трубкой в руках. Поднявшись, он крепко пожал мою руку, указал на кресло и вновь сел, так и не произнеся ни слова. Мне не приводилось встречать человека столь любезного и лаконичного, как он. Я, со своей стороны, молчал. Я слишком хорошо знал Карнакки, чтобы беспокоить его расспросами или разговорами о погоде, а потому уселся и достал сигареты. По одному подошли и все остальные, после чего мы провели за обедом полный уюта и довольства час.
После завершения обеда Карнакки самым удобным образом устроился в своем просторном кресле, набил поплотнее трубку, и какое-то время просто дымил, не отводя глаз от огня. Все остальные также устроились поуютнее, каждый на собственный манер. Наконец Карнакки заговорил, приступая без всяких преамбул и предисловий к своему рассказу, которого мы ожидали.
— Я только что вернулся из Южного Кента, из поместья сэра Альфреда Джарнока в Бертонтри, — начал он, не отводя глаз от огня. — В последнее время там происходили необычайнейшие события, и старший сын сэра Альфреда, мистер Джордж Джарнок, телеграммой вызвал меня посмотреть, нельзя ли как-то исправить ситуацию. Словом, я отправился в путь. Явившись в поместье, я обнаружил там старинную часовню, известную как место явления привидений. Как я понял, хозяева даже гордились ею, однако вдруг, в самое последнее время привидение сделалось опасным, и даже смертельно опасным, поскольку дворецкий получил в часовне рану от странного старинного кинжала. Считалось, что с кинжалом этим и связана творящаяся в часовне чертовщина. Во всяком случае, в семье всегда полагали, что кинжал поразит любого врага, который осмелится вступить в часовню после наступления ночи. Однако, конечно, предание это воспринималось легкомысленно — как и большинство историй с привидениями. Тем не менее, казалось странным, что в старинной истории вещь действовала сама по себе или в руке некоего невидимки. Так, во всяком случае, считали все в доме, когда я появился и начал разбираться в положении дел.
Естественно, в первую очередь мне следовало удостовериться в том, что в данной истории не принимает участия человеческая рука, и мне удалось сделать это куда более легко, чем я мог предположить, поскольку дворецкий получил рану в присутствии других находившихся в часовне людей и при полном освещении. Удар был нанесен прямо при свидетелях, и никто не мог объяснить, как это могло случиться, даже сам раненый. Причем в удар была вложена огромная сила, так как дворецкий отлетел к стене часовни, будто его лягнул конь. К счастью, его рана оказалась не смертельной, и к тому времени, когда я оказался в поместье, он уже достаточно поправился, чтобы разговаривать со мной. Тем не менее, полученная от него информация ничем не могла помочь мне. Он приблизился к алтарю, чтобы погасить свечи, и в этот самый момент подвергся нападению. Дворецкий ничего не видел и не слышал, только получил сильнейший удар, отбросивший его к стене.
Я был весьма озадачен, однако не мог прийти к определенному выводу до завершения обследования часовни. Она оказалась небольшой и чрезвычайно древней. Стены ее очень толсты, и попасть в часовню можно только через одну-единственную дверь, связывающую ее с замком, причем ключ от нее сэр Джарнок держал при себе, не доверяя дворецкому. Часовня имеет удлиненную форму, и перед алтарем находится обычная ограда. В полу часовни устроены два погребения; однако солея свободна, и на ней находятся лишь высокие подсвечники и ограда, за которой располагается ничем не покрытый мраморный алтарь, на обоих краях которого стоит по подсвечнику. Над алтарем и подвешен этот самый горестный кинжал, каковое название он носил в течение прошедших пяти столетий. Протянув руку, я снял кинжал, чтобы рассмотреть его. Обоюдоострый клинок дюймов десяти длиной, будучи шириной в два дюйма у основания, сужается к острию. Ножны снабжены любопытным перекрестием, которое, учитывая то, что они на три четверти прикрывают рукоятку кинжала, превращают его в некое подобие креста. О том, что подобная форма выбрана не случайно, свидетельствует выгравированное с одной стороны изображение распятого Христа. На другой стороне латинская надпись: «Мне отмщение, и Аз воздам». Странное и несколько жутковатое смешение идей. На лезвии кинжала выгравировано старинными английскими буквами: «Я внемлю. Я ударяю». На яблоке рукояти глубокими линиями изображен Пентакль — пятиконечная звезда.
Теперь вы располагаете достаточным описанием оружия, которое в течение пяти или даже более столетий считалось способным по собственной воле или в руке невидимого духа нанести убийственный удар любому врагу семейства Джарноков, которому случиться войти в капеллу после наступления ночи. Более того, могу сказать вам, что прежде чем оставить капеллу, я получил верные основания, чтобы увериться в том, что в древней истории кроется куда больше правды, чем это может представиться здравомыслящему человеку.
Однако, следуя своему обыкновению, я старался относиться ко всему без предвзятого мнения, и потому продолжил изучение капеллы, простукав и обследовав ее стены и пол, не исключая оба старинных надгробия, и к вечеру пришел к выводу, что вход и выход из нее был возможен лишь через ведущую в замок дверь, постоянно остававшуюся запертой. То есть, позвольте уточнить, это был единственный выход, доступный для материальных созданий. Впрочем, даже если бы я нашел какое-то другое отверстие, тайное или открытое, это немногим приблизило бы меня к разрешению тайны, так как дворецкий, как вы, конечно, помните, получил свое ранение в присутствии большинства членов семьи и многих слуг, и краткий опрос тех и других показал, что не одно видимое создание не смогло бы приблизиться к этому человеку так, чтобы его не заметил кто-либо из находившихся в капелле.
Такова, словом, была тайна, которой мне предстояло дать здравое и разумное объяснение!
От Томми, второго из сыновей, смышленого мальчика лет пятнадцати, я узнал новые подробности. Он видел, как был ранен дворецкий, или, точнее говоря, видел дворецкого в то мгновение, когда тому был нанесен удар. Он сказал мне, что если бы этого человека лягнул конь, то и в этом случае его не отбросило бы дальше или с большей силой. Все случилось, когда тот отправился гасить свечи на алтаре. Кинжал пронзил его насквозь, так что острие вышло за левым плечом, и с такой силой, что вызванному немедленно врачу пришлось извлекать оружие из кости — кинжал насквозь пробил лопатку. Таковую информацию я извлек из самого доктора, который, наряду со всеми остальными, находился в полном и несомненном недоумении — как и я сам, поскольку, казалось, остается только согласиться с тем, что некая невидимая тварь — создание, явившееся из потустороннего мира — едва ли не убило живого человека. И следовало ожидать продолжения. Мне предстояло собственными глазами увидеть чудо, происшедшее в нашем, так называемом прозаическом столетии. Да-да, собственными глазами! Как оказалось, мне пришлось ощутить воздействие сверхъестественных сил на самом себе!
В тот вечер я предложил сэру Джарноку (невысокому, морщинистому и нервному старику) провести ночь в капелле, постоянно приглядывая за кинжалом, однако он не стал даже слушать меня и поведал, что с того дня, как замок перешел к нему по наследству, у него вошло в обычай каждый вечер запирать дверь капеллы, чтобы никто по глупости или безрассудству не мог попасть в это опасное место. Тут, должен признаться, я некоторое время просто смотрел на него, называя в уме старой бабой; однако когда он заметил, что предосторожность его оправдала себя, о чем можно судить по нападению на дворецкого, мне нечего было сказать. Тем не менее, было странно, что человек двадцатого столетия может серьезно относиться к подобным разговорам.
Тем не менее, услышав от сэра Джарнока о предосторожности, заставлявшей его в течение многих лет запирать привидение по ночам, дабы оно не могло никому навредить, я не мог не отметить, что кинжал поразил не врага семейства, а верного и доверенного слугу, и что более того, нападение было совершено не во тьме, а когда капелла была ярко освещена.
На эти мои замечания старый джентльмен ответил несколько обеспокоенным тоном, что если в отношении освещения я, безусловно, прав, то на кого в этом мире и в наше время можно рассчитывать безо всяких сомнений?
— Тем не менее, сэр Джарнок, — возразил я, — у вас, конечно, нет никаких оснований подозревать своего дворецкого в том, что он является врагом семьи?
Я произнес эти слова наполовину шутливым тоном, однако он вполне серьезно ответил мне, что никогда не имел совершенно никаких причин не доверять Паркеру. После этого, с легким любезным поклоном, сославшись не подобающую возрасту усталость, он пожелал мне доброй ночи и отправился почивать, оставив по себе впечатление вежливого, но суеверного старого джентльмена.
Той ночью, когда я раздевался ко сну, меня осенила идея. Я подумал о том, что если я хочу добиться какого-либо прогресса в разрешении дела, то должен заручиться возможностью входить в капеллу и выходить из нее в любое время дня и ночи. А идея была такова: утром, когда мне передадут ключ, сделать с него отпечаток и изготовить дубликат. Таким образом я легко добьюсь поставленной цели и смогу беспрепятственно входить в капеллу после темноты и следить за Горестным кинжалом, не обижая сэра Джарнока нарушением давно соблюдавшихся им предосторожностей.
Утром я получил ключ у старого джентльмена и в его присутствии отпер капеллу. Потом я отправился в свою комнату за камерой и штативом, где и снял отпечаток, после чего, вернувшись с фотоаппаратом, возвратил ключ владельцу. Установив камеру в проходе между креслами, я сфотографировал солею, а потом сказал, что оставлю ее на этом месте, и сэр Джарнок проводил меня к выходу из капеллы и запер за нами дверь. Он сказал мне, что будет счастлив предоставить мне ключ всякий раз, когда я захочу посетить капеллу, но только не после наступления темноты, ибо не может допустить, чтобы еще один человек стал жертвой зачарованного кинжала.
Я отнес свою кассету в Бертонтри и отдал ее местному фотографу, сказав, чтобы он проявил единственную находившуюся в ней пластинку, но не печатал до особого моего распоряжения. Затем я принялся искать замочных дел мастера и, обнаружив такового, заказал ему сделать по оттиску ключ так быстро, как это возможно, поскольку он может потребоваться мне уже вечером. И когда я заглянул к нему в конце дня, работа, к моему удовлетворению, была уже выполнена.
Я вернулся в замок как раз к обеду, после которого, принеся соответствующие извинения, удалился в свою комнату. Оказавшись там, я извлек из-под кровати несколько отличных пластинчатых панцирей, которые позаимствовал из оружейной кладовой. Еще там была какая-то кольчужка с прикрывающим голову плетеным капюшоном. Я одел панцирь, а поверх его натянул кольчугу. Я не слишком разбираюсь в панцирях, но, судя по тому, что мне довелось узнать с тех пор, я нацепил на себя части двух различных боевых одеяний. Так или этак, но чувствовал я себя в них жутко. Однако, поскольку мой план требовал наличия на теле какой-то защиты, я постарался предпринять все возможные предосторожности. После этого я прикрыл свою броню халатом, опустил револьвер в один из боковых его карманов, а вспышку убрал в другой. Фонарь со шторкой остался у меня в руках.
Выйдя в коридор, я закрыл и запер дверь своей спальни, а после этого осторожно спустился к капелле, моля, чтобы никто не заметил меня по пути. Оказавшись у двери, я немедленно опробовал ключ и в следующее мгновение оказался в темной и тихой капелле, заперев за собой дверь.
Должен признаться, что чувствовал я себя не так чтобы уж очень. Стоять в полной тьме, не зная, приближается или нет к тебе невидимая тварь, не так уж приятно, как это может кое-кому показаться. Тем не менее, паниковать не было никакого смысла, поэтому я включил фонарь и начал обход.
Ничего неожиданного мне обнаружить не удалось. Кинжал безмятежно покоился на своем месте над алтарем, а вокруг было тихо, холодно и безмолвно. Затем я подошел к оставленной мной камере, извлек из оставленной под ней сумки кассету, вставил ее в камеру и взвел затвор. Сняв крышку с объектива, я приготовил вспышку и нажал на спуск. Ослепительно яркая вспышка вырвала из небытия весь интерьер капеллы, тут же скрывшийся из вида. После этого, пользуясь фонариком, я переставил кассету, чтобы в нужное мгновение располагать свежей пластинкой.
После этого я выключил фонарь и уселся на скамью, что оказалась рядом с камерой. Не знаю, чего я ждал, но мной владело ощущение, утверждающее, что нечто обязательно случится. Я словно был в этом уверен.
Миновал час… час, проведенный в абсолютном безмолвии. Я зверски замерз, поскольку во всей капелле не было ни батарей, ни печки, что я заметил еще во время обследования; так что в ней было столь же холодно, как в благословенной могиле. Ну, а к холоду в помещении добавлялись мои ощущения, как вы понимаете, отнюдь не согревавшие мою душу. И тут я с жуткой уверенностью ощутил, что по капелле передвигается нечто. Не то, чтобы я услышал что-то; нет, интуиция подсказывала мне, что во тьме шевелится неизвестная тварь. Буквально в одно мгновение я облился потом… холодным потом. Не слишком приятное ощущение, однако.
Внезапно я поднес прикрытые кольчугой руки к лицу. Я хотел спрятать его… то есть защитить. Мной владело жуткое чувство, утверждавшее, что надо мной во тьме парит нечто… парит и выжидает. Рассказывают, что сердце человека может расплавиться в груди! Мне казалось, что мое сердце превратилось в лужицу. Я закричал бы, если бы не было так страшно произнести звук. И тут, вдруг, я услышал звук. В конце прохода между скамьями что-то глухо лязгнуло, словно бы обутая в сталь пята ударила в каменный пол. Я сидел неподвижно, стараясь заставить себя не превратиться в жалкого труса. Я еще прикрывал лицо, однако мужество постепенно возвращалось ко мне. Усилием воли я заставил себя опустить руки и поднять лицо вверх, к нависшей надо мной тьме. Честно скажу вам, что в этот миг я понял, что лучше позволить твари, что бы она ни представляла собой, сразить меня насмерть, чем дать своей отваге сгнить на корню. Однако ничто не прикоснулось ко мне, и я несколько успокоился.
Смею сказать, прошла пара минут, и поодаль, возле солеи, вновь что-то лязгнуло, словно бронированная нога осторожно ступила на камень. Боже мой! Скажу вам, что я напрягся всем телом. И тут вдруг до меня донесся звук, который можно было принять за звяканье кинжала над алтарем. Мысль о том, что неодушевленный предмет может ожить и напасть на меня, просто не приходила мне в голову. Мне представлялось скорее некое протянувшее к нему лапу невидимое чудище из неведомого мира. Я вспомнил слова дворецкого о том, что удар кинжала был подобен удару конского копыта, и с этой мыслью потянулся к фонарю. Я оставил его на скамейке возле себя и немедленно включил свет, после чего повел лучом вдоль прохода, в котором не оказалось ничего, что могло бы испугать меня. Взад и вперед водил я полоской света, но так и не увидел ничего страшного. Ни передо мной, ни за мной, ни над головой, ни на полу, куда я светил, не было видно ничего такого, что могло бы объяснить озноб, пробиравший мое тело. Чтобы осветить капеллу я встал, однако, достав револьвер, отчаянным усилием воли я заставил себя выключить свет и сесть, вновь отдавшись наблюдению во тьме.
Кажется, таким образом прошло около получаса, и за все это время ни один звук не нарушил царившую в капелле тишину. Что касается состояния моего духа, могу сказать, что я несколько успокоился, что было глупо, поскольку тварь, делавшая капеллу опасной, все равно не была видна, сколь ни ярок был свет. А потом, уже сев, как я только что сказал, ожидать с револьвером в руке, и ощущая себя более в своей тарелке, я как будто бы кое-что услышал. Я вслушивался, как только мог, если такое возможно, и наконец уже мог почти поклясться, что кто-то шевелится у начала прохода, но настолько тихо, что все-таки в этом нельзя было испытывать уверенности. Потом мне снова показалось, что я услышал тот же самый звук, после чего воцарилось жуткое молчание, а потом он прозвучал снова, уже ближе ко мне, словно бы некто широкими и неслышными шагами приближался ко мне.
Я сидел напрягшись, не шевелясь, и слушал, пока поступь эта не стала доноситься ко мне со всех сторон, и все же не мог быть уверен, что действительно слышу ее. Тянулись долгие драгоценные минуты.
Спустя некоторое время, я, кажется, несколько успокоился, хотя помню, плечи мои ломило от того усилия, с которым я заставлял себя сидеть прямо. Имейте в виду, что страх так и не оставил меня, однако мне уже не казалось, что вот-вот придется сражаться ради спасения собственной души.
Хуже всего было то, что какое-то время я просто не мог толком ничего слышать: так барабанила в ушах кровь… жуткое, прямо скажу, чувство.
Значит, я сидел так и вслушивался, всем телом и душой, когда вдруг с жуткой уверенностью опять ощутил, что нечто движется в воздухе над моей головой. Чувство это сделалось настолько непреодолимым, что голову мою буквальным образом стиснуло. Паскудное, скажу вам, ощущение, тем более, когда оно вызывается подобным путем. Однако могу с удовлетворением сказать вам, что теперь я не прикрывал руками лицо. Если бы я позволил себе это, то просто вылетел бы из капеллы как пробка, но я оставался на месте и сидел, обливаясь холодным потом, а по спине и шее моей гулял холодок. И тут вдруг мне опять показалось, что я слышу этот странный и тихий шаг… огромные ноги, думалось мне, ступают по проходу между скамьями, и на этот раз они казались много ближе ко мне. А потом настал короткий и страшный миг тишины, и мной овладело ощущение, утверждавшее, что нечто парит надо мной или нагибается ко мне из прохода; и тогда сквозь грохот крови в ушах, до слуха моего донесся негромкий шум от того места, где стоял мой фотоаппарат — звук неприятный и скользкий, закончившийся резким стуком. Я держал фонарь наготове в левой руке и теперь отчаянным движением включил его и посветил прямо над своей головой, поскольку совершенно не сомневался в том, что надо мной находится нечто; однако надо мной ничего не оказалось, и я направил луч фонаря на камеру и далее по проходу, но и там ничего не было; после этого я принялся светить на все стены и углы капеллы, дергая пятно света то в ту, то в другую сторону, и все же ничего не заметив.
В то мгновение, когда я заметил, что над головой моей ничего не было, я вскочил на ноги и теперь заставил себя шагнуть по проходу в сторону алтаря. Я подумал, что следует увидеть, на месте ли находится кинжал. Совершая этот короткий путь, я постоянно оглядывался и светил лучом во все о стороны. Однако ничего необычайного мне заметить не удалось. Наконец я достиг ступеньки перед ограждением солеи и маленькими вратами и посветил фонарем на кинжал. «Да, — подумал я, — все в порядке». И словно повинуясь посторонней силе, я перегнулся через ограждение и поднял повыше фонарь. Догадка моя оказалась ошибочной. Кинжал исчез, и лишь ножны висели над алтарем. Повинуясь внезапной вспышке испуганного воображения, я представил себе, как оружие носится по всей капелле, словно повинуясь собственной воле, ибо владеющая им тварь остается невидимой для человеческого ока. Я поспешно повернулся налево, пытаясь заглянуть себе за спину и помогая зрению лучом фонаря.
И в то же самое мгновение я получил сильнейший удар в левую сторону груди, заставивший зазвенеть броню и отбросивший меня от ограды солеи вдоль прохода. Я упал на спину, однако мгновенно вскочил, невзирая на полный туман в голове, и бросился бежать к двери. Я склонил голову на бегу, прикрыл защищенными кольчугой руками лицо. Наткнувшись на камеру, я отбросил ее на скамьи, потом врезался в купель и отшатнулся назад. Наконец я оказался у двери и принялся в отчаянии нащупывать ключ в кармане моего халата. Обнаружив его, я принялся лихорадочно нащупывать замочную скважину. За спиной моей, согласно всему разумению, маячила немыслимая тварь. Наконец обнаружив скважину, я вставил ключ, повернул его, настежь распахнул дверь и вывалился в коридор. Захлопнув за собой дверь я навалился на нее всем телом, пока возился с ключом, на сей раз уже пытаясь запереть ее, и неверной походкой побрел — не пошел — к своей комнате.
Оказавшись у себя, я немного посидел, прежде чем нервы мои пришли в относительный порядок. А принявшись снимать броню, заметил, что и кольчуга, и пластина пробиты, и до меня вдруг дошло, что тварь метила в мое сердце.
Торопливо раздевшись, я обнаружил на своей груди царапину, давшую несколько капель крови, испачкавших мою рубашку… не более. Что бы случилось со мной, если бы я не надел эту броню!
В ту ночь я так и не заснул, но так и просидел на краю постели, погрузившись в размышления. Утром, когда стало вполне светло, я осторожно спустился к капелле, открыл дверь и заглянул внутрь, но хотя все помещение было залито лучами восходящего солнца, мне потребовалось колоссальное усилие воли, чтобы заставить себя войти.
После недолгой нерешительности я все-таки набрался необходимой отваги и направился к тому месту, куда упала моя камера. Матовое стекло оказалось разбитым, но во всем прочем она была невредимой. Я поставил ее там же, где она и стояла ночью, однако вынул отснятую кассету, отправив ее в один из боковых карманов и сожалея о том, что не вставил вторую в тот самый момент, когда услышал странные звуки возле солеи.
Наладив свою фотоаппаратуру, я подошел к солее, чтобы забрать фонарь и револьвер, выбитые у меня из рук неожиданным ударом. Фонарь безнадежно погнулся, но с пистолетом ничего не случилось. Сделав все это, я с истинной прытью выскочил из капеллы и запер за собой дверь. Признаюсь честно, что этим утром я не испытывал никакого желания называть сэра Альфреда старой бабой за меры, предпринятые им в отношении капеллы, и тут мне в голову внезапно пришла следующая мысль: а не знание ли о какой-то связанной с кинжалом трагедии заставляет его столь тщательно следить за тем, чтобы в капеллу никто не входил по ночам?
Я вернулся к себе в комнату, умылся, побрился и оделся, а потом спустился вниз и попросил исполнявшего обязанности дворецкого слугу подать мне сандвичей и чашку кофе.
Чуть погодя я уже самым быстрым шагом шел в Бертонтри, поскольку меня посетила идея, и я стремился как можно скорее опробовать ее. Я оказался там чуть раньше половины девятого и обнаружил, что местный фотограф еще не приступал к работе. Однако я не стал ждать и постучал; вскоре он появился в рубашке без сюртука, ясно было, что я оторвал его от завтрака. В нескольких словах я объяснил этому человеку, что мне немедленно нужна темная комната, и он тут же предоставил ее мне.
Я сразу занялся проявлением, но не отснятой пластинки, а той, которая оставалась в камере все время моего пребывания во тьме. Дело в том, что объектив при этом оставался открытым, и вся солея, находилась, так сказать, под наблюдением. Все ли вы знаете о моих экспериментах с фотографией в темноте… то есть в той темноте, какой она кажется человеческому взгляду? На мысль о таких экспериментах меня навели рентгеновские лучи, и в тот миг я испытывал еще не оформившуюся до конца надежду на то, что если в часовне находилось нематериальное создание, камера могла зафиксировать его изображение.
Поэтому я следил за воздействием проявителя на пластинку с самым неподдельным и глубоким интересом. Наконец я заметил проступившее на ней слабое черное пятно, следом за которым проявились другие — нечеткие и расплывчатые. Я поднес негатив к красной лампе. Пятна были разбросаны по всей пластинке, однако не складывались ни во что определенное, и, тем не менее, их появление весьма взволновало меня, и я вернул пластинку в проявитель. Несколько минут я наблюдал за ней, и раз или два извлекал из раствора, чтобы внимательнее рассмотреть, однако так и не смог понять, какие очертания принимает изображение, пока вдруг не заметил, что в одном из двух мест они как бы складываются в подобие кинжала, однако столь нечеткое, что в этом нельзя было испытывать. Тем не менее, сама идея, как вы можете представить, весьма взволновала меня. Я еще подержал пластинку в проявителе, а затем опустил ее в закрепитель и приступил к проявлению другой пластинки. Процесс пошел, как положено, и очень скоро я получил отменный негатив во всем аналогичный отснятому в предыдущий день — за исключением освещения. Я положил в закрепитель и эту пластинку, а потом быстро промыл обе и на десять или пятнадцать минут отправил в метиловый спирт, после чего отнес на кухню фотографа и просушил в печи.
Пока обе пластинки сохли, мы с фотографом отпечатали с увеличением изображение с отснятой мной при дневном свете пластинки. После этого мы поступили аналогичным образом с двумя только что проявленными мной и поскорее промыли и вынули отпечатки, так как меня не заботило их закрепление. Проделав это, я вынес отпечатки на дневной свет и тщательным образом обследовал их, начиная с того, на котором в нескольких местах как будто бы угадывались смутные очертания кинжала; впрочем, глядя на увеличенный отпечаток, я не ощущал особенной уверенности в том, что не дал излишней воли своему воображению, позволив ему создать очертания оружия из расплывчатых пятен. И с неким непонятным разочарованием я отложил снимок и принялся сравнивать два других.
Битую минуту я переводил взгляд с одного снимка на другой, не находя в них ни малейшего различия. И вдруг меня зацепило: таковое нашлось и на втором снимке кинжала не было в ножнах, хотя я был уверен в противоположном.
После этого я начал сравнивать два снимка уже другим способом, пользуясь штангенциркулем и вовсю напрягая внимание, и наконец обнаружил нечто, наполнившее меня волнением.
Заплатив фотографу, я взял три отпечатка под мышку, не дожидаясь, пока их упакуют, и поспешил назад в замок.
Оставив снимки у себя в комнате, я отправился на поиски сэра Альфреда, однако попавшийся мне навстречу мистер Джордж Джарнок сказал мне, что его отец чувствует себя слишком плохо, чтобы вставать, однако предпочтет, чтобы без него никто не входил в капеллу. Мистер Джордж принялся извиняться за, пожалуй, излишнюю осторожность отца; однако упомянул, что и до происшедшего несчастья отец всегда проявлял подобную предосторожность и держал ключ при себе, никогда не позволяя отпирать дверь, кроме тех случаев, когда капелла использовалась по своему прямому назначению. Как сказал мне с кривой улыбкой молодой человек, нападение на дворецкого явным образом оправдало суеверное отношение сэра Альфреда к капелле.
Расставшись с молодым человеком, я взял свою копию ключа и направился прямо в капеллу, а потом, не забыв запереть за собой дверь, погрузился в чрезвычайно интересные и весьма хитроумные эксперименты. Они оказались настолько успешными, что я вышел из капеллы уже в легкой степени лихорадочного возбуждения. Я спросил, где находится мистер Джордж Джарнок, и мне ответили, что он пребывает в утренней гостиной.
— Пойдемте со мной, — проговорил я, выковыряв его из кресла. — Мне нужна ваша помощь.
Он явно был озадачен, однако пошел со мной, задавая на ходу вопросы, отвечать на которые я отказался, попросив его подождать несколько минут.
Я привел его в оружейную комнату. Там я попросил его взять с одной стороны манекен, облаченный в полный панцирь, а сам взялся за него с другой стороны. Мистер Джарнок повиновался, не скрывая явного недоумения, и мы направились к двери капеллы. Увидев ее открытой, он еще более удивился, однако не стал ничего говорить, ожидая моих пояснений. Я запер за нами дверь капеллы, и мы пронесли облаченный в панцирь манекен к дверце на солее.
— Назад! — крикнул я, заметив, что он собирается открыть дверцу. — Боже милостивый, не надо этого делать!
— Что делать? — спросил он, отчасти испуганный, отчасти раздраженный моими словами и действиями.
— Станьте сейчас в сторонку и смотрите! — сказал я, и он выполнил мое распоряжение. Взявшись за манекен, я развернул его лицом к алтарю, оставив непосредственно возле дверцы. А потом, отступив в сторону, наклонил манекен вперед, так что он прикоснулся к раскрывшейся от этого дверце. И в этот же самый миг получил жестокий удар, отбросивший громыхнувшую доспехами по каменному полу фигуру на середину прохода.
— Боже мой! — проговорил Джарнок испуганным тоном. — Кинжал! Так, значит, Паркер получил рану подобным образом!
— Да, — ответил я, заметив, что мой помощник бросил быстрый взгляд в сторону двери; однако, следует по справедливости заметить, что он не стронулся с места ни на дюйм.
— А теперь подойдите поближе и посмотрите, как это было сделано, — сказал я, подводя его к поручню ограды. От стены, находившейся слева от алтаря, я опустил вниз длинный, украшенный любопытным орнаментом инструмент, несколько напоминавший короткое копье. Заостренный конец его я вставил в отверстие в левом столбике дверцы. После этого я потянул, и часть столба, находившаяся сверху от пола, наклонилась к солее, словно бы на шарнире. Она опускалась, оставив часть столбика стоящей. Когда подвижная часть опустилась еще ниже, часть пола отъехала в сторону, открывая длинную и узкую полость как раз по размеру столбика. Я опустил его в нишу, и что-то защелкнулось, задержав столб на месте. После этого я подошел к манекену и извлек из него кинжал. Взяв старый клинок, я поместил его рукоять в отверстие возле макушки столба, где он и остался стоять острием вверх. Потом я подошел к рычагу, и нажал еще раз, так что столб опустился примерно на фут к дну полости, также защелкнувшись там. Затем я убрал рычаг, и плита пола скользнула на место, закрывая столб и кинжал и ничем не отличаясь по виду от соседних плиток.
Потом я закрыл дверцу, и оба мы отступили вбок. Взяв похожий на копье рычаг, я толкнул дверцу так, что она отворилась. Раздался глухой удар, и что-то пропело в воздухе, ударившись о боковую стену капеллы. Это и был кинжал. После этого я показал молодому Джарноку, что часть столбика возвратилась на место, и он обрел тот же облик, что и правый столб дверцы.
— Вот та невидимая тварь, которая мечет кинжал! — проговорил я, похлопав по столбу. — Но кто, скажите на милость, настораживает этот капкан?
И я многозначительно посмотрел на молодого человека.
— Ключ есть только у моего отца, — ответил он. — Поэтому я не знаю, кто еще может воспользоваться им.
Я снова посмотрел на него.
— Послушайте-ка, мистер Джарнок, — произнес я, быть может, несколько более резким тоном, чем требовали мои слова. — Вы вполне уверены в том, что сэр Альфред находится… в здравом состоянии духа?
Он посмотрел на меня с легким испугом и после недолгой паузы, чуть покраснев, промолвил:
— Я… я не знаю.
— Будьте откровенны, — посоветовал я. — Неужели вы не замечали за ним каких-нибудь странностей? Не опасайтесь меня.
— Ну что ж, откровенно говоря, временами мне казалось, что он действительно вел себя несколько… странновато, — признал он, — но я всегда пытался замять подобные случаи, особенно в присутствии чужих людей. Все-таки он — мой отец.
Я кивнул.
— Вы совершенно правы; и, на мой взгляд, нет никакой необходимости поднимать скандал по этому поводу… тем не менее, что-то сделать необходимо — без особого шума. Мне придется сходить к вашему отцу и рассказать ему, что вы обнаружили составной столбик и я прикоснулся к нему.
Молодой Джарнок был весьма благодарен мне за совет и, с пылом пожав мне руку, взял мой ключ и направился прочь из капеллы. Вернулся он примерно через час, несколько побледнев, но во всем прочем внешне спокойным. Догадка моя оказалась справедливой. Действительно каждую ночь старый сэр Альфред настораживал этот капкан, узнав из какого-то старинного манускрипта о его существовании и устройстве. В прежние времена им пользовались для защиты золотых церковных сосудов, которые держали в потайной нише в задней части алтаря. Этой нишей сэр Альфред воспользовался для хранения драгоценностей своей жены, скончавшейся лет двенадцать назад… молодой Джарнок отмечал, что отец с той поры стал каким-то другим.
Я упомянул ему о собственном недоумении в отношении того, что механизм был приведен в действие перед службой, во время которой получил ранение дворецкий; поскольку, если я правильно все понял, сэр Альфред имел привычку каждый вечер заново готовить свою ловушку и разряжать ее по утрам еще до того, как кто-нибудь мог войти в капеллу. Мистер Джордж ответил мне, что его отец, должно быть, по забывчивость насторожил капкан слишком рано, и это привело к едва ли ставшей фатальной трагедии.
Вот, собственно, и все. Я не думаю, чтобы старый джентльмен действительно сошел с ума. Скорее причины всему нужно видеть в ипохондрии, постоянных размышлениях о смерти жены и в глубоком одиночестве. Молодой Джарнок рассказал мне, что отец его подчас проводил за молитвой в капелле часы за часами.
— Но вы так и не рассказали нам, каким образом вам удалось обнаружить секрет, — проговорил я от лица всех четверых.
— Ах, это! — произнес Карнакки. — Сравнивая фотоснимки, я обнаружил, что левый столбик у двери на снимке, полученном днем, кажется толще, чем на отснятом при свете вспышки. Это навело меня на мысль о том, что здесь следует поискать механическое устройство и не морочить себе голову никакими привидениями. Я принялся изучать столб и немедленно обнаружил причину. Это оказалось достаточно просто, как только я натолкнулся на правильный след.
— Кстати, — продолжил он, вставая и подходя к каминной доске, — возможно, вас заинтересует сам Горестный кинжал. Молодой Джарнок проявил любезность и подарил мне его в качестве маленькой памятки о приключении.
Карнакки передал кинжал нам и, пока мы разглядывали его, набил и раскурил свою трубку, не забыв предупредить нас между затяжками, чтобы мы ни в коем случае не предавали историю огласке.
— Видите ли, — сказал он, — мы с молодым Джарноком привели механизм в нерабочее состояние, и я увез с собой кинжал; так что всю историю можно спокойно замять, особенно потому, что дворецкий уже на ногах.
— Однако, — продолжил Карнакки с суровой улыбкой, — на мой взгляд, капелла не должна расстаться со своей репутацией опасного места… не правда ли? Такого, чтобы в нем можно было хранить драгоценности. Что касается старого сэра, я порекомендовал, чтобы к нему приставили надежного слугу. Это самое лучшее, что можно сделать в такой ситуации.
— Однако, Карнакки, вы еще не ответили на два вопроса, — заметил я. — Что, по вашему мнению, вызвало два металлических звука, которые вы слышали, находясь в темной капелле? И негромкие шаги вы считаете настоящими или порожденными вашей напряженной фантазией?
— Насчет звяканья не могу сказать ничего определенного, — ответил он. — Оно приводит в недоумение и меня самого. Могу только предположить, что это чуть подалась приводящая в движение столбик пружина. Поскольку к ней было приложено изрядное усилие, она действительно могла бы стать источником металлического звука. А всякий негромкий звук далеко слышен в полной темноте, когда посреди ночи ты думаешь о… привидениях. Надеюсь, вы согласитесь со мной?
— Да, — сказал я. — А как насчет прочих звуков?
— Ну, что ж, их можно объяснить тем же самым, то есть чрезвычайной тишиной. Это могли быть вполне обыкновенные звуки, которые при обычных условиях так и остались бы незамеченными… или порождения моей фантазии. Невозможно сказать. Что касается шелеста, я почти уверен в том, что его произвела соскользнувшая ножка треноги моего аппарата, и если она чуть поехала, то при этом могла свалиться и крышка объектива, которая, конечно, стукнулась бы при этом об пол. Во всяком случае, в таком объяснении я попытался уверить себя самого.
— А кинжал был на месте в ту ночь, когда вы впервые вошли в капеллу? — поинтересовался я.
— Нет, я принял крестообразные ножны за само оружие.
Я кивнул.
— А теперь, ребята, — проговорил Карнакки, — выметайтесь: я хочу спать.
Мы поднялись, обменялись с Карнакки рукопожатиями и вышли в ночь, направляясь каждый к своему дому; и по пути каждый из нас размышлял об услышанной странной истории, ибо воистину странна каждая подлинная повесть! Очень странна!

Врата Чудовища

Согласно обыкновению, получив от Карнакки открытку с приглашением явиться к обеду и выслушать новую историю, я поспешил явиться в дом № 427 по Чейни Вок и нашел, что трое других его приятелей, которых всегда приглашали на эти увлекательные встречи, уже собрались там. И по прошествии каких-то пяти минут Карнакки, Аркрайт, Джессоп, Тейлор и я уже приступили к всегда приятному занятию — обеду.
— Похоже, что на сей раз вы отсутствовали недолго, — заметил я, доедая суп и на мгновение позабыв о том, что Карнакки терпеть не может даже самых поверхностных расспросов на тему предстоящего рассказа — до тех пор, пока сам не приготовится к нему. Тогда он не будет цедить слова.
— Недолго, — бросил он короткую реплику; и я переменил тему, заметив, что покупаю очередное ружье, на каковую новость он отозвался вполне разумным кивком и улыбкой, в которой я усмотрел искреннее понимание предпринятой мной преднамеренной смены темы разговора.
Потом, когда обед завершился, Карнакки с трубкой в руке уютно устроился в своем объемистом кресле, и уже без всяких предисловий приступил к теме:
— Как недавно подметил Доджсон, я отсутствовал недолгое время и по вполне разумной причине — поездка моя оказалась на сей раз недалекой. Боюсь, что точный адрес мне не следует называть; однако место это находится менее чем в двадцати милях отсюда, и если переменить имя, истории это не испортит. И какой истории! Одной из наиболее странных среди тех, на которые мне когда-либо приходилось наталкиваться.
— Пару недель назад я получил письмо от человека, — назовем его Андерсоном, — попросившего меня о встрече. Я назначил ему время, и когда мой гость пришел, выяснилось, что он хочет, чтобы я провел расследование и выяснил, что можно сделать с застарелым — и слишком уж подлинным — случаем того, что по его определению называлось словом «наваждение». Он предоставил мне все необходимые подробности, и, поскольку случай явно собирался стать уникальным, я решил взяться за дело.
Через два дня, вечером, я подъехал к дому. Сооружение оказалось весьма старым и располагалось оно особняком, на собственных землях. Оказалось, что Андерсон оставил у дворецкого письмо с извинениями за собственное отсутствие, предоставляя тем самым дом в мое распоряжение, насколько это могло помочь моему расследованию. Дворецкий определенно знал цель моего визита, и я старательно порасспросил его за обедом, который пришлось вкушать в одиночестве. Этот старый и привилегированный слуга знал историю Серой комнаты во всех деталях.
От него я поподробнее узнал о двух вещах, о которых Андерсон упомянул мне лишь мимоходом. Во-первых, оказалось, что в середине ночи слышно, как дверь Серой комнаты распахивается и громко хлопает, причем даже в тех случаях, когда дворецкому точно известно о том, что она заперта и ключ от нее висит на кухне, вместе со всей связкой. Во-вторых, выяснилось, что постельное белье всякий раз оказывается сорванным с кровати и скомканным на полу в углу комнаты.
Однако старика-дворецкого смущала в первую очередь дверь. Много раз, по его собственным словам, он лежал, не смыкая глаз и сотрясаясь от страха, заслышав громкое хлопанье двери, гулко ударявшей раз за разом так, что уснуть было просто немыслимо.
От Андерсона я уже знал, что история комнаты уходит в прошлое более чем на сто пятьдесят лет. В ней задушили троих — одного из предков Андерсона, хозяина дома, и жену его вместе с ребенком. Факт этот действительно имел место, как мне удалось с большими трудами выяснить: поэтому, как вы можете представить себе, ощущая, что мне предстоит удивительное дело, после обеда я отправился наверх — взглянуть на Серую комнату.
Старик-дворецкий, которого звали Питером, пришел в изрядное волнение, услышав о моем намерении, и с великой торжественностью попытался заверить меня в том, что за те двадцать лет, что он работает в доме, никто и никогда не дерзал входить в эту комнату после наступления темноты. Он с отеческой заботой попросил меня подождать до утра, когда не будет настолько опасно, и когда сам он сможет сопровождать меня.
Я, конечно, ответил ему улыбкой и попросил не волноваться за меня. Пояснил, что просто осмотрюсь и, быть может, поставлю несколько печатей, и сказал, что беспокоиться не о чем, так как я человек привычный к подобного рода вещам. Но, услышав такие слова, он только покачал головой.
— Сэр, таких призраков, как у нас, на свете немного, — заверил он меня со скорбной гордостью. И, клянусь Юпитером, оказался прав, как вы еще сами увидите.
Я взял с собой пару свечей, и Питер, гремя ключами, последовал за мной. Он отпер дверь, но не стал входить в нее вместе со мной. Дворецкий явно был испуган и повторил свою просьбу перенести обследование на утро, когда рассветет. Я только усмехнулся и предложил ему стать возле двери и ловить там все, что может попытаться выскочить из комнаты.
— Оно никогда не выходит наружу, сэр, — проговорил он в своей забавной старинной и торжественной манере.
Тем не менее, он заставил меня ощутить, что ужас уже ждет меня за дверью. В любом случае таково было его собственное мнение.
Оставив его у двери, я принялся обследовать комнату. Помещение оказалось просторным и обставленным достаточно пышно; изголовьем к дальней стене стояла огромная кровать с балдахином на четырех столбиках. По две свечи находились на каминной доске и на каждом из трех оставленных в комнате столов. Я зажег их, и после этого царившая в комнате бесчеловечная скука несколько отступила; хотя имейте в виду, что воздух в ней был свежим, и все вокруг было аккуратно прибрано.
Как следует оглядевшись, я протянул ленточки поперек окон, картин и камина, вдоль стен и поперек стенных шкафов. Все время, пока я работал, дворецкий стоял за дверью, и я никак не мог уговорить его войти внутрь комнаты, хотя и подшучивал над ним, перемещаясь по комнате и натягивая свои ленты. Он же то и дело повторял: «Простите меня, сэр, но я прошу вас выйти наружу. У меня вся душа трясется за вас».
Я сказал ему, что он может больше не ждать меня; однако он проявил верность тому, что считал своим долгом. Он сказал, что не может уйти и оставить меня здесь в одиночестве.
Невзирая на все извинения, он дал понять, что я не осознаю всей степени опасности, которой подвергаю себя; его испуг был, можно сказать, заметен невооруженным глазом. Тем не менее, я должен был обработать комнату таким образом, чтобы знать, входило ли в нее нечто материальное; поэтому я попросил его не беспокоить меня попусту, пока он не заметит и не услышит чего-либо. Причитания дворецкого уже начинали действовать мне на нервы, да и сама комната производила достаточно скверное впечатление, которое незачем было еще ухудшать.
Еще какое-то время я натягивал ленты поперек пола и крепил так, чтобы их оборвало даже легкое прикосновение в том случае, если кто-то ввалится в комнату впотьмах, чтобы разыграть меня. Занятие это потребовало у меня больше времени, чем я предполагал; и тут вдруг до слуха моего донесся бой часов, прозвонивших одиннадцать вечера. Приступив к работе, я снял сюртук; и теперь, практически уже закончив с делами, подошел к канапе и взял сюртук в руки. Я уже намеревался одеться, когда старый дворецкий (за последний час он не проронил ни слова) вдруг произнес встревоженным и резким тоном:
— Скорей выходите оттуда, сэр! Сейчас что-то произойдет!
Боже мой! Я просто подскочил на месте, и тут, в это же самое мгновение, одна из свечей, стоявших на левом от меня столике, погасла. Не знаю, погасил ли ее ветер или что-то другое; но на мгновение я испугался настолько, что едва не бросился бегом к двери; впрочем, могу с удовольствием отметить, что взял себя в руки прежде, чем сошел с места. Попросту говоря, я не мог вылететь из двери бегом после того, как прочитал остававшемуся возле нее дворецкому лекцию на тему, что «надо-де быть храбрым». Поэтому я просто повернулся на месте, снял с каминной доски две свечи и подошел к столику, стоявшему возле постели. Ничего не увидев, я задул ту свечу, которая еще горела, а потом подошел к остававшимся на других столах и задул их. Тут стоявший за дверью старик вновь воскликнул:
— О, сэр, скорее! Я же сказал вам!
— Сейчас, Питер, — отозвался я, и, ей-богу, голос мой был не столь спокойным, как мне хотелось бы! Я наконец направился к двери, и мне пришлось изрядно постараться, чтобы заставить себя не побежать. Но шаги мои, как вы можете себе представить, сделались весьма длинными. Возле двери мне вдруг показалось, что по комнате прошло дуновение холодного ветра. Ну, как если бы в комнате вдруг приоткрыли окно. Я уже был около двери, и старик-дворецкий инстинктивно отшатнулся на шаг.
— Возьмите свечи, Питер! — достаточно резким тоном скомандовал я и ткнул подсвечник ему в руки. Обернувшись, я вцепился в ручку, резким движением захлопнул дверь. И все же, знаете, в это самое мгновение мне показалось, что нечто мешает мне это сделать; однако, возможно, это было только моей фантазией. Я повернул ключ в замке, повторив это движение еще раз, чтобы надежнее запереть дверь. Ощутив некоторое облегчение, я опечатал дверь. А напоследок приложил к замочной скважине мою карточку и прикрепил ее там, после чего опустил ключ в карман и направился вниз. Питер, взволнованный и молчаливый, шел первым. Бедный старик! До этого мне даже не приходило в голову, что за последние два-три часа ему пришлось изрядно натерпеться.
Я отправился спать около полуночи. Моя комната находилась в конце коридора, в который выходила и Серая комната. Сосчитав двери, я нашел, что нас разделяют пять комнат. Конечно же, вы понимаете, что я вовсе не был опечален этим обстоятельством. Потом, когда я уже начал раздеваться, мне в голову пришла удачная мысль, и, взяв свечу и воск, я опечатал двери всех пяти комнат. Если ночью начнет хлопать хотя бы одна из них, я сразу пойму, какая именно.
Я вернулся в свою комнату, запер дверь и лег спать. От глубокого сна меня пробудил донесшийся из коридора громкий треск. Я сел в постели и прислушался, но ничего не услышал. А потом зажег свечу. И в этот самый момент из коридора донесся громкий стук захлопнувшейся двери. Выскочив из постели, я схватил револьвер. Отперев дверь, я выглянул в коридор, приподнимая свечу повыше и держа пистолет наготове. А потом со мной произошло нечто странное: я не мог сделать даже шага к Серой комнате. Вам известно, что я далеко не трус. Слишком уж часто мне приходилось иметь дело с призраками, чтобы меня можно было обвинить в этом: однако скажу честно, я откровенно струсил, струсил как мальчишка, поскольку в коридоре этом явно сквозила какая-то дьявольщина. Вбежав назад в свою комнату, я захлопнул дверь и запер ее. А потом всю ночь просидел на постели, прислушиваясь к зловещему хлопанью двери в коридоре. Эхо этого звука, казалось, гуляло по всему дому.
Наконец стало светать, и я умылся и оделся. Дверь не хлопала уже почти час, я вновь обрел уверенность в себе. Мне было стыдно за собственное поведение; хотя это в известной мере было глупо: имея дело с вещами подобного рода, рано или поздно все равно теряешь самообладание. И тогда остается только сесть где-нибудь и до самого утра называть себя трусом. Подчас в этом, на мой взгляд, кроется нечто большее, чем осторожность. Нечто как бы предупреждает тебя и борется, стараясь тебя выручить. Но, тем не менее, после подобных мгновений я всегда кажусь себе жалким ничтожеством.
Когда достаточно рассвело, я открыл дверь и, держа пистолет наготове, крадучись направился вдоль коридора. Мне пришлось идти мимо лестницы, и кого же я увидел на ней? Конечно же, старого дворецкого с чашкой кофе в руке. Он только заправил в брюки ночную рубашку и вставил ноги в шлепанцы.
— Привет, Питер! — сказал я, ощутив внезапный прилив бодрости; увидев рядом с собой живого человека я почувствовал себя истинно счастливым. — Куда же вы запропастились с завтраком?
Старик вздрогнул и пролил немного кофе. Он обратил ко мне свое лицо, и я заметил, как он побледнел и осунулся. Поднявшись наверх лестницы, он протянул мне небольшой поднос.
— Я подлинно счастлив, сэр, видеть вас в добром здравии, — сказал он. — Я даже опасался одно время, что вы рискнете войти в Серую комнату, сэр. Я пролежал без сна всю ночь, прислушиваясь к хлопанью двери. А когда рассвело, подумал, что неплохо бы принести вам чашечку кофе. Конечно, вы захотите осмотреть все печати, и, на мой взгляд, безопаснее это делать вдвоем, сэр.
— Питер, — сказал я, принимая кофе, — вы молодчина. Очень любезно с вашей стороны.
Выпив кофе, я передал ему назад поднос и сказал:
— Пойдемте. Я намереваюсь посмотреть, что там натворили эти чудища. Ночью мне просто не хватило отваги.
— Весьма благодарен, сэр, — ответил он. — Плоть и кровь бессильны против бесов, сэр; а именно они посещают Серую комнату после наступления темноты.
Попутно я осмотрел печати на всех дверях и нашел что все в порядке; однако на двери в Серую комнату печать была сломана, хотя карточка моя оставалась на замочной скважине. Сорвав ее, я отпер дверь и вошел внутрь — достаточно осторожно, как вы можете себе представить; однако во всей комнате не было ничего такого, что могло бы испугать меня… потом она была буквально залита светом. Я проверил все натянутые мной ленты, потревоженных не обнаружилось. Старый дворецкий последовал за мной, а потом вдруг воскликнул:
— Постельное белье, сэр!
Я подбежал к постели и увидел, что все белье скомкано и лежит в углу слева от постели. Боже, вы и представить не можете, насколько странно это было! Итак, нечто все-таки побывало в этой комнате. Я не сразу отошел от постели к лежавшим на полу простыням. У меня не было никакого желания прикасаться к ним, как, впрочем, и к самой постели. Старина Питер, однако, не испытывал подобного стеснения. Он нагнулся к покрывалам, собираясь поднять их, как, вне всякого сомнения, делал каждый день все эти двадцать лет; но я остановил его. Не следовало ничего трогать, пока я не закончил свое обследование. На него я и потратил, наверное, целый час, а потом позволил Питеру застелить постель; после чего мы вышли наружу, и я запер дверь: комната начинала действовать мне на нервы.
Потом я немного прошелся и позавтракал, после чего ощутил себя более или менее в своей тарелке и вернулся в Серую комнату, затем с помощью Питера и одной из служанок убрал из комнаты все вещи, кроме постели, — даже картины.
После этого, вооружившись щупом, молотком и увеличительным стеклом, я обследовал все стены, пол и потолок, но не обнаружил ничего подозрительного. И уверяю вас, действительно начал понимать, что в прошлую ночь в комнате бушевала некая немыслимая тварь. Опечатав в комнате все возможное, я вышел, как и прежде запечатав и заперев дверь.
После обеда мы с Питером распаковали часть моего багажа, и я разместил свою камеру вместе со вспышкой против двери Серой комнаты, привязав веревочку от спуска вспышки к рукоятке двери: так, чтобы вспышка сработала, если дверь действительно откроется, и тем самым наутро даровала бы мне загадочный предмет для исследования. Последним делом перед уходом я снял колпачок с объектива, а после отправился в свою спальню, в постель, потому что намеревался встать в полночь; чтобы не пропустить подъем, я поставил на это время свой небольшой будильник… и также не стал гасить свечу.
Часы разбудили меня в двенадцать часов, я встал и надел свой халат и шлепанцы. Переложив револьвер в правый боковой карман, я открыл дверь комнаты. После чего зажег ночник и отодвинул задвижку, чтобы он светил поярче. Потом я вышел в коридор и, пройдя около тридцати футов, поставил ночник на пол, обратив его открытой задвижкой в сторону от себя, чтобы видеть все, что могло появиться в темном коридоре. Вернувшись назад, я сел в дверях своей комнаты, взяв револьвер наизготовку и не отводя взгляда от своей камеры, оставленной напротив двери Серой комнаты.
По-моему, я просидел так около полутора часов, когда вдруг услышал слабый шорох в конце коридора. Я немедленно ощутил затылком какое-то странное покалывание, и руки мои чуть вспотели. В следующее мгновение короткая вспышка света залила весь коридор. Потом наступила тьма, и я стал нервозно вглядываться во тьму, внимательно вслушиваясь и пытаясь понять, что может прятаться за огоньком моего ночника, казавшегося теперь таким тусклым по сравнению с недавней вспышкой фотоаппарата… Я склонился вперед, вглядываясь и прислушиваясь, и тут что-то грохнуло в дверь Серой комнаты. Звук наполнил собой весь просторный коридор и гулко загулял по всему дому. Признаюсь, ощущение было ужасным — кости мои словно бы превратились в воду. Ужасное чувство. Боже, как я вглядывался и как слушал! А потом послышалось снова — стук, стук, стук, и вдруг наступила тишина, едва ли не худшая, чем стук в дверь; ибо мне уже чудилось, как нечто ужасное украдкой приближается ко мне по коридору. И вдруг, лампа моя погасла, так что я не мог видеть даже на ярд перед собой. Осознав, что продолжать сидеть в такой ситуации весьма глупо, я вскочил. И в этот миг мне показалось, что где-то совсем рядом со мной что-то скрипнуло. Одним прыжком отступив в комнату, я захлопнул и запер дверь и сел на свою постель. В руке моей был револьвер, показавшийся мне в тот миг удивительно бесполезной вещью. Я ощущал, что с противоположной от меня стороны двери что-то находится. По неведомой причине мне было известно, что это самое прижимается к двери и что оно мягкое… так казалось мне — необычайно удивительное ощущение.
Наконец я немного взял себя в руки, поспешно начертил мелом пентаграмму на полированном полу и просидел в ней почти до рассвета. И все это время в другом конце коридора дверь Серой комнаты содрогалась в торжественном и жутком ритме. Жалкая и жестокая выпала мне ночь.
Когда забрезжил рассвет, стук в дверь постепенно смолк, и, собрав всю свою храбрость, я в полутьме направился в дальний конец коридора, чтобы прикрыть объектив камеры. Признаюсь честно, деяние это стоило мне многого; но если бы я не поторопился, снимок был бы испорчен, а мне уже не терпелось взять его в руки. Вернувшись назад к себе, я стер с пола пятиконечную звезду, внутри которой сидел.
По прошествии получаса в мою дверь постучали: это явился с кофе Питер. Когда я покончил с питьем, мы оба отправились к Серой комнате. По пути я осмотрел печати на других дверях, но они остались нетронутыми — в отличие от той, что я оставил на двери Серой комнаты. Оказалась разорванной и веревка, привязанная к спуску вспышки; однако прикрывавшая замочную скважину карточка оставалась на месте. Сорвав ее, я открыл дверь. Внутри комнаты ничего необычного не обнаружилось, пока мы не подошли к постели; тут я увидел, что, как было и в прошлый день, постельные принадлежности сорваны с нее и брошены в левый угол, — в точности туда, где я их видел вчера. Меня охватило очень странное чувство; однако я не забыл проверить все печати и обнаружил, что ни одна из них не была нарушена.
Тут я повернулся и посмотрел на старину Питера, он ответил мне взглядом и кивнул головой.
— Давайте выйдем отсюда! — проговорил я. — Живой человек не должен входить в эту комнату без должной защиты.
Мы вышли, и я вновь запер и опечатал дверь.
После завтрака я проявил негатив; однако на нем оказалась только полуоткрытая дверь в Серую комнату. После этого я вышел из дома, поскольку мне нужно было обзавестись кое-чем необходимым для плоти, а может, и для духа, ибо я намеревался провести следующую ночь в Серой комнате.
Назад я вернулся в кэбе, около половины шестого со всем оборудованием, которое мы с Питером занесли наверх в Серую комнату, где я сложил все посреди пола. Когда все вещи оказались внутри — включая прихваченного мной кота — я запер и запечатал комнату, и отправился к своей спальне, сообщив Питеру о том, что не спущусь к обеду. Сказав «Да, сэр», он отправился вниз по лестнице, явно полагая, что я останусь в спальне, чего я и добивался, прекрасно понимая, что он только извел бы и себя, и меня своими тревогами, если бы знал мои действительные намерения.
Однако я только взял из спальни фотокамеру и вспышку и поспешил назад в Серую комнату. Запершись в ней, я взялся за работу, поскольку до наступления темноты мне предстояло сделать многое.
Сперва я убрал все протянутые мной поперек пола ленты; потом отнес к дальней стене кота, остававшегося в завязанной корзинке, и оставил его там. Вернувшись на середину комнаты, я отмерил пространство поперечником в двадцать один фут и подмел его веничком из иссопа. Потом я очертил его мелом, стараясь не переступать через линию. Меловую черту с внешней стороны я обвел раздавленным чесноком из прихваченной мной связки; завершив это дело, я извлек из груды моих припасов небольшой флакон с некоей водой. Сорвав пергаментную бумагу, я извлек пробку.
Окунув в воду указательный палец левой руки, я отправился вдоль черты, оставляя на полу внутри меловой линии цепочку Вторых Знаков ритуала Саамаа, тщательно соединяя знаки обращенным влево полумесяцем. Признаюсь вам, что почувствовал себя много спокойнее, завершив наконец свой водяной круг. Потом я распаковал кое-что из принесенного снаряжения и поставил по горящей свече во впадину каждого полумесяца. После этого я начертил пентаграмму так, чтобы каждая из пяти вершин защитной звезды касалась мелового круга. В каждой из пяти вершин звезды я поместил по куску завернутого в полотно хлеба, а в пяти внутренних углах ее — пять открытых кувшинчиков с водой, которой наносил водяной круг. Теперь первый мой защитный барьер был завершен.
Ну, любой из тех, кто не знает ничего о моих методах расследования, счел бы все проделанное мной бесполезным и глупым суеверием; однако все вы, конечно, прекрасно помните дело Черной Вуали, при расследовании которого жизнь мою спас примерно такой же способ защиты, в то время как Астер, насмехавшийся надо мной и не пожелавший вступить внутрь пентаграммы, погиб. Я почерпнул идею из манускрипта Зигзанда, написанного, насколько мне удалось понять, в четырнадцатом веке. Сперва я естественным образом посчитал, что имею дело с обычным проявлением суеверий того времени; и только через год мне пришло в голову опробовать эту защиту — что я и сделал, как вы уже знаете в жутком деле Черной Вуали. Вы знаете все его подробности. Впоследствии я воспользовался этим способом несколько раз и непременно выходил сухим из воды до дела Движущегося Мха. Там моя защита оказалась пригодной только частично, и я едва не умер внутри Пентакля. После этого я узнал об экспериментах, которые профессор Гардерс проводил с медиумом. Когда медиума окружили заключенным в вакуум током, он терял всю свою силу — словно бы его отрезали от нематериального мира. Это заставило меня глубоко задуматься, и таким именно образом я пришел к созданию Электрического Пентакля — чудеснейшей защиты от явлений определенного рода. Для этого я воспользовался очертаниями защитной звезды, поскольку лично не сомневаюсь в том, что старинная магическая фигура обладает чрезвычайными достоинствами. Забавно, что в двадцатом веке приходится признавать это, не правда ли? Однако, как вы все знаете, я никогда не позволял и не позволю себе поддаться приступу дешевого веселья. Я задаю вопросы и держу открытыми глаза.
И в этом последнем деле я нисколько не сомневался в том, что наткнулся на сверхъестественное чудовище, и потому намеревался соблюдать всяческую осторожность, ибо беспечность в таких делах ни в коей мере не допустима.
Далее я занялся подключением Электрического Пентакля, располагая его так, чтобы каждая из его вершин и впадин в точности совпадала с вершинами и впадинами нарисованной на полу пентаграммы. Затем я подсоединил батарею, и в следующее мгновение цепочка соединенных вакуумных трубок вспыхнула голубым светом.
Я огляделся с легким вздохом облегчения и вдруг понял, что наступают сумерки и серое окно неприветливо смотрит на меня. И тут, оглядев просторную и пустую комнату поверх двойного барьера электрического света и огоньков свечей, я вдруг ощутил нечто странное и потустороннее — внезапно наполнившее собой воздух некое нечеловеческое присутствие. В комнате повеяло давленым чесноком, запах которого я ненавижу.
Далее я занялся фотокамерой, проверил заодно и вспышку. Наконец осторожно опробовал свой револьвер, хотя и весьма сомневался в том, что он понадобится мне. Тем не менее, кто сумеет сказать заранее, в какой степени материальным может оказаться при благоприятных условиях сверхъестественное создание? А я не имел ни малейшего представления о том, какую жуткую тварь мне предстоит увидеть, чье страшное присутствие ощутить. В конечном итоге меня могло ожидать сражение с материализовавшимся чудовищем. Так что, не зная заранее, я вынужден был готовиться ко всему. В конце концов, разве я мог забыть о том, что в находившейся рядом со мной кровати были удушены трое людей… и о тех жутких стуках, которые слышал собственными ушами. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что я расследую опасное и неприглядное дело.
Тем временем наступила ночь, хотя комната была залита светом свечей; и я заметил, что то и дело оглядываюсь и обвожу взглядом всю комнату. Неприятное это дело — ждать появления подобного гостя. А потом я вдруг ощутил, как из-за моей спины подул холодный ветерок. Я не мог сдержать дрожи, по затылку пробежали мурашки. Неловко повернувшись, я заставил себя поглядеть в ту сторону, откуда дул странный ветер. Он как будто бы исходил из угла комнаты слева от кровати — того самого места, где я оба раза находил кучу смятых простынь. И все же я не видел ничего необычного, даже отверстия — ничего!..
И вдруг я ощутил, что язычки пламени над свечами затрепетали под этим неестественным дуновением… Должно быть, несколько минут я просто сидел как каменный и смотрел вперед полным страха взглядом. Наверное, мне никогда не удастся передать, насколько жутко, насколько кошмарно было сидеть под этим злобным, холодным ветром! А потом раз! Раз! Раз! Одна за другой погасли все свечи внешнего барьера, и я оказался запертым в запечатанной комнате без какого бы то ни было света вокруг, если не считать слабой голубой полоски Электрического Пентакля.
Время наполняла жуткая напряженность, ветер все дул и дул на меня, а потом я вдруг понял, что в левом углу комнаты, за кроватью, что-то шевельнулось. Я ощутил это скорее некоторым внутренним, неведомым самому себе чувством, чем зрением или слухом, ибо бледная и неяркая полоска Пентакля не могла создать достаточного освещения. И, тем не менее, нечто начало неторопливо сгущаться в моем поле зрения — движущаяся тень, чуть более темная, чем окружающий мрак. Тварь растворялась во тьме, и пару мгновений я только озирался по сторонам, ощущая свежую, подступающую опасность. Потом мое внимание обратилось к постели. Все белье и покрывала, что были на ней, неторопливо, крадучись, с жуткой равномерностью поползли прочь. Тихо шелестела сползавшая ткань, однако я совершенно не видел того, кто приводил ее в движение. Забавным, подсознательным, обращенным внутрь себя образом я ощущал приближение ужаса; и все же ум мой был спокойнее, чем несколько мгновений тому назад; в достаточной мере для того, чтобы ощутить как взмокли мои ладони, и чтобы полуосознанно крутануть барабан револьвера, досуха вытирая при этом правую ладонь об колено и ни на мгновение не отводя взгляда от этих медленно ползущих покрывал.
Однако негромкий шумок на постели прекратился, наступила полнейшая тишина, когда слышен был только стук крови в моих висках. А потом вновь зашуршали стягиваемые с постели покрывала. Ощущая нервное напряжение, я вспомнил про фотокамеру и потянулся за ней, не отводя впрочем, взгляда от постели. И тут, знаете ли, буквально в мгновение все покрывала слетели с кровати и глухо шмякнулись в угол.
Быть может, на пару минут настала абсолютная тишина… можете себе представить мои переживания? Постельное белье было отброшено с невероятной силой! Потусторонняя тварь явила передо мной свою сверхъестественную свирепость!
Внезапно возле двери послышался слабый шум… что-то треснуло, прозвучали один или два шага. Волна страха прокатилась по моему позвоночнику и затылку, ибо наложенная на дверь печать оказалась сломанной. У двери находилось нечто. Я не видел двери, то есть, не могу сказать, что непосредственно видел, и что являло моему зрению воображение. Я различил это только как продолжение серой стены… А потом мне показалось, что среди теней шевельнулось нечто темное и едва различимое.
Ощутив, что дверь начала открываться, я сделал усилие над собой и вновь протянул руку к фотокамере; однако, прежде чем я успел повернуть его к двери, последняя захлопнулась со страшным грохотом, наполнившим комнату гулкими отголосками. Я подскочил на месте, словно испуганное дитя. За грохотом угадывалась своенравная и огромная Сила. Вы понимаете меня?
К двери более не прикасались, но сразу же после этого скрипнула корзинка, в которой лежал кот. Истинно скажу вам: на спине моей все волоски стали дыбом. Я понял, что вот-вот доподлинно узнаю, опасно ли для жизни то, что бродит сейчас по комнате. Кот вдруг испустил жуткий вопль, разом прервавшийся; а потом — слишком поздно — я включил вспышку и в свете ее заметил, что корзинка лежит на боку, крышка открыта, а кот частью тела вывалился из нее на пол. Более ничего мне различить не удалось, однако же и этого было достаточно, чтобы понять: разгуливавшее в комнате существо или тварь обладает губительной силой.
На последующие две-три минуты в комнате воцарилась странная тишина, и поскольку я понятным образом был ослеплен вспышкой, все за пределами Пентакля заливала угольная тьма. Настало самое страшное мгновение. Стоя на коленях внутри звезды, я поворачивался на месте, стараясь рассмотреть то, что приближалось ко мне.
Зрение понемногу возвращалось ко мне, я взял себя в руки и вдруг увидел эту тварь вблизи водяного круга. Большая и расплывчатая, она любопытным образом шевелилась подобно повисшей в воздухе тени громадного паука на самой грани барьера. Торопливо обходя круг, тварь явно пыталась найти доступ внутрь, но то и дело отдергивалась, словно живое создание, прикоснувшееся к раскаленному железу.
Снова и снова обходила она периметр, снова и снова я поворачивался следом за нею. Наконец она остановилась напротив одной из впадин между лучами звезды, как бы собираясь перед колоссальным усилием. Она отступила за пределы свечения вакуумных трубок, а потом бросилась прямо на меня, явным образом обретая при этом форму и твердость. Движением управляла грозная и злая решимость, не сомневавшаяся в успехе. Стоя на коленях, я откинулся назад, припав на левую руку и бедро в отчаянной попытке избежать натиска приближавшейся твари. Правой рукой я пытался нащупать выпавший из нее револьвер. Жуткая тварь одним движением перемахнула через чесночную и водяную преграды, приблизившись к самой впадине пентакля. Кажется, я закричал. А потом тварь отступила — столь же внезапно, как и приблизилась — но на сей раз казалось, что ее отбросила некая могущественная и невидимая сила.
Прошло, должно быть, несколько мгновений, прежде чем я осознал, что нахожусь в безопасности, скрючившись в самой середине пентаклей, ощущая жуткую пустоту и потрясение, я вновь и вновь обращал свой взгляд к барьеру; однако тварь исчезла.
Тем не менее, мне удалось кое-что выяснить, ибо теперь я знал, что Серую комнату посещает призрачная чудовищная рука.
Приглядываясь к моей ограде, я вдруг заметил то, что едва не позволило чудовищу прорвать барьер. Двигаясь внутри пентакля, я, должно быть, прикоснулся к одной из плошек с водой; ибо как раз там, где тварь совершила свое нападение, кувшинчик, охранявший впадину, был сдвинут к одной стороне, оставляя таким образом приоткрытой одну из пяти дверей. Торопливым движением я вернул его на место, вновь ощутив себя в безопасности, так как причина была найдена и ограда моя оставалась надежной. Я вновь ощутил надежду на то, что все-таки увижу рассвет. После того как тварь едва не добилась успеха, мной овладело достойное сожаления ощущения собственной слабости, твердившее, что никакие барьеры не смогут оградить меня от подобной Силы. Можете ли вы понять меня?
Долгое время я не мог заметить призрачную руку; но наконец как будто бы раз или два различил слабое колыхание посреди теней, окружавших дверь. Чуть погодя невидимое нечто подняло трупик мертвой кошки и в порыве злобной ярости принялось с глухим и мерзким звуком колотить им в закрытую дверь. Странное такое было чувство.
Минуту спустя открылась дверь и дважды хлопнула с большой силой. В следующее мгновение исполненная ярости тварь метнулась ко мне из теней. Инстинктивным движением я бросился вбок, сняв при этом свою руку с Электрического Пентакля, на который опустил ее в миг прискорбной неосторожности. Близость обоих пентаклей отбросила чудовище, хотя по моей собственной глупости оно вновь получило возможность пройти внешние барьеры. Признаюсь, что какое-то время просто дрожал от страха. Я вновь постарался устроиться в самой середине пентаклей, встав на колени, стараясь занимать там как можно меньше места.
Стоя на коленях, я задумался о природе обоих случаев, едва не позволивших твари добраться до меня. Не оказывает ли она воздействие на меня, вынуждая к непроизвольным, ошибочным движениям, ставящим меня под угрозу? Мысль эта захватила меня, и я стал следить за каждым своим движением. И тут, распрямив усталую ногу, я коснулся одной из плошек с водой. Некоторое количество ее пролилось, однако благодаря своей наблюдательности я сумел исправить положение и вовремя вернуть кувшинчик на место. Тем не менее, в этот самый миг огромная черная, наполовину материализовавшаяся рука ударила из теней едва ли не в лицо мне — так близко от меня она оказалась — но и в третий раз она была отброшена назад некой колоссальной, всевластной силой. И все же помимо растерянности и испуга, в который на миг меня повергло это нападение, я ощутил недолгое прикосновение духовной дурноты, как если от меня была отъята доля тонкой и прекрасной внутренней благодати, ощущаемое только при излишнем приближении к чему-то нечеловеческому, и странным образом более ужасное, чем любая физическая боль, которую можно вытерпеть. Осознав по этому признаку степень и близость опасности, я на долгое время погрузился в уныние, вызванное жестоким и тупым воздействием этой Силы на мой дух. Не могу выразить эту мысль иными словами.
Я вновь опустился на колени в середине пентаклей, едва ли не с большим страхом приглядываясь к себе самому, чем к чудовищу; мне стало понятно, что если я не сумею охранить себя от нового внезапно осенившего меня порыва, то самым непосредственным образом поспособствую своей погибели. Понимаете ли вы, насколько ужасным было мое положение?
Остаток ночи я провел в пелене болезненного испуга и в таком напряжении, что не мог сделать и одного естественного движения. Мною владел всепоглощающий страх, постоянно напоминавший о том, что любое мое действие может оказаться внушенным влиянием, под которым, как мне было известно, я находился. А снаружи барьера все кружила и кружила призрачная длань, снова и снова пытавшаяся схватить меня. Дважды принималась она за трупик мертвой кошки. Во второй раз она долго хрустела костями несчастного животного. И все это время жуткий ветер дул на меня из левого угла комнаты, из-за кровати.
Наконец с первым светом зари неестественный ветер разом стих, исчезла неведомо куда и рука. Медленно вползал на небо рассвет, и наконец серый утренний свет заполнил собой всю комнату, сделав бледное сияние Электрического Пентакля еще более неземным. Тем не менее, я решился выйти из-за барьеров только после окончательного наступления дня, ибо не мог поручиться в том, что внезапное прекращение ветра не было уловкой, предпринятой, чтобы выманить меня из ограды Пентаклей.
Только при ярком свете я в последний раз огляделся и бросился к двери. Нервными и неловкими движениями я отпер замок, поспешно запер его и направился в собственную спальню, где бросился на постель и попытался привести в порядок собственные нервы. Тут появился принесший кофе Питер; выпив его, я сказал, что намереваюсь уснуть, так как бодрствовал всю ночь. Он забрал поднос и невозмутимо ушел; заперев за ним дверь, я улегся в постель и наконец уснул.
Проснулся я около полудня и, наскоро перекусив, отправился в Серую комнату. Там я отключил ток от Пентакля, который в спешке оставил включенным утром, также вынес трупик кота. По вполне понятной причине мне не хотелось, чтобы кто-либо увидел останки бедного зверя. После этого я углубился в тщательное обследование того угла комнаты, куда призрак бросал постельное белье. Проделав несколько дырок в стене, я ничего не обнаружил.
Тогда мне пришло в голову посмотреть за плинтусом. И приступив к делу, я ощутил, как инструмент мой звякнул о металл. Повернув крюк в сторону, я попытался выудить вещицу. Мне удалось это сделать со второй попытки. Чтобы рассмотреть, я поднес небольшой предмет к окну. Он оказался странным кольцом, сделанным из серого металла. Странным в нем было то, что кольцо это имело форму пятиугольника; то есть сердцевины магической пентаграммы, лишенной ее защитных острых вершин. На нем не было ни узоров, ни гравировок.
Вы сможете понять мое волнение, если я скажу, что в то мгновение ощутил уверенность в том, что держу в руке знаменитое Кольцо Удачи рода Андерсонов, которое самым непосредственным образом было связано с появлением в доме привидения.
Кольцо это из поколения в поколение передавалось от отца к сыну, и всегда — в согласии со старинной семейной традицией — сыновьям приходилось давать обещание никогда не надевать его. Должен заметить, что кольцо было привезено одним из крестоносцев, причем при весьма странных обстоятельствах; однако эта история слишком долга, чтобы приступать к ней теперь.
Скажу лишь, что молодой сэр Хальберт, один из предков Андерсонов, в подпитии обязался надеть это кольцо на ночь. Он исполнил свое намерение, однако наутро его жена и ребенок были найдены задушенными в той самой комнате, в которой я стоял. Похоже, что люди решили, что преступление это с пьяных глаз совершил сам сэр Хальберт; и потому, чтобы доказать собственную невиновность, он улегся на следующую ночь спать в этой же постели. Его также задушили. И как вы можете представить, с той поры и до этой самой прошедшей ночи никто и никогда не ночевал в Серой комнате, пока я не сделал этого. Кольцо было потеряно настолько давно, что успело превратиться в миф; посему вы можете понять, что за чувства владели мной, когда я держал его в руках.
И пока я стоял там, разглядывая эту вещицу, мне пришла в голову мысль. Что если кольцо является в некотором смысле дверью… Понимаете, что я хочу сказать? Некоей брешью в окружающей наш мир ограде. Странная эта мысль, как я понимаю, возможно, не принадлежала мне, но пришла Извне. Видите ли, дело в том, что ветер исходил из той части комнаты, где находилось кольцо. Я много размышлял над этим. Потом форма… середина пентаграммы. Кольцо не имело лучей, а без лучей, как сказано в Манускрипте Зигзанда: «Рекомыя вершины, каковые суть Пять Холмов безопасности. Отсутствие сих дарует силу Диаволу и служит пользе Злой Твари». Видите, значение имела сама форма кольца, и я решил опробовать свою идею.
Я разобрал Пентакль, так как его надлежит каждый раз сооружать заново вокруг того, кто нуждается в защите. После я вышел и запер за собой дверь комнаты; затем оставил дом, чтобы уладить некоторые дела, так как ни чеснок, ни хлеб, ни воду нельзя использовать второй раз. Возвратился я около половины восьмого и, внеся все привезенное мной в Серую комнату, отпустил Питера на ночь, как сделал и предыдущим вечером. Когда он спустился вниз, я вошел в комнату, запер и опечатал за собой дверь. Устроившись в центре комнаты возле своего багажа, я приступил к работе, чтобы со всей возможной быстротой соорудить ограду вокруг меня и кольца.
Не помню, объяснял ли я вам техническую сторону дела, однако подумал, что если проникновение в наш мир осуществляется через кольцо, то если я замкну его вместе с собой в Электрическом Пентакле, то — как бы это сказать — изолирую его. Понимаете? Сила, находящая свое видимое воплощение в руке, вынуждена будет остаться за Барьером, отделяющим Сверхъестественное от Естественного; ибо доступ к воротам будет закрыт.
Как я уже говорил, я был погружен в создание ограды вокруг меня и кольца, так как было уже слишком поздно для того, чтобы находиться в таком помещении без защиты. Кроме того, я не сомневался в том, что ночью будут предприняты существенные усилия, чтобы овладеть кольцом: я не сомневался и в том, что кольцо было необходимым условием материализации. Сейчас вы убедитесь в моей правоте.
Я завершил создание своей ограды примерно через час, и можете представить себе то облегчение, с которым я вновь увидел вокруг себя бледное свечение Электрического Пентакля. После этого я провел примерно два часа, обратившись лицом к углу, из которого исходил ветер. Около одиннадцати я вдруг ощутил, что нечто странным образом находится рядом со мной; тем не менее, в течение целого часа после этого ничего не происходило.
А потом вдруг на меня задул холодный, нездешний ветер. К моему изумлению, исходил он на сей раз из-за моей спины, и я в страхе повернулся. Ветер дул мне прямо в лицо. Он исходил с пола, в непосредственной близости от меня. Охваченный новым болезненным страхом я уставился на пол. Что же такое еще я успел натворить?! Кольцо лежало рядом со мной, там, где я оставил его.
И тут мой взволнованный до предела взгляд уловил, что с кольцом происходит нечто странное… что вокруг него движутся и сплетаются тени. Я тупо рассматривал их. А потом вдруг понял, что ветер дует на меня из кольца. Я увидел неровную струйку дыма, сочившуюся из кольца и мешавшуюся с колышущимися тенями. Тут мне стало понятно, что я нахожусь в более чем смертельной опасности, ибо сплетения теней возле кольца начинали обретать форму, и внутри Пентакля уже сгущалась призрачная рука. Боже мой! В какой я находился беде! Я собственными руками внес ворота иного мира внутрь Пентаклей, и тварь проникала в них… вливалась в материальный мир, словно струйка газа из какой-нибудь трубки.
Должен признать, что на мгновение я просто оцепенел от страха. А потом безумным, неловким движением потянулся к кольцу, намереваясь вышвырнуть его из Пентакля. Тем не менее, я не сумел нащупать его, словно бы какая-то невидимая и живая тварь двигала кольцо туда и сюда. Наконец я схватил его; однако в то же самое мгновение какая-то невероятная и жестокая сила вырвала кольцо из моей руки. Громадная темная тень покрыла его, поднялась в воздух, протянулась ко мне. И я увидел перед собой руку — огромную и идеально очерченную. С безумным воплем я перепрыгнул через Пентакль, через кольцо горящих свечей и в отчаянии бросился к двери. Дурацким и неловким образом я теребил связку ключей, покорившись граничащему с безумием страху, не отводя глаз от своей ограды. Рука все еще тянулась ко мне, но как не могла она проникнуть внутрь Пентакля, когда кольцо находилось снаружи него, так и теперь не могла она выйти за его пределы.
Чудовище было надежно сковано, так же надежно, как и любой земной зверь железной цепью.
Но, даже осознав это, я был слишком потрясен страхом, чтобы размышлять; и едва сумев повернуть ключ, выскочил в коридор и с грохотом захлопнул дверь. Заперев ее за собой, я отправился в свою комнату; тело мое трясла такая дрожь, что я едва мог стоять. Запершись внутри, я с трудом зажег свечу, а потом лег на кровать и пролежал так час или два, пока не пришел в себя.
После я все-таки уснул и проснулся, уже когда Питер принес мне кофе. Выпив чашку, я почувствовал себя много лучше и пригласил старика вместе со мной заглянуть в Серую комнату. Открыв дверь, я посмотрел внутрь комнаты. Свечи еще горели — бледные при дневном свете, за ними по полу змеилась едва заметная звезда Электрического Пентакля. А посреди него лежало кольцо, обыкновенное и ничем не примечательное с вида… ворота, открывающие путь чудовищу.
В комнате все оставалось нетронутым, и я понял, что тварь так и не сумела преодолеть пентакли. Тогда я вышел и запер за собой дверь.
Отдав несколько часов сну, я оставил дом. Вернулся я вечером — в кэбе. Я привез с собой кислородно-водородную горелку и два баллона с газами.
Доставив эти предметы в Серую комнату, я устроил небольшую печку — прямо посреди Электрического Пентакля. И через пяток минут Кольцо Удачи, некогда приносившее счастье семейству Андерсонов, но теперь сделавшееся его проклятьем, превратилось в лужицу раскаленного металла.
Опустив руку в карман, Карнакки извлек из него небольшой предмет, обернутый в упаковочную бумагу.
Он передал маленький сверток мне. Раскрыв его, я обнаружил внутри кружок из серого металла, похожего на свинец, только более твердого и блестящего.
— Итак? — проговорил я по прошествии некоторого времени, внимательно рассмотрев кружок и передав его остальным. — После этого привидение оставило дом?
Карнакки кивнул.
— Да, — проговорил он. — Я провел после этого три ночи в Серой комнате, прежде чем уехать оттуда. Старина Питер едва не лишился чувств, когда впервые услышал о моем намерении; но к третьей ночи до него как будто уже дошло, что дом сделался безопасным и обыкновенным. И знаете, по-моему, в сердце своем он вовсе не был этим доволен.
— Карнакки поднялся и протянул мне руку. — А теперь убирайтесь отсюда! — любезным голосом предложил он.
И мы пошли по своим домам, погрузившись в задумчивость.

Дом среди лавров

— Расскажу-ка я вам одну интересную историю, — проговорил Карнакки, когда после скромного и спокойного обеда мы удобно устроились в его уютной гостиной.
— Я только что вернулся из Западной Ирландии, — продолжил он. — Мой друг Вентворт недавно получил там достаточно неожиданное наследство — крупное поместье с домом — примерно в полутора милях от деревни Корантон. Имение его называется Ганнингтон Менор, оно простояло необитаемым изрядное число лет, как почти всегда случается с домами, в которых водятся привидения.
Когда Вентворт явился, чтобы вступить в свои права, он нашел поместье в безобразном состоянии — нуждающимся в ремонте, да и вообще весьма запущенным и унылым. Он прошел по всему большому дому и сказал мне, что при этом ощущал себя как-то неуютно; хотя причиной здесь, конечно, могло быть обыкновенное чувство бесприютности и уныния в старом и большом доме, по которому идешь в одиночестве.
Осмотрев дом, он отправился в деревню, намереваясь встретиться с прежним управляющим этого поместья и договориться с ним о найме смотрителя. Управляющий, оказавшийся, кстати, шотландцем, просто горел желанием вновь взяться за свои прежние обязанности, однако заверил Вентворта в том, что смотрителя ему найти не удастся и что он как управляющий советует сломать дом и построить новый.
Подобный совет естественным образом встревожил моего друга, и по дороге в деревню он вытянул из своего собеседника некое объяснение. Получалось, что о доме, который в прежние дни назывался Замком Ландру, всегда рассказывали странные истории, и что за последние семь лет там случилось две загадочные смерти. Оба умерших были бродягами, не знавшими о репутации дома и посчитавшими его пригодным для ночлега. В обоих случаях не осталось никаких признаков насилия, указывавших на причину смерти, и оба раза тела были найдены в просторной прихожей.
К тому времени, когда они добрались до гостиницы, в которой остановился Вентворт, друг мой уже успел сообщить управляющему, что считает все эти истории с привидениями чепухой и берется доказать это, проведя ночь в самом поместье. Смерть бродяг, бесспорно, оставалась загадкой; однако она ни в коей мере не намекала на действие сверхъестественных сил. Эти отдельные случайности были соединены вместе памятью жителей, что вполне естественно в таком маленьком местечке, как Корантон. Бродяги умирают — когда-то и где-то — и нет ничего удивительного в том, что, быть может, из сотни бедолаг, заночевавших в пустом доме, двум представилась возможность умереть под его кровом.
Тем не менее, управляющий весьма серьезно отнесся к его словам и вместе с владельцем гостиницы Деннисом попытался отговорить его. Ирландец Деннис умолял Вентворта поберечь собственную душу и жизнь, шотландец был не менее серьезен.
К тому времени уже завечерело; по словам Вентворта, вечер был теплый и ясный, и слушать, как эти двое серьезно толкуют о невозможном, было просто немыслимым. Ощущая себя преисполненным отваги, он решил, что раз и навсегда разоблачит все эти разговоры о привидениях как пустую болтовню, проведя эту же самую ночь в поместье. Он изложил свое намерение собеседникам в весьма откровенной форме, и добавил, что с их стороны будет более уместно — да и благородно — отправиться вместе с ним и составить ему компанию. Такое предложение, насколько я понимаю, попросту потрясло бедного старину Денниса; впрочем, управляющий Тэббит воспринял его более спокойно, но отнюдь не одобрительно.
Итак, Вентворту надо было идти; а между тем, как он признался мне, с наступлением вечера перспектива предстала перед ним совсем в другом свете.
Чтобы проводить его, собралась целая толпа жителей деревни, так как к этому времени все они уже узнали о его намерении. У Вентворта было при себе ружье и большой пакет свечей; и он постарался дать своим спутникам понять, что устраивать розыгрыши будет неразумно; поскольку он будет стрелять без предупреждения. То, насколько серьезно эти люди относятся к его предприятию, дошло до него, лишь когда один из местных жителей подошел к нему с громадным бульмастифом на поводке и предложил взять с собой пса компании ради. Вентворт похлопал по ружью; однако старик, которому принадлежала собака, покачал головой и пояснил, что животное может оповестить его заранее, чтобы он мог вовремя убраться из замка. Было ясно, что он не видел существенной пользы в ружье.
Вентворт взял пса и поблагодарил старика. Он сказал мне, что уже начинал сожалеть о том, что столь уверенно высказал свое намерение; однако в такой ситуации у него просто не оставалось другого выхода. Он прошел сквозь собравшуюся толпу и вдруг обнаружил, что все дружно последовали за ним. Они проводили его до самого дома, а потом прошли вместе с ним и по всему особняку.
Обход закончился еще при дневном свете, хотя уже начинало смеркаться; собравшиеся мужчины постояли немного в нерешительности, словно бы стыдясь уходить и оставлять Вентворта в полном одиночестве. Потом он сказал мне, что в этот момент охотно бы отдал пятьдесят фунтов за то, чтобы уйти вместе со всеми. И тут вдруг его осенила идея. Он предложил всей компании остаться с ним на всю ночь. Они принялись отказываться и попытались уговорить его вернуться вместе с ними; однако Вентворт сумел сделать свое предложение привлекательным. Он предложил им вернуться в гостиницу, взять там пару дюжин бутылок виски, осла с грузом дров и побольше свечей. По возвращении он намеревался разжечь в большом камине огонь, засветить все свечи, расставить их вокруг, откупорить виски и провести за выпивкой всю ночь. И, ей-богу, они согласились!
Все вернулись в гостиницу и скоро уже занялись погрузкой осла и распределением между собой свечей и бутылок. Деннис упорно пытался отговорить Вентворта возвращаться в поместье; однако, как человек по-своему разумный, остановился, посчитав дальнейшие уговоры напрасными. Дело в том, что он не хотел отпугнуть остальных, оставив Вентворта в одиночестве.
— Так что, сэрра, — молвил он, — нет в ентом никакой пользы, не на чо заново обживать замок. Проклят он, значится, проклят неповинной кровию, и лучшее сломать ево да поставить новый. Но ежли вы намереваетесь провести там енту ночку, дяржиття большую дверь открыту да слушайте, пока не закапаеть кровя. И когда закапаеть кровя, пусть упадет единая капелюха, за все золото мира не оставайтесь там.
Вентворт спросил его, как надо понимать это самое «когда закапаеть кровя».
— Знаеття, — ответил он, — ента кровя их, тех, кого Черный Мик в стары дни убил посряди сна. Он изобразил, что хочет примирения старой вражды, и пригласил к себе их — семейство О'Хара то ись — в количестве семидесяти душ. Он их кормил, он с ими ласково говорил, заставил себе поверить, и уговорил заночевать. И тогда вот он и евоные люди, начали убивать их во сне. Так мне рассказывали отец и дед. И после их смерти, так говорят, если кто заночует в замке, начинаеть капать кровя. Она затушить и свечу, и огонь, а там во тьме сама Пречистая не сможет защитить вас.
Вентворт сказал мне, что ответил на эти слова смехом, главным образом, потому что, по его мнению, именно так и надлежит реагировать на подобные байки, какое бы впечатление на самом деле они ни производили на вас. Он спросил у старины Денниса, рассчитывает ли он на то, что ему поверят.
— Да, сэр, — ответил Деннис, — я надеюсь на это, и на то, что Господь будет милосерден, и вы вернетесь сюда утром целым и невредимым.
Серьезность и простота ответа произвели впечатление на Вентворта и он протянул старику руку. Но при всем том отправился своим путем, и я восхищаюсь его отвагой.
Народа собралось около сорока человек, и, вернувшись в особняк или в замок, как зовут его деревенские, они вскоре развели большой огонь в очаге и наставили зажженных свечей по всему большому залу. Все принесли с собой дубинки, и потому были готовы отразить любое вещественное нападение; и, конечно же, у Вентворта оставалось его ружье. Виски он держал при себе, чтобы никто не напился, однако позволил всем как следует промочить горло, и посему люди пребывали в хорошем настроении и расположении духа. Если позволить собравшейся в подобных обстоятельствах группе замолкнуть, люди начнут задумываться и представлять себе разное.
Большую входную дверь по его распоряжению оставили открытой настежь: он все-таки прислушался к словам Денниса. Ночь выдалась тихой, снаружи не задувало, свечи горели ровными огоньками, и веселье растянулось на три часа. Вентворт откупорил вторую порцию бутылок, и все чувствовали себя превосходно; один из деревенских расхрабрился настолько, что громким голосом пригласил призраков явить себя. И тут, понимаете ли, произошла весьма странная вещь: громадная дверь качнулась и стронулась с места, словно подчиняясь невидимой руке, и с громким звуком захлопнулась.
По коже Вентворта пробежал холодок. Вспомнив про окружающих, он огляделся. Несколько человек смолкли и испуганными глазами смотрели на входную дверь; но остальные ничего не заметили и по-прежнему оживленно беседовали. Он протянул руку к ружью, и в следующее мгновение огромный бульмастиф разразился оглушительным лаем, привлекшим всеобщее внимание.
Должен сказать вам, что тамошний зал имеет продолговатую форму. В южной стене располагаются окна; а в северной и восточной находится по ряду ведущих в дом дверей, в то время как парадный вход занимает западную стену. Все ведущие в дом двери были закрыты, и громадный пес бросился к одной из тех, что находились в северной стене, однако остановился, не добежав до нее; и тут дверь начала медленно открываться, явив за собой черноту коридора. Пес, заскулив, попятился к людям, и на минуту в зале воцарилось полное молчание.
Тогда Вентворт выступил чуть вперед и направил ружье в сторону двери.
— Кто там ни есть, выходи, или я стреляю! — выкрикнул он. Однако ничто не шевельнулось, и он разрядил оба ствола во тьму. И словно подчиняясь сигналу, все двери в северной и восточной стене медленно распахнулись, и Вентворт вместе со всеми своими спутниками уставился в темные проемы дверей.
Вентворт торопливо зарядил ружье и кликнул собаку; однако пес уже забился в толпу людей: и этот страх испугал Вентворта, по его собственным словам, более всего остального. А потом началось. Сперва погасли три свечи в уголке зала, и сразу же закурились дымки в дюжине других различных мест. Свечи гасли одна за другой, и в углах зала сделалось темно.
Все мужчины уже стояли, стискивая дубинки и теснясь друг к другу. Никто не произносил даже слова. Вентворт сказал мне, что ему было дурно от страха. Это чувство известно мне. И тут вдруг что-то капнуло на тыльную сторону его левой ладони. Вентворт поднес руку к глазам. Кровавое пятно уже растекалось по пальцам. Оказавшийся рядом старик-ирландец, заметив это, проскрипел дрогнувшим голосом:
— Кровя каплеть!
Услышав слова старика, все обернулись к нему, раздались испуганные крики:
— Кровя каплеть! Кровя каплеть!
Тут одновременно погасло с дюжину свечей, и в зале разом стало темно. Пес громко и с тоской взвыл, и на какое-то мгновение все застыли в воцарившемся безмолвии. А потом дружно сорвались с места и бросились к двери. Распахнув ее, люди бросились во тьму; однако нечто гулко захлопнуло дверь следом за ними, оставив внутри собаку: Вентворт услышал, как она завыла, когда вся толпа уже бежала по ведущей к дому дороге. Тем не менее, никому из них не хватило отваги вернуться к дому и выпустить пса, что отнюдь не удивляет меня.
Вентворт послал за мной на следующий же день. Он слышал обо мне в связи с делом о Чудовище Колокольни. Я приехал с ночным почтовым и встретился с Вентвортом в гостинице. Утром мы отправились в старое поместье, окруженное зарослями, удивившими меня большим числом лавровых кустов возле дома. Они буквально удушали дом, словно бы выраставший из моря зеленого лавра. Такая растительность и мрачный облик старинного сооружения придавали всей округе вид неуютный и неприглядный даже посреди бела дня.
Дневной свет хорошо освещал прихожую, о чем я вовсе не горевал. Дело в том, что рассказ Вентворта успел заинтриговать меня. Мы обнаружили одну неприятную деталь: громадного бульмастифа, лежавшего с переломленной шеей. Это встревожило меня, поскольку стало ясно, что вне зависимости от естественных или сверхъестественных причин в доме присутствовала сила, чрезвычайно опасная для жизни.
Потом, пока Вентворт стоял на страже с ружьем, я обследовал зал. Вокруг были разбросаны бутылки и кружки, из которых пили виски; повсюду на оплавленных концах стояли свечи. Впрочем, короткое и беглое обследование не дало никаких результатов, и я решил, следуя своему обыкновению, внимательно осмотреть каждый квадратный фут помещения — причем не только прихожей, но и всего замка.
Я потратил на изучение три недели, но без какого-либо успеха. Как вы знаете, я проявляю в этот период расследования предельное внимание, поскольку сумел таким образом разрешить сотни дел о так называемых привидениях. Однако, как я уже говорил, обнаружить что-либо мне так и не удалось. Во время моих исследований я заставлял Вентворта охранять меня с заряженным ружьем в руках и особенно внимательно следил за тем, чтобы мы никогда не задерживались в доме до сумерек.
Словом, я наконец решил провести ночь в большом зале дома, естественно, под защитой. Я рассказал о своем намерении Вентворту, однако предпринятая им самим попытка повергла его в такое смятение, что он начал умолять меня не делать этого. Однако результат стоил риска, и я сумел в итоге уговорить его соприсутствовать мне при этом.
Учитывая это, я отправился в соседний городок Гонт и, договорившись с главным констеблем, заручился помощью шестерых вооруженных винтовками полисменов. Договоренность, конечно, оставалась неофициальной, и людей подбирали на добровольных началах, пообещав дополнительную оплату.
Констебли прибыли в гостиницу к концу дня, я устроил им хороший обед, после которого все мы отправились в поместье. Мы вели с собой четырех ослов, нагруженных дровами и прочими предметами, а также двух рослых псов, приученных к охоте на вепря, которыми занимался один из полицейских. Когда мы добрались до дома, я отправил людей разгружать ослов; а сам с Вентвортом закрыл и лентой и воском опечатал все двери, за исключением входной: если двери действительно открывались, я хотел иметь доказательство этого. Призрачные галлюцинации или месмерическое воздействие легко могут обмануть человека.
Пока мы занимались этим делом, полисмены разгрузили ослов и ожидали нас, с любопытством оглядываясь по сторонам. Я отрядил двоих разводить огонь в большом камине и приставил остальных к другим делам. Одного из них вместе с собаками я отправил в противоположный от входа конец зала, где вогнал в пол скобу и привязал к ней пса на коротком поводке. После этого я мелом начертил вокруг собаки пентаграмму. После этого я обвел Пентакль снаружи чесночным кругом. Так же я поступил и со второй собакой, которую поместил в северо-восточном углу большого зала, где сходились углом два ряда дверей.
Сделав это, я расчистил всю середину зала, распорядился, чтобы один из полисменов подмел ее, после чего поместил всю свою аппаратуру на очищенном месте. После этого я отправился к главной двери и открыл ее, зацепив крюком так, чтобы дверь нельзя было закрыть, не сняв с крючка. После этого я поместил зажженные свечи перед каждой из опечатанных дверей, поставил по одной в каждом углу просторного зала. Когда все они оказались зажженными и как следует разгорелись, я собрал вместе всех своих спутников возле груды вещей в центре комнаты и отобрал у них трубки; ибо как сказано в Манускрипте Зигзанда: «Да не изойдет свет изнутри барьера». Я должен был иметь полную гарантию.
Потом я достал рулетку, отмерил ею круг диаметром в тридцать три фута и немедленно обвел его мелом. Полицейские и Вентворт обнаружили настолько живой интерес, что, воспользовавшись возможностью, я предупредил их о том, что занимаюсь не суеверными глупостями, а возвожу преграду между нами и любой нечистью, которая может явиться нам ночью. Я предупредил их о том, что тому из них, кому дороги собственная жизнь и душа, ни в коем случае и ни при какой ситуации нельзя выходить за пределы сооружаемого мной барьера.
Очертив круг, я взял связку чеснока и обвел давлеными дольками круг с внешней стороны мелового круга. Завершив это дело, я велел подать мне приготовленные мною заранее особые свечи. Полисмены зажигали их, а я ставил на лужицу воска внутри мелового круга на расстоянии в пять дюймов друг от друга. Поскольку диаметр каждой свечи составлял около дюйма, чтобы завершить круг, мне потребовалось шестьдесят шесть свечей; не стоит и говорить, что всякий размер и число имели собственное значение.
После этого я протянул от свечи к свече поясок из человеческих волос, пропуская его то справа, то слева от свечи, пока не завершил круг и не вмял оправленные в серебро концы пояска в воск шестьдесят шестой свечи.
К этому времени уже стемнело, и я поспешил завершить создание барьера. Для этого я собрал воедино своих спутников и начал укладывать вокруг нас Электрический Пентакль, так чтобы пять лучей Защитной Звезды лежал внутри Волосяного Круга. На это много времени не потребовалось, и минуту спустя, после того как я подсоединил батареи, нас окружил слабый синий свет вакуумных трубок. Я сразу почувствовал себя спокойнее, так как этот Пентакль, как всем вам известно, представляет собой превосходное средство защиты. Я уже рассказывал вам, что сама идея пришла мне в голову после прочтения статьи об экспериментах профессора Гардерса с медиумом. Он обнаружил, что определенные токи, протекая в вакууме, изолируют медиума. Объяснение является чисто техническим, и если вы хотите узнать подробности, прочтите лекцию Гардерса под названием «Сравнение астральных вибраций с вибрациями, материально закрученными ниже предельного значения».
Закончив свою работу, я услышал доносившийся снаружи стук капель по листьям лавров, окружавших, как я говорил, весь дом. Звук сообщил мне о том, что начался дождь; ветра не было никакого, о чем можно было судить по неподвижным язычкам пламени над свечами.
Я постоял несколько мгновений, прислушиваясь, после чего один из полисменов прикоснулся к моей руке и негромко спросил о том, что им теперь делать. По его тону я понял, что странная ситуация уже начинает воздействовать на этого человека; прочие же, включая Вентворта, притихли настолько, что я уже начал опасаться, не дрогнули ли они.
Тогда я занялся ими и усадил всех спинами к общему центру, так что они сидели на полу, выставив вперед ноги. После, воспользовавшись компасом, я сориентировал их ноги по восьми сторонам света, очертил их меловым кругом и напротив ног нарисовал восемь знаков ритуала Саамаа. Восьмое место, конечно, оставалось пустым; однако я мог занять его в любой момент, поскольку не стал наносить Запечатывающий Знак на этот луч, чтобы войти во внутреннюю звезду только после завершения приготовлений.
В последний раз оглядев просторный зал, я заметил, что оба пса спокойно лежат, положив носы между лап. В очаге пылал высокий и жаркий огонь, свечи перед двумя рядами дверей — и одиночные, расставленные по углам — горели ровным светом. Вернувшись к образованной людьми звезде, я предупредил их о том, что не надо бояться — что бы ни произошло, но следует довериться ограде, и не позволять любому искушению или соблазну выманить их за пределы Барьеров. Я также посоветовал им следить за своими движениями и держать ноги строго по местам. Кроме того, я запретил им стрелять без моего разрешения.
А потом я наконец отправился на свое место, и, усевшись, нанес восьмой знак как раз против своих ног. Далее я пристроил под рукой фотокамеру со вспышкой и проверил свой револьвер.
Вентворт сидел позади первого знака, и поскольку нумерация шла по кругу, оказался слева от меня. Я негромким голосом осведомился о его самочувствии; он ответил мне, что нервничает, однако ощущает уверенность в моих познаниях и намеревается выдержать все, что может произойти.
Мы стали ждать. Разговоров не было никаких, за исключением того, что раз или два кто-то из полисменов наклонялся к собрату с какими-то комментариями по поводу зала, прекрасно слышимыми в напряженном молчании. Но затем воцарилась полнейшая тишина, лишь монотонный стук капель дождя доносился из-за распахнутой двери парадного входа, и негромко потрескивали дрова в огромном камине.
Странную, должно быть, картину представляли мы, сидевшие спина к спине, выставив ноги перед собой; эту живую звезду охватывал странным голубым светом Пентакль, в свой черед окруженный ярким кольцом зажженных свечей. Просторный зал снаружи кольца казался по контрасту несколько сумрачным, за исключением ярко освещенных закрытых дверей, да и в очаге пылало яркое пламя. А снаружи нас окружала тайна! Чувствуете ее?
Наверное, по прошествии часа я вдруг понял, что ощущаю некую странную напряженность, вдруг наполнившую помещение. Не то взволнованное ощущение загадки, что все время не оставляло нас, но новое чувство, словно вот-вот должно было случиться нечто.
Вдруг из восточного конца помещения донесся негромкий шорох, и я ощутил, как дрогнула сложенная из людей звезда.
— Сидите! Спокойно! — выкрикнул я, и они притихли. Оглядев зал, я увидел, что псы поднялись на ноги, и с неожиданным вниманием глядят в сторону большой двери. Повернувшись к ней, я также принялся смотреть, чувствуя, как крутят головами, вглядываясь, люди вокруг меня.
Тут псы разразились оглушительным лаем, и, поглядев в их сторону, я понял, что взгляды их по-прежнему устремлены к двери. Собаки внезапно умолкли и как будто бы обратились в слух. В этот же самый момент слева от меня звякнул металл, и я посмотрел на крюк, удерживавший открытой большую дверь. Она зашевелилась прямо на моих глазах, словно под воздействием какой-то невидимой руки. Странное, полное дурноты волнение пронзило меня, и я ощутил, как напряглись… что там, окаменели от напряжения люди вокруг меня. Нечто приближалось к нам, являя признаки невидимого, но всеподавляющего Присутствия. В зале воцарилась странная тишина, даже от псов не доносилось ни звука. Наконец прямо на моих глазах крюк медленно поднялся над гнездом, хотя ничто не прикасалось к нему. Тут внезапно до меня дошла та сила, с которой совершалось движение. Схватив камеру с прикрепленной к ней вспышкой, я наставил объектив на дверь.
Ослепительное сверкание вспышки сопроводили своим лаем обе собаки.
На какое-то мгновение вокруг сделалось темно, я услышал раздавшееся у двери позвякивание и попытался разглядеть, что там происходит. Глаза мои уже успели вновь привыкнуть к сумраку, и я мог видеть происходящее. Огромная входная дверь медленно закрывалась, закрывалась, а потом со стуком захлопнулась, после чего воцарилось продолжительное безмолвие, прерывавшееся только доносившимся от собак скулежом.
Я резко повернулся к Вентворту. Он смотрел на меня.
— Совсем как в прошлый раз.
— Удивительно, — отозвался я.
Нервно кивнув, он огляделся по сторонам.
Полисмены вели себя очень спокойно, из чего я заключил, что им приходится еще хуже, чем Вентворту, кстати, не надо считать, что я являл собой образец спокойствия; впрочем, могу сказать, что успел навидаться сверхъестественного настолько, что в подобных случаях владею собой лучше большинства людей.
Бросив взгляд за плечо, я негромко предостерег своих спутников, чтобы они ни в коем случае не выходили за пределы Барьеров, — что бы ни случилось… даже если будет казаться, что весь дом зашатался и вот-вот обрушится на них, ибо кому как не мне было знать, на что способны некоторые из великих Сил. Тем не менее, если нам предстояло не одно из наиболее ужасных проявлений Сайитьи, можно было считать, что мы находимся в относительной безопасности, пока сохраняем порядок внутри Пентакля.
В относительном покое миновало, должно быть, около полутора часов — разве только что время от времени подвывала одна из приунывших собак. Наконец смолкли и они, устроившись на полу, самым странным образом уткнувшись носами в лапы и заметно дрожа. Картина эта, как вы понимаете, привела меня в еще более серьезное настроение.
И тут внезапно погасла свеча, находившаяся в самом дальнем от входной двери углу. Буквально мгновение спустя Вентворт дернул меня за руку, и я увидел, как задуло свечу перед одной из опечатанных дверей. Я приготовил камеру. Однако свечи начали гаснуть по всему залу с такой быстротой и беспорядочностью, что я никак не мог зафиксировать миг исчезновения пламени. Тем не менее, я все-таки снял общий вид всего зала.
Вспышка на какое-то время наполовину ослепила меня, и я принялся ругать себя за то, что не прихватил темные очки, которыми мне иногда приводилось пользоваться в те времена. Внезапная вспышка заставила вскочить кое-кого из наших, и я громким голосом велел всем сесть на место, положив ноги точно так, как я усадил их. Голос мой, как вы можете представить, звучал в просторной комнате достаточно жутко… мгновение было отчаянное.
Потом зрение вернулось ко мне, я оглядел весь зал, однако ничего необычного не приметил — если не считать теней, залегших теперь во всех углах.
И вдруг я заметил, что пламя в камине начинает темнеть. Оно заметно ослабело буквально за несколько мгновений. Если я скажу, что некая чудовищная, немыслимая, невидимая сила высасывала из него жизнь, то, пожалуй, наилучшим образом опишу манеру, в которой ослабевал свет. Удивительное явление. За то время, пока я смотрел на камин, в нем погасли все язычки пламени, и вокруг окружавшего Пентакль кольца свечей не осталось никакого света.
Решительный настрой неведомой адской твари обеспокоил меня в куда большей степени, чем я способен объяснить вам.
Итак, в зале присутствовала весьма спокойная и целеустремленная Сила: ее упорное стремление создать темноту вселяло ужас. И разум мой терзала одна только мысль относительно пределов влияния этой силы на материю. Понимаете?
Позади меня вновь зашевелились полисмены, и я понял, что страх начинает овладевать ими. Повернувшись вполоборота, я негромким, но спокойным голосом напомнил им, что они находятся в безопасности лишь до тех пор, пока остаются внутри Пентакля, в том положении, в которое я посадил. Если же они разорвут порядок и выйдут за пределы Барьера, никакие мои познания не могут заранее определить во всей полноте степень грозящей им в таком случае опасности.
Это спокойное и откровенное напоминание успокоило их; однако, если бы, подобно мне, эти люди знали, что абсолютной уверенности не дает никакая Защита, муки их еще более усилились бы, и, взломав защитные линии, они бросились бы в безумном и дурацком отчаянии на поиски недостижимой безопасности.
После этого миновал еще один час, так же прошедший в полном покое. Я находился в состоянии жуткой напряженности и уныния, ощущая себя маленьким духом, находящимся в обществе некоего невидимого и затаившегося чудовища из незримого мира, пока еще как бы не ощущавшего нас. Склонившись к Вентворту, я спросил его о том, не замечает ли он чьего-то присутствия в комнате. Вентворт казался очень бледным и все время озирался по сторонам. Коротко глянув на меня, он кивнул, а потом снова принялся вглядываться во тьму. И тут я понял, что и сам не оставляю это занятие.
Вдруг, как если бы их загасила сотня незримых рук, погасли все свечи в Барьере, и мы остались во тьме, показавшейся на мгновение абсолютной, ибо свечение Пентакля было слишком слабым, чтобы хоть сколько-то осветить просторный зал.
Истинно скажу вам, что на мгновение я сам застыл как примороженный к месту. Побежавшие по всему телу мурашки как бы собрались в моем мозгу. Я вдруг ощутил себя наделенным слухом, превосходящим всякое понятие о нем. Я слышал, как буквально грохочет мое сердце. Тем не менее, через некоторое время мне отчего-то стало лучше, однако у меня попросту не было отваги ни на какое движение. Понимаете?
Наконец отвага начала возвращаться ко мне. Схватив камеру, я принялся ждать. Ладони мои были воистину пропитаны потом. Я снова взглянул на Вентворта, едва различимого во мраке. Плечи его были чуть согбены, голова наклонена вперед; и хотя сам он не шевелился, я понимал, что глаза его не знают покоя. Подчас кажется странным, откуда человеку становится известными такие подробности. Полицейские равным образом безмолвствовали. Так прошло еще некоторое время.
Вдруг тишину нарушили какие-то негромкие звуки, доносившиеся от двух сторон комнаты. Я сразу же узнал хруст ломающегося сургуча. Открывались запечатанные двери. Я поднял фотокамеру со вспышкой, и странная смесь отваги и страха помогла мне нажать на спуск. Когда зал озарила яркая вспышка, я ощутил, что все, кто находился рядом со мной, буквально подскочили на месте. Громовым ударом обрушилась тьма, сгустившаяся десятикратно. Тем не менее, в миг вспышки я успел заметить, что все запечатанные двери распахнуты настежь.
А потом — вдруг, внезапно — по всему огромному залу зазвучали звуки падающих капель, и охвативший меня страх был полон понимания реальной и близкой опасности. Кровавая капель продолжалась. И к ней примешивался мрачный вопрос: смогут ли Барьеры защитить нас от того чудовища, что уже проникло в огромную комнату?
Через несколько жутких минут кровавая капель превратилась в дождь; наконец капли стали падать посреди Барьеров. Несколько крупных капель разбились об пол, забрызгав светившиеся бледным светом переплетенные трубки Электрического Пентакля; но как ни странно, я не заметил, чтобы хотя бы одна из них упала среди нас.
Кроме страшного перестука капель не раздавалось ни звука. А потом вдруг отчаянным предсмертным воем взвыла собака в дальнем углу, вой ее прервал мерзкий хруст, и наступило молчание. Если вам случалось на охоте ломать шею кролику, значит, вы знакомы с этим звуком — в миниатюре! Мозг мой молнией пронзила мысль: «Тварь сумела преодолеть Пентакль!» Вы, конечно же, помните, что я оградил ими каждого из псов. С мучительным чувством я подумал о наших собственных Барьерах. Ведь в зале теперь находилось нечто, сумевшее пересечь преграду Пентакля вокруг одной из собак. Наступившее страшное безмолвие заставило содрогнуться все мое тело. И тут один из находившихся за моей спиной мужчин с женским визгом метнулся к двери. Он протянул руки вперед и нащупал ее буквально в мгновение. Я крикнул остальным, чтобы они оставались на месте; однако они последовали за первым как овцы, в панике сбивая на пол — я слышал это — ограждавшие нас свечи. Один из бегущих наступил на трубки Электрического Пентакля и раздавил их; настала полнейшая темнота. Буквально в мгновение я понял, что остался без всякой защиты перед силами мира неведомого, и одним отчаянным прыжком выскочил из ставших бесполезными Барьеров и бросился к входной двери — в ночь. Кажется, я вопил от ужаса.
Спутники мои опережали меня, но не думали останавливаться, как, впрочем, и я сам. Иногда я бросал косой взгляд через плечо, вглядываясь в темные тени лавровых кустов, выстроившихся вдоль шедшей от дома дорожки. Отвратная растительность шуршала, шуршала звучно и многозначительно, как бы намекая на то, что посреди кустов нечто следует параллельно моему курсу. Дождь прекратился, и злой ветерок постанывал над землей, усугубляя мое состояние.
Я догнал Вентворта и полисменов возле ворот поместья. Выскочив из них, мы бежали до самой деревни. Старина Деннис не спал, поджидая нас, и половина местных мужчин составляла ему компанию. Он поведал нам, что в душе своей знал, что мы вернемся — в том случае, если нам суждено вернуться; так я во всяком случае истолковал его слова.
К счастью, я вынес с собой из дома фотокамеру — скорее всего, просто потому, что она висела у меня на шее. Тем не менее, я не сразу взялся за проявку, а остался со всеми остальными в баре, где мы проговорили несколько часов кряду, устанавливая подробности жуткого испытания.
Потом я наконец отправился в свою комнату и занялся пластинками. Я уже кое-как успокоился, потом можно было надеяться, что негативы позволят что-нибудь разглядеть.
На двух пластинках ничего необычного не оказалось: но на третьей пластинке, отснятой мной первой, я заметил нечто, весьма взволновавшее меня. Старательно обследовав ее с помощью увеличительного стекла, я оставил пластинку промываться и надел пару галош на собственные ботинки.
На негативе оказалась вещь чрезвычайно интересная, и я решил проверить справедливость увиденного, не теряя ни малейшего мгновения. Говорить что-либо Вентворту и полиции до обретения полной уверенности было бесполезно; к тому же я полагал, что сумею добиться успеха самостоятельно… впрочем, в ту ночь мои спутники едва ли осмелились бы еще раз подойти к поместью.
Прихватив с собой револьвер, я тихонько спустился с лестницы и вышел во тьму. Дождь припустил вновь, но это меня не смущало: я торопился. Когда я оказался у самых ворот поместья, внезапное и странное предчувствие остановило меня, и, сойдя с дорожки, я перелез через стену и углубился в парк. Стараясь держаться в стороне от дорожки, я приближался к дому посреди зловещих и мокрых лавров. Так что можете представить себе, сколь мерзко мне было. Я вздрагивал едва ли не каждый раз, когда неподалеку шелестел листок.
Обойдя дом с тыла, я залез в небольшое окошко, замеченное мною во время обследования, в ходе которого я изучил дом от подвалов до крыши. Поеживаясь от страха, я поднялся по кухонной лестнице, наверху которой свернул налево, а потом в длинный коридор, выводивший через одну из опечатанных нами дверей в большой зал. Поглядев вперед, я заметил свет в конце его и на цыпочках подкрался к двери, держа револьвер наготове. Приблизившись к полуоткрытой двери, я услышал мужские голоса, взрыв хохота. Подойдя еще ближе, я сумел заглянуть в зал. Там собралась группа из нескольких хорошо одетых мужчин, среди которых присутствовал, по крайней мере, один вооруженный ружьем. Они осматривали возведенные мной барьеры против сверхъестественного, сопровождая изучение злым хохотком. Я никогда не чувствовал тебя таким дураком.
Мне стало ясно, что я имею дело с шайкой, быть может, уже много лет использовавшей поместье для каких-то своих целей, и теперь, когда Вентворт попытался вступить во владение, изобразивших действие нечистой силы, чтобы прогнать его и сохранить за собой столь полезное место. Однако кем являлись они: фальшивомонетчиками, ворами, просто аферистами, я предположить не мог.
Наконец они отошли от Пентакля и собрались возле оставшегося в живых пса, странным образом остававшегося спокойным и словно бы одурманенным. Там они недолго поговорили о том, стоит ли оставлять жизнь бедному зверю, но в итоге решили все же убить его. Двое из них пропустили скрученную петлю через пасть пса, а концы связали на его шее. Потом кто-то третий продел толстую палку в обе петли. Затем двое с веревкой нагнулись к псу, так что я не видел, что они делали; однако бедная тварь немедленно взвыла, послышался уже знакомый мне жуткий хруст.
Потом все трое распрямились, оставив уже смолкшего пса умирать. Со своей стороны, я отметил расчетливую безжалостность, с которой животному был вынесен смертный приговор, и холодную решительность в аккуратном исполнении его. Понятно было, что тот, кому случится попасть на заметку этим людям, встретит столь же неуютный конец.
Мгновение спустя один из мужчин велел остальным снять проволоки. Один из них направился прямо к коридору, в котором я находился, и мне пришлось отбежать в его темный дальний конец. Он протянул руку к верху двери, и я услышал, как негромко звякнула стальная проволока.
Когда он отошел от двери, я поспешно вернулся обратно и увидел, как эти люди один за другим исчезают в открывшемся в лестнице отверстии, образованном поднятой мраморной ступенькой. Когда в отверстие спустился последний из злоумышленников, ступенька легла на свое место, и от потайной двери не осталось и следа. Я старательно сосчитал ступени, потайная дверь оказалась седьмой; идея и исполнение были великолепны; прочный камень не звенел, как я установил впоследствии, даже под тяжелым молотком.
Далее особенно рассказывать нечего. Я постарался по возможности тихо и незаметно оставить дом и вернуться в гостиницу. Узнав, что местные привидения состоят из плоти и крови, полисмены отправились к дому без всяких уговоров. Мы вернулись в парк и в поместье тем же путем, который только что проделал я сам. Однако, попытавшись открыть ступень, потерпели неудачу, и нам пришлось разбивать ее. Должно быть, поднявшийся шум спугнул обитателей подполья, так как, пройдя в потайную комнату по устроенному в стене длинному и узкому коридору, мы никого не нашли.
Полицейские были жутко разочарованы, как вы прекрасно можете себе представить; однако мне со своей стороны это было глубоко безразлично. Я загнал свое привидение, если так можно выразиться, и именно таковой была моя цель. Я не опасаюсь ничьих насмешек, тем более что обману поддались все; потом, в конце-то концов, я справился с делом без чьей-либо помощи.
Обыскав все потайные ходы, мы обнаружили выход, устроенный в конце длинного тоннеля, заканчивавшегося в стенке колодца на землях поместья. Над полом зала оказалось пустое пространство, куда можно было попасть через маленькую потайную лестницу, устроенную внутри большой. Кровавый дождь представлял собой всего лишь подкрашенную воду, стекавшую сквозь крохотные отверстия в рельефах потолка. Как были погашены свечи и камин, я не знаю, поскольку злоумышленники не в точности следовали преданию, утверждавшему, что кровавый дождь гасит любые огни. Возможно, этого просто нельзя было сделать сквозь имеющиеся отверстия. Кроме того, и свечи, и камин можно было погасить с помощью облака окиси углерода, однако я не имею ни малейшего представления о том, как это было сделать.
Потайные ходы оказались, конечно же, старинными. Кроме того — я, кажется, не говорил этого — они устроили так, что когда кто-то входил в ворота поместья, звонил колокольчик. Если бы я не перелез через стену, то ничего, кроме лишних хлопот, не нашел бы: колокольчик предупредил бы злоумышленников, едва я вступил на землю поместья.
— И что же вы заметили на негативе? — полюбопытствовал я.
— Тонкую проволоку, с помощью которой они зацепили крюк, удерживавший входную дверь открытой. Они воспользовались для этого одной из устроенных в потолке ниш. Они явно не предусмотрели никакого устройства для поднимания крюка. Должно быть, им и в голову не пришло, что придется воспользоваться им, и поэтому они сымпровизировали нечто вроде кошки. Проволока оказалась слишком тонкой, чтобы ее можно было заметить при том освещении комнаты, однако вспышка выхватила ее из темноты. Понимаете?
Внутренние двери, как вы уже догадались, также открывали с помощью проволок, которые убирали сразу после использования, иначе я обнаружил бы их во время обследования дома.
Ну, думаю, теперь я все объяснил. Собаку, конечно же, эти люди убили своими руками. Помните, как сперва они устроили в зале полную темноту? Конечно же, если бы я воспользовался вспышкой прямо в этот момент, вся их афера была бы немедленно разоблачена. Но судьба распорядилась иначе.
— А бродяги? — спросил я.
— Ах, да… те двое бродяг, которых обнаружили мертвыми в поместье… — проговорил Карнакки. — Тут, конечно, ничего определенного сказать нельзя. Быть может, им случилось что-то узнать, и в результате они получили смертельную инъекцию. Не менее вероятно и то, что они очутились в доме уже в преддверии смерти и умерли естественным образом. Вполне возможно, что в этом доме за прошедшее время переночевало великое множество бродяг.
Поднявшись на ноги, Карнакки, выбил трубку. Мы также встали и отправились к своим пальто и шляпам.
— А теперь убирайтесь! — дружелюбно молвил Карнакки, обратившись к привычной формулировке.
И мы вышли на набережную, чтобы во тьме направиться каждый к своему дому.

Свистящая комната

Карнакки приветливо погрозил мне кулаком, едва я с опозданием появился в комнате. После этого, открыв дверь в столовую, он пригласил нашу компанию — Джессопа, Аркрайта, Тейлора и меня — отобедать.
Как обычно, мы хорошо пообедали, и, как всегда, следуя своему обыкновению, Карнакки помалкивал за трапезой. Наконец мы взяли вино и сигары и разместились в привычных местах, и Карнакки, уютно устроившийся в своем просторном кресле, без всяких вступлений приступил к рассказу.
— Я только что снова вернулся из Ирландии, — сказал он. — И подумал, что вам, друзья, будет интересно услышать новости. К тому же мне кажется, что я сам лучше пойму происшедшее, после того как все расскажу вам. Должен признаться вам в том, что с самого начала и до настоящего времени пребываю в состоянии полнейшего недоумения. Дело в том, что мне пришлось столкнуться с одним из самых странных случаев явления привидений — или разновидностью дьявольщины — во всей моей практике. Теперь слушайте.
Последние несколько недель я провел в замке Ястре, приблизительно в двадцати милях от северной оконечности Голуэя. Примерно месяц назад я получил письмо от мистера Сида К. Тассока, недавно купившего это имение и перебравшегося в него лишь для того, чтобы обнаружить, что приобрести ему удалось весьма странный образчик недвижимости.
Когда я приехал туда, он встретил меня на станции в прогулочном экипаже и отвез к замку, который, кстати, именовал лачужкой. Я обнаружил, что он угнездился там со своим младшим братом, еще мальчишкой, и другим американцем, наполовину слугой, наполовину компаньоном. Похоже было, что слуги в полном комплекте, как вы бы сказали, оставили дом; и все трое управлялись сами собой, полагаясь на помощь какой-то приходящей прислуги.
Хозяева собрали импровизированную трапезу, и за едой Тассок рассказал мне о причинах своего беспокойства. Дело оказалось совершенно экстраординарным и непохожим на все, с чем мне приходилось сталкиваться, хотя весьма странным был и случай с жужжанием.
Тассок начал прямо с середины истории.
— У нас в этой лачужке обнаружилась комната, в которой слышен самого адского рода свист — некая разновидность привидения. Свист может начаться в любое время, но явление его невозможно предугадать, он продолжается до тех пор, пока не вселит в тебя страх. Все слуги оставили дом, как вам известно. Свист ни на что не похож, и это не ветер. Ну, словом, сами услышите.
— Мы все ходим здесь с пистолетами, — сказал мальчик, похлопав себя по карману.
— Неужели дело настолько плохо? — спросил я, и старший брат кивнул.
— Звук может быть негромким, — заметил он, — но подождите и услышите сами. Иногда мне кажется, что его производит какая-то адская тварь, но уже в следующий миг мне кажется, что кто-то разыгрывает меня.
— Почему? — спросил я. — С какой целью?
— Вы хотите сказать, — проговорил он, — что люди обыкновенно имеют какую-то причину для шуток, настолько необычных, как эта? Ладно, расскажу вам. В этой провинции есть леди по имени мисс Доннехью, которая должна стать моей женой ровно через два месяца. Девушка хороша как никто, и, насколько я могу судить, мне случилось сунуть свою голову в самое осиное ирландское гнездо. Целая дюжина пылких ирландцев ухаживала за ней битых два года, и теперь, когда я явился сюда и отодвинул их, они воспылали ненавистью ко мне. Вы понимаете все возможные последствия?
— Да, — сказал я. — Понимаю, но, быть может, не все… мне непонятно, какое отношение этот факт может иметь к комнате?
— Скажем, такое, — сказал он. — После помолвки с мисс Доннехью я начал искать дом для нас и приобрел эту крохотную лачужку. Потом я сказал своей невесте однажды вечером, во время обеда, что решил поселиться здесь. И она спросила меня о том, не боюсь ли я Свистящей комнаты. Я ответил ей, что, должно быть, получил ее в порядке премии, поскольку ничего не слышал о ней. При разговоре присутствовали некоторые из ее приятелей, и я увидел, как они обменялись улыбками. После некоторых расспросов я выяснил, что за последние двадцать с хвостиком лет дом этот уже покупали несколько раз. И всякий раз после опробования он вновь оказывался в продаже.
Ну, после обеда парни стали поддевать меня и предлагать пари на то, что я не продержусь в доме и шести месяцев. Раз или два я бросал взгляд на мисс Доннехью, чтобы удостовериться в том, что они не разыгрывают меня, и при этом вполне убедился, что она воспринимает весь разговор отнюдь не как шутку. Отчасти, как мне показалось, оттого, что со мной обращались насмешливо, но и оттого, что она действительно верила в побасенку о Свистящей комнате.
Словом, после обеда я сделал все, чтобы поквитаться с остальными. Я принял все пари и заверил их. Надо полагать, что мой выигрыш послужит для некоторых из них серьезным ударом, но проигрывать я не собираюсь. Ну, вот, собственно, и вся история.
— Не вполне, — сказал я. — Пока мне известно только то, что вы купили замок, в котором есть в известной мере странная комната, и заключили несколько пари. Еще я знаю, что ваши слуги испугались и разбежались. Но расскажите мне подробнее об этом свисте.
— Ну, да! — воскликнул Тассок. — Он начался на вторую ночь нашего пребывания здесь. Я старательно оглядел всю комнату, как вы понимаете, естественно, днем, поскольку разговоры в Арлестре — доме мисс Доннехью — заставили меня удивиться. Она показалась мне совершенно такой же, как и все остальные комнаты старого крыла, разве что, быть может, более тоскливой. Однако это могло быть всего лишь результатом предыдущего разговора.
Свист начался примерно в десять вечера во вторую ночь, как я уже сказал. Том и я находились в библиотеке, когда до наших ушей донесся немыслимый, странный свист, исходивший из восточного коридора. — Комната эта находится в восточном крыле, как вам известно.
— А вот и наш добрый призрак! — сказал я Тому, и, похватав со стола лампы, мы отправились поглядеть. И скажу вам, уже в коридоре у меня перехватило горло, настолько бесовски странным оказался звук. В известной мере он напоминал какую-то мелодию; однако, скорее, было похоже, что какой-то бес или мерзкая тварь осмеивает тебя, намереваясь при этом зайти тебе за спину. Так мы себя чувствовали.
Оказавшись перед дверью, мы не стали ждать и распахнули ее настежь; и тут, скажу вам, звук словно ударил мне в лицо. Том сказал, что ощутил то же самое — некую смесь потрясения и возбуждения. Мы принялись оглядываться по сторонам и уже скоро ощутили такую тревогу, что выскочили наружу, и я запер за собой дверь.
Спустившись сюда, мы взяли по крепкой палке. Придя наконец в себя, мы решили, что нас основательно провели. Поэтому мы взяли свои дубинки и вышли из дома, полагая, что шутку над нами разыгрывает один из оскорбленных в своих намерениях ирландцев. Однако в саду и ветка не шевелилась.
Мы вернулись в дом, обошли его и снова нанесли визит в странную комнату. Однако оставаться там было просто невозможно. Едва ли не сразу мы выскочили обратно и опять заперли дверь. Не знаю, как точнее сказать, но мне казалось, что мы находимся перед чем-то абсолютно мерзким и опасным. Понимаете? С тех пор мы не расставались с пистолетами.
Конечно, на следующий день мы буквально перевернули комнату вверх дном, обшарили весь дом и обыскали все поместье; однако ничего странного так и не обнаружили. И я не знаю теперь, что и думать; разве что разум твердит мне, что эти хитрые ирландцы придумали какой-то коварный план, чтобы выгнать меня из поместья?
— После этого что-нибудь делали? — спросил я его.
— Да, — сказал он — наблюдали за дверью комнаты снаружи по ночам, обыскивали земли поместья, простукивали стены и пол комнаты. Мы сделали все, что могли придумать, и поскольку свист начал действовать нам на нервы, послали за вами.
К этому времени мы покончили с едой. И когда мы вставали из-за стола, Тассок вдруг окликнул меня:
— Тсс! Слышите?!
Мы немедленно смолкли и прислушались. И тут я услышал этот необычный гулкий свист, чудовищный, не имеющий ничего общего с человеческим, доносящийся откуда-то из недр уходящего направо от меня коридора.
— Боже мой! — промолвил Тасок. — А ведь только стемнело! Берите свечи и пошли.
Буквально через несколько мгновений мы оказались за дверью столовой — на лестнице. Тассок свернул в длинный коридор, а мы бежали следом за ним, прикрывая на бегу свечи.
По мере нашего приближения звук как будто наполнил собой весь коридор, и я наконец ощутил, что сам воздух, казалось, пульсирует под действием некоей не сдерживавшей себя колоссальной силы — ощутил близость чудовища… если хотите, ощутил окружившую нас со всех сторон грязь.
Тассок отпер дверь, а потом, толкнув ее ногой, отскочил назад и выхватил свой револьвер. Едва дверь распахнулась, звук обрушился на нас с силой, которую невозможно объяснить тому, кто не слышал его — с жуткой определенностью, словно бы окутанная мраком комната раскачивалась и корчилась перед нами в злой и безумной насмешке под собственные взвизги, всхлипы и стоны. Просто стоять и прислушиваться к ним — значило наполняться ошеломляющим откровением. Это было так, словно кто-то вдруг поставил тебя перед разверзшейся бездной и сказал:
— Вот он — ад.
И ты понимаешь, что слова эти полны правды. Понимаете ли вы меня хоть вот на столько?
Сделав шаг в комнату, я приподнял свечу над головой и торопливо огляделся. Тассок вместе с братом присоединился ко мне и встал за спиной; все мы подняли свечи повыше. Пронзительный, с визгливыми нотками свист оглушил меня; и тут я услышал, как нечто говорит мне прямо на ухо четко и ясно: «Убирайтесь отсюда, и поживее! Ну же! Быстро!».
Как вам, друзья, прекрасно известно, я никогда не пренебрегаю предупреждениями подобного рода. Конечно, подчас они могут оказаться всего лишь голосом расшалившихся нервов; но, как вы помните, именно такое предупреждение спасло меня в деле Серого Пса и в экспериментах с Желтым Пальцем… ну и в других случаях. Словом, я повернулся на месте к своим спутникам и выдохнул:
— Выходим! Ради бога, скорее.
Буквально через мгновение мы оказались в коридоре.
Тут к неистовому этому свисту и вою примешался зловещий стон, а потом ударом грома поразила нас полная тишина. Я захлопнул дверь и запер ее, а потом, не выпуская из рук ключа, посмотрел на своих спутников. Они были бледны как снег, и я подумал, что и сам, наверное, ничем не отличаюсь от них. Мы постояли на месте, охваченные недолгим молчанием.
— Пойдемте отсюда и выпьем немного виски, — проговорил наконец Тассок, постаравшийся придать своему голосу по возможности нормальное звучание, и первым направился вниз.
Я шел последним и потому знаю, что все, не только я сам, то и дело оглядывались назад. Когда мы спустились вниз, Тассок пустил бутылку по кругу. Налив себе, он брякнул бокалом об стол и рухнул в кресло.
— Очаровательный сосед по дому, не правда ли! — проговорил он и почти без паузы добавил: — Но чего ради, Карнакки, вы с такой решительностью выставили нас из комнаты?
— Нечто словно бы приказало мне немедленно убираться, — ответил я. Звучит, конечно, глуповато и суеверно; но когда тебе приходится иметь дело с подобного рода вещами, приходится обращать внимание и на самые странные из фантазий, пусть над тобой и насмеются.
Потом я рассказал ему о деле Серого Пса, и он то и дело с пониманием кивал.
— Конечно же, — продолжил я, — все это может оказаться не чем иным, как остроумным фокусом ваших соперников; но лично я, хотя и намереваюсь подходить к делу без предвзятости, все-таки считаю, что во всей этой истории есть нечто зловещее и опасное.
Мы еще немного поговорили, а потом Тассок предложил партию в бильярд, которую мы и сыграли в половину внимания, все время поглядывая в сторону двери и прислушиваясь к звукам; впрочем, таковых не было, и потом, после кофе, он предложил пораньше отправиться в кровать и тщательно осмотреть комнату после наступления утра.
Моя спальня располагалась в более новой части замка, и дверь ее выходила в картинную галерею. Из восточной оконечности галереи можно было пройти в коридор восточного крыла; его отделяли от галереи две старинные и тяжелые дубовые двери, казавшиеся достаточно странными при взгляде на более современные двери отдельных комнат.
Добравшись до своей комнаты, я не стал ложиться в постель, но принялся распаковывать запиравшийся на ключ чемодан с аппаратурой. Я намеревался немедленно произвести один два предварительных шага в своем исследовании этого необычайного свиста.
Наконец, когда весь замок погрузился в тишину, я выскользнул из своей комнаты и направился к выходу в большой коридор. Открыв одну из невысоких, приземистых дверей, я провел лучом моего карманного фонарика по коридору. В нем было пусто, и я вошел в дверь, затворил за собой дубовые створки, а потом пошел по коридору, посвечивая то вперед, то назад и держа наготове свой револьвер.
Я повесил на шею для защиты гирлянду из чеснока, и наполнивший коридор запах придавал мне уверенности; поскольку, как вам известно, овощ этот является удивительно надежной защитой против некоторых более обыкновенных форм половинной материализации Аэйрьяи, с помощью которых, по моему мнению, производился этот свист; хотя в тот период расследования я был вполне готов обнаружить естественную причину его; поскольку, как это ни удивительно, в огромном большинстве случаев, с которыми приходится иметь дело, не обнаруживается ничего сверхъестественного.
Помимо гирлянды, я вставил в уши по дольке чеснока: я не собирался проводить в комнате более нескольких минут, однако надеялся остаться в безопасности.
Дойдя до двери и опустив в карман руку за ключом, я вдруг ощутил тошнотворную вонь. Однако я не собирался возвращаться, если это зависело только от меня самого. Отперев дверь, я повернул ручку, а потом резко толкнул дверь ногой, как это сделал Тассок, и извлек револьвер, хотя и не рассчитывал, по правде говоря, воспользоваться им.
Я обвел лучом фонарика комнату и шагнул внутрь, ощущая при этом отвратительное и жуткое чувство, возникающее у человека, идущего навстречу притаившейся опасности. Я постоял несколько секунд, выжидая, однако ничего не случилось, и в комнате было пусто — от угла до угла. А потом, понимаете ли, я вдруг осознал, что комната просто наполнена самым отвратительным безмолвием… понимаете? Причем безмолвием целенаправленным, тошнотворным, как любой из грязных звуков, которые позволено производить тварям. Помните, что я рассказывал вам о деле Безмолвного сада? Ну, так вот, эта комната бала наполнена такой же зловещей тишиной — жестоким спокойствием чудовища, которое разглядывает тебя, оставаясь при этом незамеченным, и полагает, что ты попался. Ну, я сразу понял это и сорвал крышку с фонаря, чтобы осветить всю комнату.
Тут я взялся за дело, стараясь действовать с быстротой молнии, но внимательно оглядываясь по сторонам. Я запечатал оба окна крест-накрест человеческими волосами и прикрепил их к рамам. Тем временем в атмосферу помещения медленно вползала странная, едва заметная напряженность, и атмосфера в комнате сделалась более густой. Я уже понимал, что здесь нечего делать без полной защиты, поскольку можно было не сомневаться в том, что передо мной не просто проявление Аэйрьяи, а одна из самых худших форм — Сайитья, уже знакомая вам по делу Ворчащего Человека.
Закончив с окнами, я поспешил к громадному камину. В нем была устроена странная такая железная решетка, выступавшая с задней стороны арки. Я запечатал отверстие семью человеческими волосками — седьмой поперек шести остальных.
Едва я закончил с делом, в комнате раздался насмешливый свист. По моему хребту пробежал нервный холодок, дотянувшийся через голову и до лба. Отвратительный звук наполнял комнату какой-то неожиданной гротескной пародией на человеческий свист, слишком огромной, чтобы принадлежать человеку — словно бы некое наделенное гаргантюанским размером чудовище насвистывало про себя. В самый последний миг, накладывая последнюю печать, я уже не сомневался в том, что наткнулся на один из тех редких и жутких случаев, когда Неимеющее души воспроизводит функции Наделенного душою. Схватив фонарь, я бросился к двери, оглянулся через плечо, прислушиваясь к ожидаемому появлению твари. Она явилась в тот самый миг, когда я положил руку на рукоятку — с визгом, полным невероятного гнева, пронзившим негромкое гудение свиста. Я вылетел наружу, хлопнул дверью и запер ее, а потом привалился к противоположной стене коридора с весьма забавным чувством, поскольку едва успел улизнуть… «Ибо несть ограды и не обрести ее святостию, внегда монстер имеет силу рещи чрез древо и камение» — так гласит Манускрипт Зигзанда, и доказательство сему я получил в деле о Кивающей двери. Нет защиты от этой разновидности чудовища, разве что на малое время, поскольку оно способно воспроизвести себя внутри самого защитного материала, которым вы можете воспользоваться или использовать его в собственных целях… и имеет власть явиться внутри пентакля, хотя и не сразу. Можно, конечно, произнести неведомую последнюю строку Обряда Саамаа; однако знание ее весьма сомнительно, а опасность чрезвычайна; и даже тогда она может защитить лишь на «пятерицу сердечных биений», как сказано у Зигзанда.
Изнутри комнаты доносился постоянный и чуть задумчивый свист; однако он вскоре стих, и воцарившаяся тишина показалась мне еще худшей, ибо она была полна скрытой угрозы.
Чуть погодя я запечатал дверь скрещенными волосами, торопливо прошел по длинному коридору и наконец отправился в постель.
Долгое время я пролежал без сна, но наконец все-таки сумел уснуть. Однако примерно в два часа ночи до слуха моего донесся гулкий свист, проникавший даже сквозь запертые двери. Звук был невероятно громким, он, казалось, пронизывал весь дом ощущением ужаса. Словно бы (подумалось мне тогда) некий чудовищный гигант веселится в безумном карнавале, начавшемся в конце дальнего коридора.
Я поднялся и сел на краю постели, не зная, следует ли сходить туда и взглянуть на печати, когда в мою дверь постучали и внутрь вошел Тассок, накинувший халат на пижаму.
— Я решил, что и вы тоже должны были проснуться, и поэтому пришел, чтобы поговорить, — начал он. — Не могу уснуть. Превосходно, не правда ли!
— Чрезвычайно! — сказал я, перебрасывая ему мою сигаретницу.
Тассок закурил, после чего мы просидели, наверное, час за разговором; и все это время из коридора до нас доносился этот немыслимый свист.
Наконец Тассок поднялся.
— Давайте возьмем оружие и посмотрим, что там делает это чудовище, — сказал он, поворачиваясь к двери.
— Нет! — воскликнул я. — Нет… Ради бога! Я не могу сказать вам ничего определенного, но не сомневаюсь в том, что место более опасное, чем сейчас эта комната, отыскать трудно.
— Так значит, это действительно привидение? — спросил он полным интереса голосом и без привычного веселья.
Конечно, я сказал ему, что не могу пока дать определенного ответа на этот вопрос, но надеюсь, что скоро положение дел прояснится. После этого я прочел ему небольшую лекцию по поводу Ложной рематериализации Одушевленной силы через Неодушевленно-инертную. Наконец он начал понимать ту конкретную опасность, которую может представлять комната, если она — действительно место явления привидения.
Примерно через час свист вдруг прекратился, и Тассок отправился спать. Я тоже улегся в постель и наконец отхватил некую толику сна.
Утром я отправился в комнату. Печати на двери оказались неповрежденными. Убедившись в этом, я вошел внутрь. Печати и волосы на окнах также никто не потревожил; однако седьмой волосок, протянутый поперек большого камина, оказался разорванным. Это заставило меня призадуматься. Я понимал, что мог в спешке слишком сильно натянуть его, так что он потом лопнул; однако волосок вполне могло разорвать и что-то еще. Тем не менее, человек, например, вряд ли смог бы просочиться между шестью оставшимися целыми волосками, просто потому, что не обратил бы на них внимания, проникнув в комнату через камин, а просто шагнул бы вперед, не подозревая о самом их существовании.
Сняв остальные волосы и печати, я заглянул в трубу. Наверху прямого дымохода виднелся клочок голубого неба. Широкий и чистый канал не позволял заподозрить существование тайного убежища или уголка. Тем не менее, я не мог довериться результатам столь поверхностного обследования и после завтрака влез в комбинезон и поднялся на самый верх дымохода и внимательно осмотрел его, однако ничего не нашел.
Потом я спустился и принялся обследовать всю комнату — пол, потолок и стены, разделив их на квадраты по шесть дюймов; простукав их молотком и обследовав щупом, я не обнаружил ничего аномального.
После этого я уделил три недели столь же тщательному исследованию всего замка, но ничего не нашел. Пришлось продолжить обследование уже с помощью микрофона, который я включил после того, как ночью опять начался свист. Дело в том, что если бы свист производился с помощью какого-либо механического устройства, подобный эксперимент показал бы мне его источник, если бы тот был укрыт в одной из стен. Согласитесь, что иногда мне приходится использовать и весьма современные методы.
Конечно же, я не думал, что кто-то из соперников Тассока мог встроить в стену механическое устройство; однако я считал возможным, что в давние времена в комнате могли поместить производящую свист штуковину, быть может, ради того, чтобы наделить комнату репутацией, способной избавить ее от любопытствующих. Понимаете, что я имею в виду? Конечно же, было возможно, что в таком случае некто, выведав секрет машинерии, мог сыграть дьявольскую шутку над Тассоком. Как я уже говорил, обследование стен с помощью микрофона позволило бы мне выяснить это; однако в замке не обнаружилось ничего подобного, и у меня практически не оставалось сомнений в том, что я имею дело с подлинным случаем так называемого наваждения.
И все это время каждую ночь замок, а иногда и большую часть каждой ночи, оглашал исходивший из комнаты нестерпимый свист. Казалось, что некий коварный разум, зная о предпринятых мною исследованиях, свистел и гудел в знак безумного и полного насмешки презрения. Скажу вам, что ощущение это было настолько же необычайно, насколько ужасно. Время от времени, разутый, ступая на цыпочках, я подходил к опечатанной двери (я всегда держал комнату под всеми возможными печатями). Я подходил к ней во все ночные часы, и часто свист внутри приобретал зловещую и жестокую нотку, словно бы наполовину одушевленный монстр видел меня сквозь закрытую дверь. И все то время визгливый, гнусавый свист наполнял собой коридор, и я казался себе одиноким и несчастным парнишкой, оказавшимся сопричастным одной из мистерий ада.
Каждое утро я входил в комнату, обследовал натянутые мной волоски и наложенные печати. Словом, после первой недели я протянул параллельные волоски вдоль всех стен комнаты и по потолку, а на выложенном полированным камнем полу разложил маленькие бесцветные пластинки липкой стороной кверху. Каждая из них была пронумерована, и я раскладывал их согласно определенному плану — так, чтобы зафиксировать движение любого живого создания, если ему придет в голову сделать несколько шагов по полу.
Никакое материальное существо или создание не могло объявиться в комнате, не оставив следов, которые наутро сообщили бы мне об этом. Однако каждый раз все оставалось на своем месте, и я начинал думать, что могу рискнуть попытаться переночевать в комнате внутри Электрического Пентакля. Тем не менее, я превосходно понимал, что это безумный поступок, однако же ощущал, что зашел в тупик и готов на все.
Словом, однажды около полуночи я сломал печать и быстро заглянул внутрь; и тут, истинно говорю вам, вся комната испустила безумный вопль и словно бы потянулась ко мне всеми своими тенями — так, словно все стены разом выпятились в мою сторону. Конечно же, вы можете сказать, что в этом была виновата моя фантазия. Тем не менее, с меня хватило уже одного вопля, и я захлопнул дверь и запер ее, ощущая легкую слабость в ногах. Ощущение это мало кому покажется неизвестным.
И тогда, когда я был готов уже к чему угодно, на меня свалилось известного рода открытие. Было около часа ночи, и я неторопливо обходил замок, стараясь ступать по мягкой траве. Оказавшись в тени восточного фасада, я услышал высоко над собой зловещий и гнусавый свист, доносившийся из неосвещенного крыла. И тут впереди меня послышался негромкий мужской голос, произнесший с явным удовольствием:
— Святой Георгий! Не знаю, как вы, ребята, но я бы не стал приводить жену в такой дом! — Фраза эта явно сошла с уст воспитанного ирландца.
Кто-то начал было отвечать, но последовало резкое восклицание, а затем я услышал шаги, разбегающиеся во всех направлениях. Меня, совершенно очевидно, заметили.
Несколько секунд я не сходил с места, ощущая себя полным ослом. Итак, в конце концов, это они устроили всю историю с привидениями! Каким же дураком я, в конце концов, оказался? Я не сомневался в том, что нечаянно столкнулся с какими-то из соперников Тассока, а ведь буквально только что был уверен в том, что столкнулся с настоящим, подлинным и скверным Делом! Тут же снова нахлынули и воспоминания о сотнях мелких подробностей, которые заставляли меня сомневаться в этом. Впрочем, имел я дело с естественными существами или сверхъестественными силами, выяснить оставалось еще многое.
На следующее утро я сообщил Тассоку о своем открытии, и все следующие пять ночей мы внимательно следили за восточным крылом, однако так и не заметили никого возле него; и все это время, почти от заката и до рассвета, зловещий свист гнусавил высоко над нами во тьме.
На следующее утро после пятой ночи я получил телеграмму, заставившую меня вернуться домой на следующем корабле. Я объяснил Тассоку, что просто обязан отлучиться на несколько дней, и велел нести караул вокруг замка. Потребовал я у него только одного: дать мне нерушимое обещание никогда не входить в комнату между закатом и рассветом. Я объяснил ему, что ничего определенного нам так и не удалось узнать; и что если комната действительно такова, какой показалась мне с самого начала, то лучше ему умереть, чем хоть раз войти в нее после наступления тьмы.
Приехав сюда и уладив собственные дела, я решил, что вам, друзья мои, будет интересно узнать об этом деле; кроме того, мне хотелось еще раз разложить обстоятельства в собственном уме; поэтому я и созвал вас. Завтра я вновь собираюсь туда, а по возвращении непременно расскажу вам нечто удивительное. Кстати, я забыл рассказать вам о любопытной вещи. Я попытался записать свист на фонограф, однако он не оставил на воске никакого отпечатка. И это действительно чрезвычайно странно, на мой взгляд, скажу я вам. Другая удивительная подробность заключается в том, что микрофон не усиливает звук — он даже не передает его, не замечает, ведет себя так, словно никакого свиста вообще не существует. Словом, в настоящее время я полностью озадачен и ничего не понимаю. И мне хотелось бы знать, не забрезжило ли что-то в ваших добрых и мудрых головах? В моей, по крайней мере, пока еще пусто.
Он поднялся на ноги.
— Ну, а теперь доброй ночи, — сказал он и сразу же начал выпроваживать нас на улицу — на сей раз без оскорблений.
Через две недели он прислал каждому из нас визитную карточку, и, как вы понимаете, на сей раз я не опоздал. Когда мы собрались, Карнакки сразу же повел нас в столовую, а потом, когда мы отобедали и устроились поудобнее, начал с того же самого места, на котором окончил:
— А теперь слушайте внимательно: я расскажу вам нечто странное. Я вернулся назад поздно вечером, и мне пришлось пешком добираться до замка, так как я никого не уведомлял о своем возвращении. Стояла ясная лунная ночь, так что прогулка оказалась скорее удовольствием, чем неприятной обязанностью. Когда я приблизился к дому, он оказался погруженным во тьму, и я подумал, что неплохо будет обойти замок снаружи и проверить, несут ли стражу Тассок или его брат. Однако я не сумел их найти и решил, что они устали и отправились спать.
Проходя мимо восточного крыла, с фасада, я услышал доносившийся сверху знакомый гнусавый посвист комнаты, нарушавший ночную тишину. В нем звучала странная нотка — я слышу ее и сейчас — негромкая, постоянная, полная непонятной задумчивости. Я поглядел вверх на освещенное луной окно и вдруг подумал, что стоит принести лестницу из конюшни и попытаться заглянуть в комнату через окно.
Приняв это решение, я обогнул замок и вышел на задний двор, где среди скопища различных служб отыскал длинную и достаточно легкую лестницу… впрочем, до чего же тяжелой она оказалась для меня одного, ведает только Бог! Сначала мне показалось, что я никогда не сумею поднять ее в одиночку. Однако я наконец сумел справиться с делом и очень осторожно приставил концы лестницы к стене, чуть пониже переплета того окна, что было пошире. После, стараясь двигаться безмолвно, я поднялся по лестнице. Наконец лицо мое оказалось на уровне подоконника, и я заглянул внутрь озаренной лунным светом комнаты.
Конечно же, нечестивый свист был здесь громче; однако в нем по-прежнему оставалась та нотка насвистывавшей негромко себе под нос нежити… попробуйте представить ее себе. И все же, невзирая на всю задумчивость, в свисте угадывалось нечто жуткое и громадное — колоссальная пародия на человека, словно бы до слуха моего доносился посвист чудовища, наделенного губами монстра и душой человека.
И вот в этот-то миг я увидел нечто. Пол посреди просторной и пустой комнаты вспучивался странной и мягкой с виду горкой, посреди которой зияло трепещущее отверстие, пульсировавшее в такт негромкому, но могучему гудению. Время от времени дыхание ее прерывалось, отверстие словно втягивало в себя воздух и вновь разражалось этой немыслимой мелодией. И тут до моего онемевшего ума дошло, что штука эта живая. Передо мной находились губы… колоссальные, почерневшие, жестокие, покрытые волдырями, освещенные лунным светом…
Они вдруг надулись, превращаясь в целый холм силы и звука, жесткий и грубый, четко вырисовывавшийся в лунном свете. Густой слой пота лежал на громадной верхней губе. И в этот же самый миг свист превратился в безумный визг, заставивший меня оцепенеть наверху моей лестницы за окном. А потом, буквально в следующий момент, передо мной оказался ровный пол комнаты… гладкий полированный каменный пол, простиравшийся от стены к стене, и наступило абсолютное молчание.
Представьте себе, какими глазами смотрел я внутрь притихшей комнаты, вспоминая зрелище, которое только что было перед моими глазами. Я казался себе больным и испуганным ребенком, желающим только спокойно спуститься вниз с этой самой лестницы и как можно быстрее убежать прочь. Но в этот самый миг я услышал голос Тассока, взывавший ко мне изнутри комнаты и моливший, моливший, моливший о помощи. Боже мой! Я находился в таком потрясении; охваченному страхом, мне казалось, что ирландцы все-таки заманили его внутрь комнаты и теперь торжествуют. А потом зов повторился, и, разбив окно, я прыгнул внутрь комнаты, чтобы помочь бедняге. Я смутно ощущал, что зов исходил откуда-то из мрачного зева большого камина, и сразу же бросился к нему; однако возле камина никого не оказалось.
— Тассок! — крикнул я, отражения моего голоса заходили по пустому помещению.
И в этот же самый миг меня словно озарило: я понял, что Тассока здесь не было и никто не кричал. Охваченный мучительным страхом я бросился к окну, и тут страшный и ликующий визг пронзил комнату. Слева от меня торцовая стена, вздуваясь, тянула ко мне пару немыслимых губ… черных, чудовищных, находившихся в ярде от моего лица. Нелепым и безумным движением я потянулся за револьвером, имея в виду не эту страшную нежить, а себя самого, ибо грозившая мне опасность была страшнее тысячи смертей. И тут вдруг неведомая последняя строка обряда Саамаа негромко прозвучала в комнате. Случилось то, что мне уже приходилось переживать однажды. Вокруг меня с ровным и монотонным шорохом посыпалась пыль, и я понял, что жизнь моя ничего не стоит и в буквальном смысле слова висит на волоске посредине бурного, кружащего вокруг меня водоворота незримых тварей. А потом ощущение это оставило меня, и я понял, что, может быть, останусь в живых. Душа моя вновь соединилась с телом, жизнь и сила вернулись ко мне. Я отчаянно метнулся к окну и бросился наружу вперед головой, ибо признаюсь честно: в тот миг смерть была мне нипочем. Рухнув на лестницу, я соскользнул по ней вниз и, перехватывая руками, извиваясь, живым добрался до самого низа. И сел там, где упал — в мягкой и влажной траве, посреди лужицы лунного света, а над моей головой через разбитое окно комнаты все доносился негромкий свист.
На этом все и закончилось. Поняв, что остался невредимым, я обошел замок и стуком в окно разбудил Тассока. Меня впустили, после чего мы долго беседовали за добрым виски — ибо я находился в полном расстройстве мыслей и чувств…
Рассказав по мере возможности все как было, я объяснил Тассоку, что всю отделку комнаты нужно сломать и каждый кусок ее сжечь в топке, окруженной Пентаклем. Он кивнул. Что еще можно было сказать? А потом я отправился спать.
Приставив к работе целую рать, за десять дней мы превратили убранство комнаты в дым и как следует прокалили горелкой каменные стены.
Когда рабочие начали сдирать панели, я получил твердые свидетельства начала этой кошмарной истории. Над большим камином, после того как сняли дубовые панели, обнаружился вмурованный в стену камень с витым орнаментом, на котором была старинная надпись. Древние кельтские письмена гласили, что в этой комнате был сожжен Диан Тинси, шут короля Альцофа, составивший песнь Глупости на короля Эрнора из Седьмого замка.
Справившись с переводом, я показал его Тассоку. Он немедленно взволновался, поскольку знал эту старинную повесть и отвел меня в библиотеку, посмотреть на старинный пергамент, на котором история эта была изложена во всех подробностях. Впоследствии я обнаружил, что местные жители прекрасно помнят об этом случае, хотя и считают его скорее легендой, чем подлинным историческим эпизодом. Но уж во всяком случае никто и не предполагал, что старинное восточное крыло замка Ястре представляет собой остатки древнего Седьмого замка.
Ветхий пергамент поведал мне о том, что в старину здесь совершили весьма грязное дельце. Получалось что король Альцоф и король Эрнор являлись врагами, так сказать, от рождения; однако в течение многих лет их рознь ограничилась лишь небольшими набегами до тех пор, пока Диан Тинси не пропел против короля Эрнора песнь Глупости, и сделал он это перед королем Альцофом; и такое одобрение высказал этой песне король Альцоф, что отдал шуту одну из придворных дам в жены.
Постепенно песню узнали все в округе, и наконец она дошла до слуха короля Эрнора, который разгневался так, что пошел войной на старого недруга, взял его замок и сжег короля Альцофа вместе с замком, но шута Диана Тинси привез в свой собственный замок, приказал вырвать ему язык за сочиненную песню и заточил в одной из комнат восточного крыла (явно использовавшуюся для всяких неаппетитных дел), а жену шута взял себе на ложе — красоты ради.
Но однажды ночью жена Диана Тинси исчезла, а утром ее нашли в объятиях мужа. Тот сидел, насвистывая песню Глупости, поскольку петь ее он более не мог.
— Тогда Диана Тинси зажарили живьем в громадном камине — возможно, на той самой решетке, о которой я уже упоминал. И до самого мгновения смерти Диан Тинси насвистывал песню Глупости, слов которой не мог более произнести. После этого по ночам в комнате начали часто слышать какой-то свист; а потом в ней появилась какая-то зловещая сила, так что никто не осмеливался заночевать в ней. Скоро и король перебрался в другой замок, ибо свист тревожил его. Ну, вот и все. Конечно же, я всего лишь коротко пересказал то, что было написано на пергаменте. Но история достаточно странная. Как вам кажется?
— Да, — согласился я, отвечая за всех остальных. — Но как могла эта тварь набрать такую чудовищную силу?
— Один из случаев продолжения мысли, оказывающей положительное воздействие на окружающую материю, — ответил Карнакки. — Процесс должен был совершаться не одно столетие, чтобы возникло такое чудище. Это подлинный случай проявлений Сайитьи, которые лучше всего уподобить живой духовной плесени, пронизывающей саму структуру эфирных волокон и, конечно же, требующей для своего роста особого контроля над вовлеченной в него материальной субстанцией. В нескольких словах этого не объяснишь.
— Но что разорвало седьмой волосок? — спросил Тейлор. Однако Карнакки не знал этого. Он сказал, что, скорее всего, просто слишком натянул этот волос. Он также объяснил, что, как они выяснили, разбежавшиеся от него ночью люди пришли к замку не для того, чтобы устроить какое-то безобразие, а чтобы послушать свист, вдруг сделавшийся предметом разговора во всей округе.
— И еще, — поинтересовался Аркрайт, — имеете ли вы представление о том, что определяет применение неведомой последней строки обряда Саамаа? Мне, конечно, известно, что ею пользовались Нечеловеческие Жрецы в Заклинании Раааии; но кто или что воспользовалось ею в вашем случае?
— Почитайте лучше монографию Харцанса и мое приложение к ней об астрале и астральной координации и интерференции, — ответил Карнакки. — Тема чрезвычайно интересная, и я могу только сказать, что вибрации человека нельзя изолировать от астрала (как всегда полагают в случае Нечеловеческого влияния), без мгновенной реакции Сил, определяющих круговращение нашего мира. Иными словами, мы снова и снова получаем доказательства существования несокрушимой Защищающей нас Силы, всегда становящейся между душой человека (не телом, конечно) и Чудищами Внешнего мира. Вы меня поняли?
— Кажется, да, — ответил я. — То есть вы полагаете, что комната сделалась материальным выражением этого шута… что его прогнившая от ненависти душа выродилась в чудовище… так?
— Да, — проговорил Карнакки, кивая. — Полагаю, что вы достаточно точно выразили мою мысль. По странному совпадению считается, что мисс Доннехью ведет свое происхождение (во всяком случае, так мне рассказывали потом) от того самого короля Эрнора. Это наводит на любопытные размышления, не так ли? Брак совершается, и комната пробуждается к новой жизни. И как только мисс Доннехью входит в нее… а? Оно ожидало там долгое время. Грехи отцов. Да, я думал об этом. Они венчаются на следующей неделе, и мне предстоит быть дружкой жениха… отвратная перспектива. Однако Тассок выиграл свои пари! Только подумать, что было бы, войди она когда-нибудь в эту комнату. Жуткая перспектива, а?
Он мрачно закивал головой, и мы четверо кивнули ему в ответ. После этого Карнакки поднялся и проводил нас до двери, где в своей дружеской манере выставил нас из своей квартиры — на набережную, на свежий ночной воздух.
— Доброй ночи, — распрощались мы, отправляясь по домам. Так что же случилось бы, если бы она вошла, а? Если бы вошла? Вот какая мысль не оставляет меня теперь.

Обитатель последнего дома

Помню, другой вечер, и мы вчетвером — то есть Джессоп, Аркрайт, Тейлор и я — с разочарованием глядели на Карнакки, молча сидевшего в своем громадном кресле.
Мы явились, получив по почте обычное приглашение, которое, как вам известно, служило у нас несомненной прелюдией к доброй истории; однако, коротко поведав нам о деле Трех соломенных блюд, он погрузился в глубокую задумчивость, хотя, как я уже отметил, вечер еще и не начинал приближаться к концу.
Однако случилось так, что некая жалостливая мойра, толкнув Карнакки под локоть, растормошила его память, и он заговорил снова, таким ровным и знакомым нам тоном.
— Дело о Соломенных блюдах напомнило мне о деле Обитателя, которое, как я когда-то считал, вполне могло заинтересовать вас. История эта случилась некоторое, а точнее изрядное время, назад; и степень моего знакомства с некоторыми, скажем так, любопытными вещами была тогда еще весьма невелика.
Я жил тогда вместе со своей матушкой на южном берегу — в небольшом домике на самой окраине Эпплдорна. Наш дом был последним в ряду загородных коттеджей, каждый из которых был окружен собственным садом; и премилое, скажу вам, было местечко; старинные дома эти буквально утопали в розах, нависавших над окнами в свинцовых переплетах и дверями из настоящего дуба. Попробуйте-ка представить себе такую красоту.
С самого начала должен сказать вам, что мы с матерью прожили в этом домике два года, и за все это время не имели ни малейшего повода для беспокойства. И тут случилось нечто.
Было два часа ночи. Я как раз дописывал письма, когда дверь в спальню матери открылась, и она вышла на лестницу и постучала по перилам.
— Хорошо, дорогая, — воскликнул я, полагая, что она просто напоминает мне о том, что я слишком засиделся, и давно уже пора лечь в постель; потом я услышал, что она вернулась к себе в комнату, и поспешил закончить свои дела, опасаясь, что она будет лежать без сна, пока не услышит, что я благополучно оказался в своей комнате.
Закончив писать, я зажег свечу, погасил лампу и поднялся наверх. Проходя мимо матушкиной спальни, я заметил, что дверь ее открыта, негромко пожелал ей спокойной ночи и спросил, не надо ли закрыть дверь. Поскольку ответа не последовало, я понял, что она вновь погрузилась в сон, и осторожно прикрыл дверь, после чего свернул к себе в комнату, располагавшуюся на противоположной стороне коридора.
И в это самое мгновение я вдруг ощутил слабое, полуосознанное дуновение… прикосновение слабого, особенно неприятного запаха; хотя и понял, что возмутил меня именно запах только на следующий вечер. Понимаете? Так иногда случается, и человек вдруг осознает вещь, запечатлевшуюся в его сознании, быть может, год назад.
На следующее утро я между делом сказал матери, что видел, как она выходила из комнаты, и я закрыл за ней дверь. К моему удивлению, она заверила меня в том, что вовсе не покидала комнаты. Я напомнил ей о том, что она два раза постучала по перилам; однако она была уверена в том, что я ошибся; и, в конце концов, я поддразнил ее, сказав, что она настолько привыкла к моему скверному обыкновению ложиться за полночь, что вышла укладывать меня спать, даже не проснувшись. Конечно же, она отрицала это, и я оставил тему, ощущая, однако, недоумение и не зная, верить ли своему объяснению или списать звуки на мышей, а открытую дверь объяснить тем, что мать неплотно закрыла ее, ложась спать. Впрочем, в глубинах моего подсознания уже пошевеливались более странные мысли, однако в то время я еще не испытывал настоящей тревоги.
На следующую ночь события приняли новый оборот. Около половины третьего я услышал, что дверь в комнату матери распахнулась, как и в предшествующую ночь, и сразу после этого мне показалось, что она резко постучала по поручню. Я прекратил работу и громко произнес, что долго не засижусь. Мать не ответила, и, не услышав, что она ложится в постель, я невольно удивился, подумав, не ходит ли она все-таки во сне?
С этой мыслью я поднялся и, взяв со стола лампу, отправился к остававшейся открытой двери в коридор. И тут-то я вдруг заволновался, поскольку до меня разом дошло, что когда я засиживался допоздна, мать никогда не стучала, а всегда звала. Как вы понимаете, я не был ни в малейшей мере испуган, а только ощущал известное смятение оттого, что она действительно проделывала это во сне.
Я быстро поднялся по лестнице и, когда оказался наверху, обнаружил, что матери на лестнице нет, но дверь ее оказалась открытой. Итак, получалось, что она улеглась обратно в постель, и я этого не слышал. Войдя в ее комнату, я обнаружил, что мать спокойно и мирно спит; однако некая смутная тревога заставила меня подойти поближе, чтобы внимательно посмотреть на нее.
Уже убедившись в том, что с ней решительно все в порядке, я еще ощущал легкое беспокойство, испытывая теперь уже большую уверенность в том, что подозрения мои справедливы, и она спокойно вернулась в кровать, не просыпаясь и не осознавая того, что делает.
Как вы понимаете, ничего более умного мне просто в голову не приходило.
И тут до меня внезапно дошло, что в комнате странным образом чуть припахивает плесенью, и что непонятный и непривычный запах этот я ощутил еще вчера в коридоре.
Теперь я уже решительно забеспокоился и начал осматривать комнату матери, впрочем, не имея в виду производить обыск и не рассчитывая что-нибудь найти, а скорее для того, чтобы убедить себя в том, что в комнате ничего нет. И все это время, понимаете ли, действительно не ожидал ничего найти, надеясь рассеять собственную неуверенность.
Посреди моих поисков мать проснулась, и мне, конечно же, пришлось объясняться. Я рассказал ей и об открытой двери, и о стуках по перилам, и о том, что, поднявшись наверх, нашел ее спящей. Я умолчал о запахе, не слишком-то сильном; однако пришлось сказать, что двойное повторение одной и той же ситуации заставило меня понервничать и, быть может, пробудило фантазию, так что я решил оглядеться, хотя бы для того, чтобы успокоиться.
Я подумал, что не следует упоминать о запахе не столько потому, что не хотел пугать мать, поскольку не был испуган сам; но потому, что в голове моей запах каким-то боком связывался с вещами слишком неопределенными и непонятными, чтобы о них можно было говорить. Конечно, это сейчас я способен анализировать и облекать мысли в слова, но тогда я даже не осознавал причину собственного молчания, не говоря уже о следствиях из нее.
Однако мои неосознанные ощущения отчасти передала словами моя мать.
— Какой отвратительный запах! — воскликнула она и, посмотрев на меня, немедленно умолкла. А потом добавила: — Ты ощущаешь что-то неладное? — все еще глядя на меня чуточку взволнованно и с вопросом.
— Не знаю, — ответил я. — Ничего не могу понять, если только ты и в самом деле не ходишь во сне.
— Но запах… — проговорила она.
— Да, — ответил я. — Он озадачивает и меня. Я обойду весь дом, однако не могу представить себе возможной причины его появления.
Я зажег матери свечу и, взяв лампу, обошел остальные спальни, а потом и весь дом, в том числе все три подвала, что стало испытанием для моих нервов, поскольку на самом деле я нервничал в куда большей степени, чем готов был это признать.
Закончив обход, я вернулся к матери, сказал ей, что беспокоиться не о чем; и, в конце концов, знаете ли, нам удалось уговорить друг друга и поверить в то, что в сущности ничего не произошло. Матушка моя не хотела соглашаться с тем, что ходит во сне; однако с готовностью признала, что дверь распахнулась, так как она вчера едва тронула задвижку. Что касается стука, причиной ему было, конечно же, движение коробящегося старинного здания или мышь, столкнувшая с места кусок отвалившейся штукатурки. Запах объяснить оказалось труднее, однако в итоге мы сошлись на том, что в нем была виновата сырая земля, и ночной ветерок донес до нас через окно влажный запах из сада или, кстати, с крохотного кладбища, располагавшегося за задней его стеной.
На этом мы и успокоились, и я наконец отправился в постель — спать. Теперь я вижу во всем этом характерный пример того, как хорошо мы, люди, умеем обманывать себя: умом я не мог принять ни одного из предложенных мною же объяснений. Попытайтесь представить себя самих в подобных обстоятельствах и увидите, насколько абсурдными могут стать любые наши попытки объяснить реальные события.
Утром, за завтраком, мы обговорили все заново и, согласившись, что ситуация странная, повинились друг другу в том, что в головы наши начала лезть всякая нелепица, которую, в общем, стыдно признавать. Странное, на первый взгляд, заключение, однако такова уж человеческая природа.
Но в ту же ночь дверь в комнату матери опять хлопнула сразу же после полуночи. Взяв лампу, я подошел к ее двери, которая оказалось закрытой. Я торопливо открыл ее и вошел внутрь, где обнаружил, что матушка лежит с открытыми глазами и весьма взволнована: стук разбудил ее. Однако более всего меня смутил тот мерзкий запах, который ощущался в коридоре и в ее комнате.
Я принялся расспрашивать ее о том, все ли в порядке, и тут внизу дважды хлопнула дверь… Можете представить себе мои чувства? Мы с матерью переглянулись; потом я зажег ей свечу, взял в руку кочергу и, держа в другой руке лампу, спустился по лестнице, начиная уже по-настоящему нервничать. Суммарный эффект столь странных событий начинал овладевать мной; потом все, так сказать, разумные объяснения явно оказались несостоятельными.
Мерзостный запах оказался внизу куда более сильным; особенно в передней комнате и в подвалах, но главным образом в коридоре. Я старательно обыскал весь дом и, закончив с этим делом, убедился в том, что все окна и двери внизу были надежно закрыты и заперты, а во всем доме не находилось ни единой живой души, если не считать нас двоих. После этого я поднялся к матушке, и мы обсуждали с ней происшедшее более часа и в итоге пришли к выводу, что, наверно, слишком много начитались всяких пустяков, однако сами, в душе, понимаете ли, едва ли верили собственным словам.
Потом, когда мы сумели уговорить себя и прийти в более спокойное расположение духа, пожелав матушке доброй ночи, я отправился спать и скоро сумел уснуть.
Однако в ранний рассветный час, когда было еще довольно темно, меня разбудил громкий шум. Я сел в постели и прислушался. И тут снизу до слуха моего донеслось: «Бац! бац! бац!» — одна за одной захлопали двери… по крайней мере, так показалось моему слуху.
Охваченный внезапным испугом, я выскочил из постели, ощущая продравший по коже холодок; и тут, пока я зажигал свечу, дверь моей комнаты неторопливо открылась: я оставил ее незапертой, чтобы не ощущать себя полностью изолированным от матушки.
— Кто там? — вскричал я голосом, с одной стороны, вполне естественным, но отчасти задушенным, как нередко бывает от испуга. — Кто там?
И тут я услышал голос моей матушки.
— Это я, Томас. Но что происходит внизу?
Она уже вошла в комнату, и я заметил, что в одной руке она держит кочергу, а в другой свечу. Я улыбнулся бы этой отваге, если бы не раздавшиеся внизу странные звуки.
Вставив ноги в шлепанцы, я снял со стены старый тесак, взял в руки свечу и попросил матушку не следовать за мной; впрочем, прекрасно зная, что просьба моя бесполезна, если она уже приняла решение; так и получилось, и во время моего обхода она исполняла обязанности своеобразного авангарда. И в известной мере я был очень рад ее обществу, что совсем нетрудно понять.
К этому времени двери перестали хлопать, и в доме воцарилась — быть может по контрасту — кошмарная тишина. Однако я шел первым, высоко поднимая свечу и держа наготове тесак. Все двери внизу оказались открытыми; однако все наружные двери и окна были заперты. И я начал сомневаться в том, что звук производили захлопывающиеся двери. Можно было не сомневаться только в одном: в том что, кроме нас самих, в доме не было никого, и в том, что по всему дому разносилось дуновение уже знакомого нам зловония.
Убеждать себя в чем-то рациональном было теперь абсурдно. В доме происходило нечто странное; и когда рассвело, я отправил матушку паковаться, а после завтрака посадил ее на поезд.
После этого я взялся за дело, чтобы найти разгадку тайны. Начал я с того, что отправился к домовладельцу и изложил ему все обстоятельства. От него я узнал, что, по свидетельству троих или четверых жильцов, двенадцать или пятнадцать лет назад дом заслужил дурную славу, и в итоге довольно долго простоял пустым; наконец его удалось по дешевке сдать некоему капитану Тобиасу с единственным условием держать язык за зубами, если он столкнется с какими-то странностями. Намерение лендлорда, как он сам откровенно признался мне, заключалась в том, чтобы с помощью жильца избавить дом от странных рассказов о нем, а потом продать — за любую сумму, которую удастся получить.
Итак, когда капитан Тобиас съехал после десяти проведенных в доме лет, всякие разговоры утихли, и когда я предложил сдать мне его на пять лет, владелец буквально уцепился за предложение. Вот и все, как он дал мне понять. Когда я принялся расспрашивать его о подробностях совершавшихся тогда в доме странных событий, он сказал, что жильцы рассказывали ему о женщине, обходившей дом по ночам. Некоторые из жильцов вообще не видели ее, однако другие съезжали после первых нескольких месяцев.
Однако в особенности домохозяин подчеркнул, что ни один из жильцов не жаловался на стук и хлопанье дверей. В отношении запаха он просто вознегодовал; однако, на мой взгляд, не имея особой причины, разве что если не усмотреть в его реакции косвенное обвинение в том, что я привел сливы в плохое состояние.
В итоге я уговорил его заночевать в доме вместе со мной. Он немедленно согласился, в особенности после того, как я сообщил ему, что не намереваюсь предавать дело огласке и хочу докопаться до его дна — поскольку он стремился избежать всяческих слухов о наваждении.
Он явился ко мне около трех часов дня, и мы внимательно осмотрели весь дом, не обнаружив при этом ничего необычного. После этого домовладелец проверил сливы в раковинах и, установив, что они находятся в полном порядке, мы начали готовиться к бессонной ночи.
Сперва мы позаимствовали два полицейских фонаря в соседнем участке, с начальником которого я был на дружеской ноге, а когда по настоящему стемнело, лендлорд сходил домой за ружьем. Я уже упоминал, что при мне был тесак; и когда домовладелец вернулся, мы засиделись в моем кабинете почти до полуночи.
Тогда мы зажгли фонари и поднялись наверх. Разместив удобным образом фонари, ружье и тесак перед собой на столе, я отправился закрывать двери спален и опечатал их; после чего мы уселись и притенили свет.
До двух часов ночи ничего не произошло; но как только пошел третий час, что я определил по циферблату часов, едва заметному в свете щели фонаря, я вдруг ощутил чрезвычайную тревогу и, пригнувшись к лендлорду, шепнул ему, что непонятно почему, но мне кажется, что вот-вот произойдет нечто странное, и попросил его приготовить фонарь, а сам потянулся к своему собственному. И в тот самый момент, когда я совершил это движение, наполнившая коридор тьма вдруг приняла темно-фиолетовый оттенок, но не так, как если бы в ней засиял свет, а словно естественная чернота ночи изменила окраску. И тогда в этой фиолетовой тьме, из фиолетовых недр ночи вдруг явилось бегущее обнаженное дитя. Странным образом казалось, что дитя это не выделялось из окружавшей нас тьмы, но являло собой концентрацию ее странной атмосферы — как если бы преобразивший ночь мрачный цвет ее исходил от самого ребенка. Объяснить это невозможно, поэтому попробуйте представить.
Дитя пробежало мимо меня двигаясь как всякий обыкновенный упитанный ребенок, пребывая, однако, в абсолютном и непостижимом безмолвии. Внешне оно было похоже на очень маленького ребенка, вполне способного пробежать под столом; однако я видел это дитя и сквозь столешницу, как бы сделавшимся лишь чуть более темной тенью на фоне фиолетовой тьмы. В тот же самый миг я увидел, как неровный фиолетовый свет вдруг высветил очертания ружейных стволов и моего палаша, превратив их в бледные силуэты, парящие над исчезнувшей твердью стола.
Интересно, что, наблюдая за всем этим, я подсознательно ясно и четко ощущал возле себя, у самого локтя, напряженное дыхание домовладельца, ожидавшего в нервной позе и не снимавшего руки с фонаря. Я в тот же миг понял, что он ничего не видит, но ожидает во тьме реализации моего предупреждения.
Обращаясь умом к этим пустякам, я следил за ребенком, который отпрыгнул в сторону, укрывшись за каким-то едва угадывавшимся предметом, безусловно, не находившимся в коридоре. Я вглядывался во мрак, удивляясь чуду, а по спине моей бегали мурашки от страха. Не отводя от него глаз, я разрешил куда менее важную проблему, определив, что представляли собой два черных облачка, повисших над частью стола. На мой взгляд, такая двойная работа разума, зачастую особенно явная в мгновения особенного напряжения, представляет собой необычайный интерес. Два облачка исходили от слабо светившихся силуэтов металлических корпусов фонарей, и то, что казалось черным для моего тогдашнего зрения, могло оказаться лишь тем, что нормальное человеческое зрение называет светом. С тех пор я навсегда запомнил это явление. Я дважды видел его: в деле о Темном свете и в известном вам деле Мейтсонов.
Размышляя над этими световыми явлениями, я поглядел налево, пытаясь понять, почему же прячется дитя. И вдруг услышал, как домохозяин выкрикнул:
— Женщина!
Однако сам ничего не увидел. Мною владело неприятное ощущение, утверждавшее, что рядом со мной находится нечто отвратительное, и тут я ощутил впившиеся в мою руку пальцы испуганного лендлорда. Поглядев обратно, в ту сторону, где пряталось дитя, я увидел, что оно выглядывает из своего укрытия и как будто бы всматривается в коридор, однако со страхом или нет — я не мог понять. Наконец ребенок выскочил из укрытия и побежал прочь, прямо через то место где должна была начинаться стена спальни моей матери, которую чувство, позволявшее мне видеть все это, превратило в смутную вертикальную и бесплотную тень. Дитя немедленно исчезло из вида в тусклой фиолетовой мгле. И в это миг я ощутил, как домовладелец придвинулся ко мне, словно бы уклоняясь от чего-то, воскликнул внезапно охрипшим голосом:
— Женщина! Женщина! — и неловким движением отодвинул шторку со своего фонаря. Однако я не видел никакой женщины; и коридор, по которому он беспокойно водил лучом своего фонаря, освещая в первую очередь дверь комнаты моей матушки, оказался пустым.
Не выпуская моей руки, он поднялся на ноги; и движением механическим и неторопливым я поднял фонарь и включил свет. Пребывая в некотором ошеломлении, я посветил на оставшиеся неприкосновенными печати на дверях, а потом принялся светить в разные концы коридора, однако он оставался пустым, и я повернулся к домовладельцу, говорившему нечто неразборчивое. Луч моего фонаря прикоснулся к его лицу, и я как-то тупо отметил, что оно покрыто бисеринками пота.
Наконец мысли мои улеглись и устроились в относительном порядке, и до меня начал доходить смысл его слов.
— Вы видели ее? Вы видели ее? — повторял он снова и снова, а потом я услышал собственный, вполне ровный голос, говоривший, что никакой женщины я не видел. Наконец успокоился и домовладелец, и я узнал от него, что он видел женщину, появившуюся в конце коридора и прошедшую мимо нас, однако он не мог описать ее и сказал только, что она то и дело останавливалась и оглядывалась вокруг, а оказавшись возле него, даже принялась пристально разглядывать стену, словно бы что-то разыскивая на ней. Однако в большей степени его смущало то, что она как бы совсем не видела его. Он так часто повторял эти слова, что в итоге я несколько абсурдным образом сказал ему, что этому скорее следует радоваться. Но что все это значило? Вопрос этот оставался вопросом; и я почему-то был не столько испуган, сколько полностью ошарашен. До того времени мне приходилось видеть куда меньше, чем довелось потом; однако то, что я увидел, заставляло меня сорваться с якоря здравого смысла.
Итак, что это означало? Напарник мой видел женщину, которая что-то разыскивала. Я этой женщины не видел. Я видел убегающее дитя, прятавшееся от кого-то или от чего-то. Он не заметил ни ребенка, ни всего остального — только женщину. А я не видел ее. Что все это означало?
Я не стал говорить домовладельцу о ребенке. Я находился в слишком большом недоумении и понимал, что любые попытки разумного объяснения окажутся тщетными. Он уже воистину одурел от увиденного, кроме того, этот человек явно не принадлежал к числу людей, способных разобраться в такой ситуации. Все это промелькнуло в моей голове, пока мы, стоя, светили фонарями во все стороны. И все это время за практическими действиями я вопрошал себя: что все это значит? Чего искала женщина; от чего спасалось дитя?
И тут, пока взволнованный и потрясенный, я невпопад отвечал домовладельцу, на первом этаже резко хлопнула дверь, и сразу же после этого до моих ноздрей донеслась струйка той вони, о которой я уже говорил.
— Вот! — воскликнул я, обращаясь к лендлорду и в свой черед хватая его за руку. — Вот этот запах! Вы ощущаете его?
Он посмотрел на меня с настолько полным недоумением, что в порыве нервического гнева я даже встряхнул его.
— Да, — ответил лендлорд странным тоном, пытаясь навести плясавший в его руках луч фонаря на верх лестницы.
— Пойдемте! — проговорил я, хватая свой палаш. Он последовал за мной, неловким движением прихватив ружье. Думаю, он сделал это скорее потому, что он боялся остаться в одиночестве, чем из храбрости, которой в нем уже не осталось. Я никогда не осмеиваю подобную разновидность страха, ну, во всяком случае, крайне редко; дело в том, что, овладевая тобой, она оставляет от храбрости только клочки.
Я спускался по лестнице первым, посвечивая фонарем сперва в нижний коридор, а потом на двери, проверяя, закрыты ли они; поскольку я закрывал и запирал их, загибая уголок коврика на каждую дверь, чтобы знать, открывали ли их.
Я немедленно заметил, что двери не открывали, а потом посветил лучом фонаря вниз лестницы, чтобы проверить коврик, который приложил к двери подвала. Жуткий испуг обрушился на меня: коврик лежал целиком на полу! Помедлив пару секунд, я принялся светить во все стороны коридора, а потом, собрав в кулак всю отвагу, спустился по лестнице.
Оказавшись на нижней ступени, я увидел влажный след на полу коридора. Я посветил на него фонарем. След этот на линолеуме коридора оставила влажная ступня; и след этот был необычным… странным, мягким, вялым и расплющенным, немедленно вселившим в меня чрезвычайный ужас.
Я светил во все стороны фонарем и обнаруживал эти немыслимые отпечатки во всем коридоре. Следы подходили к каждой закрытой двери. Что-то прикоснулось к моей спине, и я развернулся на месте, обнаружив, что домовладелец стоит рядом со мной, едва не навалившись на меня от страха.
— Все в порядке, — промолвил я весьма невыразительным шепотом, чтобы вдохнуть в него толику отваги: было заметно, что все тело его содрогалось. Но пока я пытался успокоить его настолько, чтобы он мог оказаться полезным, ружье его разрядилось с оглушительным грохотом. Мой компаньон подскочил на месте и разразился отчаянным воплем, а я от неожиданности выругался.
— Дайте мне его сюда, Бога ради! — проговорил я, забирая ружье у него из рук; и в тот же миг на садовой дорожке послышались торопливые шаги, и полукруглое окно над дверью осветилось. Дверь толкнули, после этого раздался громовой стук, поведавший нам о том, что звук выстрела услышал и полисмен.
Я отправился к двери и открыл ее. К счастью, констебль знал меня, и, пригласив его внутрь, я сумел объяснить положение дел достаточно быстро. Пока мы были заняты этим делом, на дорожке появился инспектор Джонстон, хватившийся офицера и увидевший свет и открытую дверь. Я в возможно краткой форме рассказал ему о случившемся, однако не стал упоминать о ребенке или о женщине, поскольку подробность эта была для него слишком фантастической. Показав инспектору странные влажные следы, уводившие к закрытым дверям, я поспешил рассказать ему о ковриках, и о том, что положенный мной углом к двери оказался плашмя на полу, что свидетельствовало о том, что дверь открывали.
Инспектор кивнул и сказал констеблю, чтобы тот встал наверху лестницы, у двери, ведущей в подвалы. Затем он попросил, чтобы в холле зажгли лампу, после чего взял фонарь у полисмена и первым отправился в переднюю комнату. Настежь распахнув дверь, он замер у входа, посветил в комнату фонарем; а потом шагнул вперед и заглянул за дверь; впрочем, там не оказалось никого, однако весь полированный дубовый пол между коврами был заляпан этими жуткими растекающимися следами, а в комнате царило жуткое зловоние.
Инспектор старательно осмотрел первую комнату, а потом с теми же предосторожностями перешел в среднюю. Там ничего не оказалось, как в кухне и кладовой, однако во всех комнатах обнаружились влажные следы, прекрасно заметные на деревянном полу или линолеуме; и повсюду стоял этот запах.
Прекратив осмотр комнат, инспектор потратил несколько минут на проверку того, упадет ли коврик, если дверь откроется или останется стоять, как ни в чем не бывало, но во всех случаях коврики падали и оставались лежать.
— Небывалое событие! — пробормотал Джонстон себе под нос и направился к двери в подвал. Для начала он спросил, есть ли окна в подвале, и, узнав, что оттуда нельзя выйти, кроме как через дверь, оставил эту часть дома напоследок.
Когда Джонстон приблизился к двери, полисмен отдал ему честь и что-то проговорил негромким голосом; некие нотки в его интонации заставили меня посветить на этого человека. Он был очень бледен и казался взволнованным и возбужденным.
— Ну, что там? — проговорил с нетерпением Джонстон. — Говорите!
— Сюда пришла женщина, сэр, и прошла прямо через эту дверь, — четко произнес констебль тем невыразительным тоном, который можно нередко услышать от необразованного человека.
— Что-что! — возопил инспектор.
— Сюда пришла женщина и прошла прямо через эту дверь, — пробубнил монотонно констебль.
Инспектор за плечо повернул его к себе и принюхался к дыханию.
— Нет! — проговорил он наконец и едким тоном добавил: — Надеюсь, вы вежливо открыли дверь перед дамой.
— Дверь оставалась закрытой, сэр, — бесхитростно молвил полисмен.
— Вы с ума сошли… — начал Джонстон.
— Нет, — достаточно ровным тоном вмешался в разговор, стоявший позади инспектора домовладелец. Он явно успел овладеть собой. — Я тоже видел наверху женщину.
— Инспектор Джонстон, — проговорил я, — здесь, похоже, кроется нечто загадочное. Я также видел наверху весьма необыкновенные вещи.
Инспектор как будто бы собрался сказать что-то в ответ, но вместо этого снова повернулся к двери и стал так и этак светить на коврик и на пол возле него. Я увидел, что странные и вселявшие омерзение следы вели прямо к двери подвала, и последний из них наполовину скрывался под дверью, хотя полисмен только что сказал, что она оставалась закрытой.
И тут, не имея никакой цели, не осознавая собственных слов, я спросил у домовладельца:
— А на что были похожи ее ноги?
Ответа не последовало, так как инспектор приказал констеблю открыть дверь в погреб, и тот не проявил желания повиноваться. Джонстон повторил приказ, и полисмен наконец исполнил его, странным автоматическим движением распахнув дверь. Из подвала ударило жуткое, вселяющее ужас зловоние, и инспектор отступил на шаг.
— Боже мой! — проговорил он, все-таки возвращаясь к двери и посветив вниз на лестницу; однако там ничего не было видно, кроме неестественных следов, остававшихся на каждой ступени.
Инспектор по очереди ярко осветил верхнюю ступень, на которой шевелился какой-то небольшой объект. Он нагнулся, чтобы рассмотреть его, мы с полисменом последовали данному им примеру. Не хочется лишний раз пробуждать в вас отвращение, однако это был червь. Полисмен попятился.
— Кладбище, — проговорил он, — …за домом, на задах.
— Тихо! — проговорил Джонстон, странным образом нажимая на слово, и я понял, что наконец испугался и он. Встав в дверях, он осветил фонарем ступень за ступенью, прослеживая уходящие в темноту следы; потом он сделал шаг назад, и все мы отступили вместе с ним от открытой двери. Инспектор огляделся по сторонам, и у меня возникло чувство, что он ищет какое-нибудь оружие.
— Где ваше ружье? — спросил я у хозяина дома, и он принес его из передней и передал инспектору, который немедленно извлек пустую гильзу из правого ствола. Он протянул руку за снаряженным патроном, и лендлорд торопливо извлек заряд из кармана. Зарядив ружье, инспектор щелкнул затвором, повернулся к констеблю и шагнул к двери в подвал.
— Пошли.
— Я не пойду, сэр, — проговорил бледный как смерть полисмен.
Внезапно инспектор схватил своего подчиненного за шкирку и резким движением послал его вперед, во тьму, в которой тот с воплем и исчез. Инспектор немедленно последовал за ним с фонарем и ружьем в руках, я поторопился за ними, держа тесак наготове. За своей спиной я слышал движения домовладельца.
Оказавшись внизу лестницы, инспектор помог полисмену подняться на ноги, и тот неловко покачнулся, не сразу восстановив равновесие; инспектор немедленно направился в передний погреб, и подчиненный тупо последовал за ним, явно не испытывая теперь намерения в ужасе броситься наутек.
Мы все столпились в переднем погребе, светя фонарями в разные стороны. Инспектор Джонстон обследовал пол, и я увидел, что следы покрывали его повсюду, и даже заходили в углы. Мне вдруг вспомнилось, что дитя пыталось скрыться от чего-то. До меня уже начинало кое-что доходить.
Мы дружно вышли из погреба, в котором более нечего было искать, В следующем подвале следы также хаотическим образом покрывали весь пол, словно бы оставившее их нечто искало какую-то вещь или вслепую следовало тени неведомого запаха.
В третьем подвале следы кончались возле мелкого колодца, в прежние времена снабжавшего водой весь дом. Колодезь была наполнена водой до краев, и вода оставалась настолько чистой, что, посветив фонарями, мы увидели камешки на дне ее. На этом поиски можно было заканчивать, и мы встали возле колодца, переглядываясь в полнейшей и жуткой тишине.
Джонстон еще раз осмотрел следы, а потом снова посветил фонариком в чистую воду неглубокого колодца, внимательно изучая каждый дюйм на дне его; однако ничего не было видно. Погреб наполнял отвратительный запах, и все мы молчали, постоянно поводя фонарями во все стороны.
Инспектор оторвался от изучения колодца и невозмутимо кивнул мне, признавая таким образом, что теперь разделяет наше мнение, тем временем вонь в подвале сделалась еще более отвратительной, и в ней как будто бы угадывалась угроза, едва ли не материально подтверждавшая, что чудовищная тварь невидимо находится среди нас.
— По-моему, — начал инспектор, указав лучом фонаря на лестницу; тут нервы констебля уже не выдержали, и он бросился к ней со странным горловым звуком.
Домовладелец торопливым шагом последовал за ним, мы с инспектором тоже не стали медлить. Я шел последним и он короткое мгновение подождал меня, прежде чем подняться наверх, так что мы поднимались вместе, ступая на одни и те же ступени, светя назад фонарями. Оказавшись наверху, я трясущимися руками захлопнул и запер дверь, а потом утер лоб.
Инспектор попросил меня налить его подчиненному бокал виски, а потом отослал его продолжать обход. Сам он задержался ненадолго со мной и лендлордом, и мы договорились о том, что на следующую ночь он присоединится к нам, и мы будем наблюдать за колодцем от полуночи до утра. После этого он оставил нас с первыми лучами рассвета. Мы с лендлордом заперли дом и отправились спать к нему.
Днем мы вернулись в дом и занялись приготовлениями к ночи. Хозяин дома держался крайне спокойно, и я чувствовал, что после кошмарных переживаний минувшей ночи на него можно полностью положиться.
Мы открыли все окна и двери и старательно проветрили весь дом, потом зажгли все лампы, которые были в доме, и снесли их в подвал и расставили так, чтобы повсюду было светло. После этого мы спустили вниз три кресла и стол и поставили их в том отделении подвала, где находился колодец. После этого мы протянули через весь погреб тонкую фортепьянную струну примерно в девяти дюймах от пола, на такой высоте, чтобы всякое движущееся в темноте существо зацепилось бы за нее.
Сделав все это, мы с лендлордом обошли весь дом и опечатали в нем каждое окно и дверь — кроме входной и той, что была наверху, ведущей в подвал лестницы.
Тем временем местный жестянщик был занят работой по моему заказу; и, выпив чая в доме лендлорда, мы с ним отправились посмотреть, как продвигаются дела у мастера. Работа была завершена. Готовое изделие было похоже на лишенную дна высокую клетку для попугая, сплетенную из очень толстой проволоки, высотой около семи футов и диаметром фута в четыре. К счастью, я не забыл предусмотреть, чтобы она разделялась по ширине на две половины, иначе мы не могли бы пронести ее сквозь двери и спустить вниз по лестнице в погреб.
Я распорядился, чтобы жестянщик доставил клетку в дом и накрепко соединил там обе половины. На обратном пути мы зашли в скобяную лавку, где я купил тонкую пеньковую веревку и железный блок, какие в Ланкашире используются для подъема грузов едва ли не в каждом доме. Еще я купил пару вил.
— Не трогать же это руками, — обратился я к лендлорду, и он кивнул, несколько побледнев.
Когда клетку доставили, спустили в подвал и соединили обе ее половины, я отослал мастера, и мы с хозяином дома накрыли ею колодец, на который и был рассчитан размер моего сооружения. После некоторых трудов нам удалось подвесить ее на железном блоке так, что, будучи поднятой к потолку и отпущенной, она всякий раз идеально плюхалась в воду — как колокольчик, которым гасят свечи. Добившись этого, я снова поднял ее к потолку, чтобы была наготове, и крепко привязал веревку к толстому деревянному столбу, стоявшему посреди подвала.
Итак, к десяти часам все было готово, в том числе пара вил и два полицейских фонаря; не забыл я и о виски и сандвичах. Под столом были припасены несколько ведер с дезинфекционным средством.
Чуть после одиннадцати часов во входную дверь постучали, и, выйдя к ней, я обнаружил инспектора Джонстона, прихватившего с собой одного из своих сыщиков. Вы, конечно же, понимаете, насколько я был рад появлению этого человека, увеличившего собой численность нашей ночной стражи; он показался мне крепким, спокойным, умным и собранным — как раз таким, какого я бы выбрал сам для того жуткого дела, совершить которое нам предстояло наступавшей ночью.
Впустив в дом инспектора и детектива, я закрыл и запер входную дверь, а потом, пока инспектор держал фонарь, старательно опечатал ее лентой и воском. Дверь над лестницей в погреб я закрыл и опечатал подобным образом.
Когда мы спустились в погреб, я предупредил Джонстона и его подчиненного, чтобы они не споткнулись о проволоки; а потом, заметив его удивление, начал объяснять сделанные мной приготовления и намерения, которым он выразил полное одобрение. Я с удовольствием увидел, что и детектив, слушая меня, согласно кивает головой, одобряя все предпринятые предосторожности.
Опустив фонарь на землю, инспектор взял одни из вил и взвесил их на руке, а потом посмотрел на меня и кивнул.
— Отличная штуковина, — проговорил он. — Жаль только, что вы не предусмотрели еще одну пару.
Потом мы заняли свои места, а детектив устроился на табурете, взятом из угла погреба. Пока стрелка часов не показала без четверти двенадцать, мы поужинали за непринужденной беседой сандвичами и виски, а потом убрали со стола все, кроме фонарей и вил. Одни из них я вручил инспектору; другие взял сам, а потом, поставив свое кресло так, чтобы привязанная к клетке веревка была под рукой, я обошел погреб и погасил все лампы.
Нащупав рукой кресло, я удобным образом разместил вилы и фонарь под рукой, после чего предложил всем соблюдать полнейшее молчание во время нашего бдения. Кроме того, я попросил всех не включать фонарей, кроме как по моему сигналу.
Я положил свои часы на стол возле фонаря, слабое свечение которого позволяло мне видеть время. Примерно с час ничего не происходило, и в подвале царила полная тишина, нарушавшаяся разве что иногда неловким движением.
Примерно в половине второго я ощутил, однако, то же самое чрезвычайное и особенное беспокойство, которое посетило меня предыдущей ночью. Торопливо протянув руку, я освободил завязанную вокруг столба веревку. Инспектор явно заметил мое движение, поскольку я увидел, что слабый отсвет его фонаря немного шевельнулся, как если бы он, приготавливаясь, положил на него руку.
По прошествии какой-то минуты я заметил, что окружавшая нас тьма переменила цвет, начиная неторопливо приобретать фиолетовый оттенок. Я поспешно огляделся по сторонам, окруженный этим новым сумраком, и понял, что фиолетовый цвет буквально на глазах становится гуще и гуще. Средоточие или ядро перемены появилось где-то за колодцем, в огромной дали, и с невероятной скоростью приблизилось к нам почти в один момент. Вот оно оказался рядом, и я снова увидел крошечное обнаженное дитя — бежавшее и казавшееся сотканным из той фиолетовой ночи, которая его окружала.
Ребенок двигался вполне естественным образом, в точности так, как я это уже описывал, но в такой полнейшей тишине, что казалось даже, что именно он и несет с собой это безмолвие. Примерно на половине расстояния между столом и колодцем, дитя торопливо пригнулось и оглянулось на что-то невидимое и торопливо припало на колени, как бы прячась за чем-то смутно обрисовавшемся во мраке, однако не принадлежащим нашему миру, ибо между нами и колодцем не было ничего, кроме голого пола.
Я с удивительной ясностью слышал дыхание всех остальных, а наручные часы на столе отбивали время с медлительностью и внушительным скрипеньем настольных часов моего деда. Каким-то образом я понял, что никто из них не видит того, что видел я.
Вдруг сидевший рядом со мной домовладелец, с шипением выдохнул сквозь зубы, и я понял, что он заметил нечто невидимое для меня. Скрипнул стол, и я ощутил, что инспектор наклонился вперед, вглядываясь во что-то. Домовладелец протянул ко мне руку во мраке, не сразу нащупав мою ладонь.
— Женщина! — шепнул он мне на ухо. — Там, над колодцем!
Я внимательно посмотрел в ту сторону, но ничего не увидел, разве что фиолетовая тьма стала в том месте чуть тусклее.
Торопливо переведя взгляд на то место, где пряталось дитя, я увидел, что оно выглядывает из укрытия. Внезапно ребенок вскочил и бросился бежать по направлению к середине стола, казавшегося смутной тенью, закрывавшей от моего взгляда невидимый пол. Когда дитя пробежало под столом, стальные зубцы моих вил вдруг засветились неровным фиолетовым светом. Чуть в стороне, во мраке, обрисовались очертания других вил: инспектор приготовил их к бою. Не могло быть и тени сомнения в том, что он видел нечто. На столе металлические корпуса пяти фонарей вспыхнули тем же самым странным светом, и каждый из них окружило облачко полнейшей тьмы, сгустившееся там, где наши глаза видят естественный свет, сочившийся из узких щелей; и в этой полнейшей тьме металл каждого фонаря казался кошачьим глазом, сверкнувшим в полной черной шерсти корзине.
Оказавшись позади стола, дитя снова остановилось и замерло, слегка раскачиваясь на ногах, создавая этим впечатление того, что на самом деле оно легче пушинки одуванчика; причем в тот же самый момент другой части моего сознания казалось, что я вижу его сквозь толстое, хотя и невидимое стекло, и что ребенок этот находится под воздействием сил и условий, находящихся за пределами моего разумения.
Дитя вновь оглянулось, и взгляд мой обратился в ту же самую сторону, куда оно глядело. Я смотрел на другую сторону и видел свою клетку, ясно, до последней проволочки и узелка обрисованную светом; выше разливалась полоска мрака, а над нею тускло светился железный блок, привернутый мной к потолку.
Взгляд мой в смятении метался по подвалу; пол повсюду перечеркивали тонкие огненные линии; и я вдруг вспомнил фортепьянные струны, которые мы с домовладельцем недавно натянули. Однако больше ничего не было видно, только возле стола мерцали неясные сполохи, а на противоположной стороне его проступали тусклые очертания револьвера, по всей видимости, находившегося в кармане детектива. Помню, отметив это, я странным образом ощутил некоторое подсознательное удовлетворение. Неподалеку от меня на столе растекалась бесформенная лужица света; после короткого раздумья я понял, что вижу стальные детали моих часов.
Думая над такими пустяками, я несколько раз посмотрел на дитя, несколько раз обвел взором подвал, и отметил, что оно по-прежнему как бы прячется от кого-то. И вот внезапно ребенок пустился бежать и немедленно превратился в далекое и мелкое зернышко этой странной цветной тьмы.
Домовладелец негромко вскрикнул и дернулся, словно стараясь переместиться поближе ко мне и избежать соприкосновения с чем-то. Инспектор вдруг охнул, словно его внезапно окатили холодной водой. И тут фиолетовый свет разом погас, и я ощутил близость чего-то чудовищного и отвратительного.
В напряженном молчании тьма подвала казалась абсолютной, лишь фонари на столе испускали слабое свечение. А потом во тьме и безмолвии в колодце заплескала вода, словно бы нечто украдкой восставало из колодца, и вода капелью выдавала его движение. В тот же самый миг на меня вдруг дунуло мерзостью.
Выкрикнув предупреждение инспектору, я отпустил веревку. С громким плеском железная конструкция рухнула в воду, и напряженной рукой, преодолевая страх, я открыл затвор моего фонаря и направил его луч на клетку, крикнув остальным последовать моему примеру.
Когда свет выхватил из тьмы мое сооружение, я увидел, что оно возвышается над водой примерно на два фута, а внутри него находится нечто непонятное, однако знакомое. Я глядел, полагая, что вот-вот узнаю, что это такое, а когда вспыхнули все остальные фонари, понял, что вижу баранью ногу. Нога была зажата в мясистом кулаке, поднимавшемся из воды. Я стоял и в полнейшем недоумении ожидал, чем все это закончится. Однако через мгновение над водой появилось широкая бородатая физиономия, которую я уже готов был признать лицом давнего утопленника. Затем волосы в нижней части лица зашевелились, явив губы, которые в свой черед разошлись, сплюнули воду и закашлялись. Вынырнувшая другая рука стерла воду с тут же заморгавших глаз, обратившихся в сторону фонарей.
— Капитан Тобиас! — вдруг выкрикнул детектив, инспектор повторил то же самое имя, оба они разразились хохотом и бросились к клетке; я остался на месте — пережитое напряжение еще не совсем оставило меня. Находившийся клетке человек держал баранью ногу как можно дальше от себя и зажимал нос.
— Поднять ентот проклятый капкан, живва! — выкрикнул он напряженным голосом; однако пытавшиеся не дышать инспектор и детектив попросту перегнулись пополам от хохота, а лучи их фонарей плясали по стенам подвала.
— Живва! Живва! — повторил находящийся в клетке человек, все еще зажимая нос и пытаясь говорить понятно.
Тогда Джонстон и детектив наконец умолкли и подняли клетку. Человек в колодце попытался нырнуть обратно, но офицеры не позволили ему этого сделать и в мановение ока вытащили из воды. Они удерживали его на месте, с одежды злоумышленника стекала вода, и инспектор указал большим пальцем на мерзкую ногу; зацепив ее одними из вил, лендлорд побежал с нею наверх, на свежий воздух.
Тем временем я налил выуженному из колодца человеку стаканчик виски, за что он поблагодарил меня приветливым движением головы, и, одним глотком опорожнив стакан, протянул руку за бутылкой, которую осушил до дна столь же непринужденно, как если бы в ней была вода.
Как вы помните, до нас в этом доме обитал капитан Тобиас; именно он и вынырнул из колодца. Из последовавшего разговора я узнал, что капитан оставил дом по той лишь причине, что его разыскивала полиция за контрабанду. Он отсидел срок в тюрьме и вышел на свободу лишь пару недель назад.
Он возвратился домой и обнаружил там новых жильцов. Пробравшись в дом через колодец, стенки которого не доходили до самого дна (я еще кое-что скажу об этом), он поднялся наверх по маленькой лесенке в стене подвала, открывавшейся под панелью возле спальни моей матушки. Панель можно было открыть, повернув левый стояк двери спальни, причем в результате этой операции дверь обязательно открывалась.
Капитан без всякой горечи пожаловался на то, что панель покривилась, и каждый раз, когда он открывал ее, издавала громкий треск. Его-то я, видимо, и принял за стук. Он не стал рассказывать, что ему понадобилось в доме; однако было и так очевидно, что он спрятал что-то внутри и намеревался достать. Однако поскольку проникнуть в дом незамеченным было невозможно, он решил выгнать нас, полагаясь на скверную репутацию дома и собственные артистические способности в роли привидения. Должен признать, что он достиг своей цели. Затем он намеревался вновь снять дом, и тогда, располагая неограниченным количеством времени, найти спрятанное. Дом устраивал его в высшей степени, поскольку в нем был проход, который, как я узнал потом, соединял колодец с подземельем церкви, расположенной неподалеку от стены сада; а подземелье это, в свой черед, соединялось с пещерами в береговых утесах, спускавшихся за церковью к воде.
По ходу беседы капитан Тобиас предложил мне уступить ему дом; и поскольку это идеальным образом устраивало меня, так как я был уже сыт им по горло, а также никоим образом не противоречило интересам лендлорда, было решено, что полиция не станет выдвигать против него никаких обвинений и замнет все дело.
Я спросил капитана о том, не видел ли он в этом доме чего-нибудь действительно странного, и что именно он видел, если таковое случалось. Он ответил, что действительно видел расхаживающую по дому женщину. Услышав это, все мы переглянулись. Капитан добавил, что она никогда не беспокоила его, и что видел ее всего два раза, причем и в том, и в другом случае сразу же после трудного спасения из рук таможенников.
Капитан Тобиас был наблюдательным человеком и, увидев, что я прикладывал коврики к дверям, обходя их в паре старых мокрых шерстяных шлепанцев, он старательно придавал коврикам то положение, в котором нашел их.
Червяк свалился с мерзкой бараньей ноги совершенно случайно, и ни в коей мере не являлся частью его хитроумного плана. Капитан был в высшей степени восхищен тем впечатлением, которое сумел произвести на нас.
Замеченный мной запах плесени исходил из маленькой потайной лестницы, когда капитан открывал панель. Дверь хлопала также благодаря его стараниям.
Вот и все, что касается исполнения капитаном роли призрака; перейдем к более трудным вещам — к объяснению действительно загадочных явлений. С самого начала было очевидно, что в доме и в самом деле водится нечто странное, проявлявшее себя в облике женщины. Разные люди видели ее, причем при различных обстоятельствах, поэтому женщину эту едва ли можно отнести к области вымысла; в то же время может показаться странным, что, прожив в доме два года, я ни разу не видел ее, в то время как полисмен столкнулся с ней после проведенных в нем двадцати минут… после чего ее видели все — и лендлорд, и детектив, и инспектор.
Могу только предположить, что в каждом случае причиной являлся страх, открывавший чувства для восприятия присутствия женщины. Полисмен оказался человеком нервным и, находясь в состоянии испуга, он сумел увидеть женщину. То же самое относится и ко всем остальным. Я не видел ничего, пока не испытал подлинный страх; и тогда я увидел не женщину, а дитя, бегущее от чего-то или от кого-то. Однако об этом потом. Говоря коротко, не испытав сильнейшего страха, человек не может покориться воздействию силы, проявляющейся в качестве женщины. Это соображение вполне объясняет тот факт, почему некоторые из жильцов не замечали в доме ничего странного, а другие съезжали немедленно. Чем более чувствительными оказывались они, тем меньшей была степень страха, необходимая для того, чтобы заставить их ощутить присутствующую в доме силу.
Странное свечение всех металлических предметов в подвале видел только один я. Причина этого естественным образом осталась неясной мне; неизвестна мне и причина, наделившая меня способностью видеть этот свет.
— А дитя? — спросил я. — Можете ли вы объяснить, какую роль играло оно во всем этом? И почему вы не видели женщину, а они не видели ребенка. Не являлось ли и то и другое проявлением одной и той же силы в восприятии разных людей?
— Нет, — возразил Карнакки, — хотя я не могу этого объяснить. Однако я вполне уверен, что женщина и дитя не только представляли собой две различных и законченных сущности, но даже пребывали в разных плоскостях бытия.
Некую идею можно почерпнуть из манускрипта Зигзанда, где сказано, что «мертворожденное дитя забирает себе Карга». Конечно, это утверждение надо понимать в общем смысле; однако в нем может содержаться элементарная истина. Однако прежде чем пояснить его, позвольте высказать вам некую довольно часто повторяемую идею. Возможно, что физическое рождение является всего лишь вторичным процессом; и прежде чем это происходит, материнский дух ищет и находит малый элемент — первичное эго или душу ребенка. Может случиться, что некая капризность заставляет таковую прятаться и уклоняться от материнского духа. Быть может, я видел как раз нечто в этом роде. Я всегда пытался придерживаться этого мнения; однако нельзя забывать и о том чувстве отвращения, которое я ощущал, когда незримая женщина проходила возле меня. Отвращение это заставляет меня обращаться к идее, выдвинутой манускриптом Зигзанда, и согласно которой я видел мертворожденное дитя, эго которого или душу забирает Карга. Иными словами, некое чудовище из Внешнего Круга. Мысль эту следует считать беспримерно ужасной, хотя бы уже из-за ее фрагментарности. Она заставляет нас предполагать, что душа ребенка застревает между двумя жизнями, и целую вечность бежит от чего-то немыслимого и невероятного… и непостижимого для наших чувств.
Более мне нечего сказать об этом; да и зачем уделять много внимания предмету, известному нам настолько неполно? Но кто может сказать, существует материнский дух или нет…
— А колодец? — спросил Аркрайт. — Как в него попадал капитан?
— Как я уже говорил, — ответил Карнакки, — боковая стенка колодца не доходит до дна; поэтому достаточно только окунуться в воду и вынырнуть по другую сторону стены, под полом подвала и подняться вверх по лестнице. Конечно же, по обе стороны стены вода стоит на одинаковом уровне. И не спрашивайте меня о том, кто устроил такой вход и лестницу, я этого не знаю. Дом этот очень стар, как я уже говорил, а подобные устройства считались полезными в старину.
— Но дитя, — проговорил я, возвращаясь к интересовавшей меня теме. — Вы хотите сказать, что неудачные роды произошли в этом доме; и таким образом он, если можно так выразиться, вступил в соприкосновение с силами, послужившими причиной трагедии?
— Да, — ответил Карнакки, — такое толкование этому феномену дает манускрипт Зигзанда.
— Но могут существовать другие подобные дома… — начал я.
— Они существуют, — произнес Карнакки, вставая. — А теперь убирайтесь, — добродушно молвил он, прибегая к привычной формуле.
И через пять минут мы оказались на набережной и в задумчивости разошлись по своим домам.

Незримый конь

В тот день я получил приглашение от Карнакки. Прибыв к нему, я обнаружил, что мой друг пребывает в одиночестве. Когда я вошел, он заметно неловким движением поднялся и протянул мне левую руку. Лицо его покрывали ссадины и синяки, правая рука была перевязана. Мы обменялись рукопожатиями, и он предложил мне свою газету, от которой я отказался. После этого он передал мне стопку фотоснимков и вернулся к чтению. Да, таков он и есть, Карнакки. Ни слова от него и вопроса с моей стороны. Он все расскажет нам сам в надлежащее время. Я около часа разглядывал фотографии, оказавшиеся в основном снимками (иногда сделанными со вспышкой) чрезвычайно красивой девушки; хотя некоторые из фотографий заставляли удивляться тому, что красота ее остается столь явной, вопреки выражению лица, испуганного и потрясенного в такой степени, что трудно было не поверить тому, что снимали ее в присутствии непосредственной и самой грозной опасности.
В основном отсняты были интерьеры различных комнат и коридоров, и на каждом из снимков присутствовала эта девушка, либо вдалеке и в полный рост, либо поближе, когда на фото умещалась только ладонь, или рука, или часть головы и кусочек платья. Все снимки были сделаны с какой-то определенной целью, связанной скорее с получением изображений не самой девушки, а ее окружения, и, как вы можете себе представить, они весьма заинтересовали меня.
В самом низу стопки, однако, я наткнулся на нечто совсем уж необычайное. На этом снимке девушка стояла одна, фигура ее была четко обрисована яркими лучами вспышки. Лицо девушки было обращено чуть вверх, словно бы ее внезапно испугал какой-то шум. А прямо над ней, из теней складывалось или выступало одно-единственное огромное копыто.
Я долго рассматривал этот снимок, понимая лишь то, что он имеет отношение к очередному странному делу, заинтересовавшему нашего друга. Когда появились Джессоп, Аркрайт и Тейлор, Карнакки молча протянул ко мне руку за снимками, которые я возвратил с таким же безмолвием, а потом все мы отправились обедать. Проведя за столом покойный часок, мы расставили кресла кружком, устроились поудобнее, и Карнакки приступил к очередному рассказу.
— Я побывал на Севере, — неторопливо и задумчиво начал он, перемежая слова глубокими затяжками. — У Хисгинсов в Восточном Ланкашире. Страннейшая там приключилась история, да и вы сами убедитесь в этом, после того как я закончу рассказ. Кое-что об этой конской истории, как иногда ее называют, было мне уже известно, однако я и предположить не мог, что мне лично придется заняться ею. И откровенно говоря, я никогда не принимал ее всерьез — вопреки собственному правилу не иметь предвзятых мнений. Странные существа — мы, люди!
Итак, я получил телеграмму с просьбой о встрече, что указывало на то, что у отправителя ее есть неприятности. В назначенный день и час ко мне явился старый капитан Хисгинс. Он рассказал мне множество новых подробностей в отношении конской истории; впрочем, вполне естественным образом я уже знал основные моменты и то, что если первым ребенком в семье оказывается девочка, то перед замужеством ей будет досаждать своими явлениями призрачный конь.
Необычайная подробность, как вы сами понимаете, и, хотя семейное предание было мне известно давно, я все-таки предполагал, что подобные рассказы следует относить к старинным легендам. Дело в том, что в последних семи поколениях в семействе Хисгинсов первенцами становились только мальчики, да и в самой этой семье давно стали считать это предание относящимся к области выдумки.
Переходя к нынешнему положению дел, скажу, что самым старшим ребенком в настоящее время является девушка, и родственники и подруги часто дразнили ее и подшучивали над ней, утверждая, что поскольку она стала первой первородной дочерью за семь поколений, то ей следует за семь верст обходить всех молодых людей или отправляться прямо в монастырь, если она хочет избежать наваждения. Такое поведение близких людей, на мой взгляд, свидетельствует о том, насколько легкомысленным стало отношение к преданию, более не заслуживавшему ни капли доверия. Не правда ли?
Два месяца назад мисс Хисгинс был помолвлена с молодым флотским офицером Бомонтом, и уже в самый вечер дня помолвки, еще до ее официального объявления, случилось чрезвычайное происшествие, заставившее капитана Хисгинса связаться со мной, в результате чего я отправился к нему в поместье, чтобы начать разбирательство. Из доверенных мне старинных семейных анналов и документов я установил, что за полтора века и ранее до нашего времени в семействе, вне всяких сомнений, происходили чрезвычайные и крайне неприятные совпадения — если выражаться самым нейтральным образом. За два предшествовавших этому времени столетия в семи поколениях семьи родилось пятеро первородных девочек. Все они выросли и были помолвлены и все скончались после помолвки; двое совершили самоубийство, одна выпала из окна, одна умерла от разрыва сердца (предположительно в результате сильного испуга). Пятую девушку убили вечером в парке у дома; однако, каким именно образом, сказать невозможно; похоже было на то, что ее лягнула лошадь. Нашли ее уже мертвой. Как вы видите, все эти смерти, даже самоубийство, можно было объяснить вполне естественными причинами, не привлекая никаких потусторонних факторов. Вы согласны со мной? И все же в каждом из перечисленных случаев девушки, вне всякого сомнения, претерпевали после помолвки необычайные и ужасные переживания, поскольку во всех случаях упоминалось ржание незримой лошади, звонкая поступь ее копыт или другие необычайные и совершенно необъяснимые явления. Словом, вы теперь понимаете, насколько необыкновенным было дело, которым меня попросили заняться.
Описания позволили мне уяснить, что досаждавшее девушкам наваждение было настолько кошмарным и постоянным, что двое из женихов, по сути дела, убежали от дам своего сердца.
И, по-моему, именно эта подробность более всего другого заставила меня почувствовать, что я имею дело не просто с цепью неприятных совпадений.
Я выяснил все это, не потратив много времени, после чего с большой тщательностью обратился к подробностям происшествия, случившегося с мисс Хисгинс вечером после помолвки ее с Бомонтом. Оба они шли рядом по широкому нижнему коридору после наступления сумерек, и до того, как зажгли лампы, когда в непосредственной близи от них внезапно раздалось совершенно кошмарное ржание. Сразу же после этого Бомонт получил сильнейший удар или пинок, который сломал его правое предплечье. Сбежавшиеся члены семьи и слуги попытались понять, что произошло. Принесли огни и обыскали коридор, а потом и весь дом, но ничего необычного не обнаружили. Можете представить себе общее волнение и полные недоверия разговоры о старой легенде. Потом уже, посреди ночи, старый капитан был разбужен стуком копыт громадной лошади, снова и снова галопировавшей вокруг замка.
После этого Бомонт и девушка несколько раз слышали с наступлением сумерек стук копыт в нескольких комнатах и коридорах.
Три ночи спустя Бомонта разбудило ночью странное ржание, доносившееся со стороны спальни его возлюбленной. Он бросился к отцу девицы, и вместе они побежали к ее комнате. Девушка, разбуженная конским храпом, раздавшимся едва ли не возле ее постели, проснулась и тряслась от ужаса.
Ночью, предшествовавшей моему прибытию в дом, случилось новое явление, и все обитатели его, как вы можете себе представить, пребывали в состоянии нервного возбуждения и испуга. Большую часть первого дня я провел, как уже намекал, за исследованием деталей, но после обеда позволил себе расслабиться и весь вечер играл в бильярд с Бомонтом и мисс Хисгинс. Оставив игру примерно часов в десять, мы выпили кофе, и я попросил Бомонта подробно рассказать мне о том, что произошло предыдущим вечером. Они с мисс Хисгинс сидели в будуаре его тетушки, и старая леди караулила их, коротая время за книгой. Смеркалось, лампа находилась с ее стороны стола. Дом не был еще освещен, так как сумерки наступили раньше обычного времени. Так вот, похоже, что дверь в коридор была открыта, и девушка внезапно произнесла:
— Шшш! Что это?
Оба они прислушались, и тут Бомонт услышал этот звук — стук лошадиных копыт возле входной двери.
— Твой отец? — предположил молодой человек. Однако девушка напомнила ему, что отец ее не ездит верхом. Конечно, как вы себе представляете, по коже обоих уже бегали мурашки, однако Бомонт постарался стряхнуть с себя страх и вышел в коридор посмотреть, что происходит у входа. В прихожей было довольно темно, и стеклянные панели внутренней двери ярко выделялись на фоне общего полумрака. Подойдя к двери, Бомонт посмотрел на подъездную дорожку, но ничего не заметил. Взволнованный и озадаченный, он открыл внутреннюю дверь и вышел на поворотный круг. И сразу же за его спиной с грохотом захлопнулась входная дверь. Бомонт сказал мне, что при этом ощутил вдруг, что оказался в ужасной ловушке — так, во всяком случае, он выразился. Повернувшись на месте, он вцепился в дверную ручку, но какая-то неведомая сила удерживала ее с противоположной стороны. И тут, прежде чем он сумел осознать это, сила исчезла, и он сумел повернуть ручку и открыть дверь. Задержавшись на мгновение в двери, молодой человек оглядел прихожую, поскольку еще не успел прийти в себя настолько, чтобы сообразить, испуган он на самом деле или нет. Тут он услышал, что возлюбленная посылает ему воздушный поцелуй из недр мрачной, неосвещенной прихожей, и понял, что она последовала за ним из будуара. Отослав ей ответный поцелуй, он шагнул от порога, чтобы приблизиться к ней, и тут в миг внезапного и мучительного озарения понял, что поцелуй ему посылала отнюдь не любимая… а нечто неизвестное, попытавшееся завлечь его в одиночестве во тьму, хотя невеста его и не думала выходить из комнаты. Бомонт отпрыгнул назад и в то же мгновение снова услышал звук поцелуя снова, но на сей раз уже ближе к себе. Тогда он закричал во весь голос:
— Мэри, не выходи из будуара. Не выходи до тех пор, пока я не приду к тебе.
Девушка что-то ответила ему из-за двери, и тогда молодой человек разом зажег с дюжину спичек, поднял их над головой и попытался оглядеть прихожую. В ней не было никого, но пока догорали спички, до слуха Бомонта с пустынной подъездной дорожки донесся стук копыт громадного коня.
Итак, конскую поступь слышали они оба, и молодой человек, и девушка, но после более основательных расспросов я сумел выяснить, что тетушка ничего не слыхала, хотя она, бесспорно, была несколько глуховата и к тому же находилась в глубине комнаты. Конечно, молодые люди пребывали в чрезвычайно взволнованном состоянии, и им могло послышаться все что угодно. Дверь мог захлопнуть внезапный порыв сквозняка, вызванный тем, что открылась какая-нибудь из внутренних дверей; что касается не пожелавшей открыться рукоятки, ее могло попросту заесть.
В отношении поцелуев и конского галопа я заметил, что если подумать с холодной головой, звуки эти являются достаточно обыкновенными. Я напомнил Бомонту о том, что, как ему самому превосходно известно, конский топот далеко разносится по ветру, и он мог слышать не что иное, как поступь пробегавшего далеко от дома коня. Что касается поцелуя, звук его похож на многие шумы, скажем, на шелест бумаги или листвы, особенно когда ты пребываешь в состоянии напряженности и способен напридумывать бог весть что.
Я закончил эту небольшую проповедь в защиту здравого смысла от истерии, пока мы тушили огни и выходили из бильярдной. Однако ни Бомонт, ни мисс Хисгинс упорно не соглашались со мной в том, что проявили, со своей стороны, излишнюю склонность к фантазии.
К этому времени мы вышли из бильярдной и находились в коридоре. Я как раз усердно пытался натолкнуть обоих молодых людей на более обыкновенные объяснения происшедшего с ними случая, когда не к ночи помянутый, как говорят в таких случаях, стук копыт прозвучал в только что оставленной нами темной бильярдной комнате.
Я ощутил, как холодок пробежал по моей спине и затылку, мисс Хисгинс булькнула как страдающее коклюшем дитя и, всхлипывая на ходу, бросилась бежать по коридору. Бомонт, напротив, повернулся на месте и отпрыгнул назад на пару ярдов. Я, как вы понимаете, тоже чуточку отступил.
— Вот оно, — проговорил он бесцветным негромким голосом. — Теперь-то вы, быть может, поверите нам?
— Что-то, бесспорно, здесь есть, — прошептал я, не отводя взгляда от запертой двери бильярдной комнаты.
— Шшш! — пробормотал он. — Вот оно снова.
Казалось, что по комнате неторопливыми и размеренными шагами расхаживает огромная лошадь. Жуткий, холодный ужас овладел мной, не позволяя вздохнуть, — это чувство знакомо вам — и тут я понял, что мы, должно быть, шли назад, так как перед нами вдруг открылся длинный коридор. Мы остановились и прислушались. Звуки продолжались с холодной настойчивостью, словно бы мерзкая тварь получала злобное удовлетворение, расхаживая по комнате, в которой мы только что находились. Поймите, каково нам было тогда!
Потом наступила тишина, и посреди затянувшегося безмолвия до нашего слуха донесся взволнованный ропот людей, собравшихся в большом зале. Звуки явным образом спускались к нам вдоль широкой лестницы: родные собрались вокруг мисс Хисгинс, чтобы защитить ее.
Кажется, мыс Бомонтом простояли в конце коридора минут пять, ожидая новых звуков из бильярдной. Тут я осознал, какому жуткому страху позволил себе покориться, и сказал ему:
— А теперь я намереваюсь посмотреть, что творится в бильярдной.
— И я тоже, — ответил Бомонт.
Он был бледен как мел, однако отваги ему хватало. Я сказал, чтобы он подождал мгновение и сбегал в свою спальню, чтобы забрать оттуда камеру со вспышкой. Я опустил револьвер в свой правый карман, надел кастет на левую руку, где он будет наготове и не помещает мне возиться со вспышкой.
Потом я бросился к Бомонту. Он вынул руку из кармана, чтобы показать мне, что держит в ней пистолет, я кивнул, но шепнул, чтобы он не торопился стрелять, поскольку могло оказаться, что все происходящее — только дурацкий розыгрыш. Он снял лампу с крюка в коридоре и пристроил ее на сгибе поврежденной руки, так что со светом проблем у нас не было. После этого мы направились в сторону бильярдной, представляя собой, как вы понимаете, пару весьма напуганных джентльменов.
Все это время из комнаты не доносилось ни звука, однако как только мы оказались в какой-то паре ярдов от двери, о прочный паркетный пол бильярдной вдруг ударило тяжелое конское копыто. Буквально в следующее же мгновение мне показалось, что весь дом содрогнулся под поступью копыт неведомой, но огромной твари, неторопливо приближавшейся к двери. Мы с Бомонтом отступили на пару шагов, однако вовремя вспомнили про отвагу и стали ждать, накрепко вцепившись в нее. Жуткая поступь приблизилась к двери и остановилась… наступил миг полного безмолвия, хотя, по чести сказать, стук в собственных висках и горле в буквальном смысле этого слова оглушал меня. Смею сказать, что таким образом мы прождали с полминуты, после чего прогремел новый конский топ. Сразу же после этого звуки начали приближаться к нам, как будто нечто невидимое прошло сквозь закрытую дверь, и грохот копыт воистину обрушился на нас. Мы с Бомонтом отпрыгнули каждый к своей стене коридора, и я, откровенно говоря, попытался просто втиснуться в стену. Грохот огромных копыт проследовал между нами и медленно, со смертоносной целеустремленностью прошествовал по коридору. Я внимал этой поступи сквозь пелену биений в ушах и висках, тело мое окаменело и напряглось, легкие не давали воздуха. На какое-то время сил моих оставалось достаточно лишь для того, чтобы вглядываться в коридор. Я ощущал только одно: нам грозит самая страшная опасность. Понимаете?
И тут ко мне внезапно вернулась отвага. Отметив, что грохот копыт слышен теперь возле дальнего конца коридора, я резким движением навел туда камеру и нажал на вспышку. Бомонт выпустил в ту же сторону целый град пуль и бросился вперед с криком:
— Чудовище идет за Мэри. Бежим к ней! Бежим!
Я бросился следом за ним по коридору. Оказавшись на главной лестничной площадке, мы услышали стук копыт по ступеням, и на этом в тот раз все закончилось. Больше мы не услышали ни звука.
Внизу, в большом зале, возле потерявшей сознание мисс Хисгинс собрались небольшой кучкой домашние, чуть поодаль несколько слуг смотрели вверх на парадную лестницу, и никто из них не произносил ни единого слова. На лестнице, ступени так на двадцатой снизу, стоял старый капитан Хисгинс с обнаженной шпагой в руке — замерший на месте при последнем ударе копыт. Признаюсь, что в жизни не видел никого благороднее этого старика, пытавшегося защитить свою дочь от нападения адской твари.
Надеюсь, вы поймете тот ужас, с которым я миновал то место на лестнице, на котором остановились копыта и стих звук шагов. Казалось, что невидимое чудовище все еще остается там. Странно было, однако, что конская поступь не возобновилась — ни поднимавшаяся вверх по лестнице, ни опускавшаяся по ней вниз.
Потом мисс Хисгинс повели в ее комнату, и я передал родственникам, что поднимусь к ней, как только это будет возможно. Мне сказали, что это можно сделать в любое время, и я попросил ее отца помочь мне принести чемодан с инструментами, и мы вдвоем внесли его в спальню девушки. Я распорядился, чтобы кровать мисс Хисгинс выдвинули на самую середину комнаты, после чего окружил ее Электрическим Пентаклем.
Потом я приказал, чтобы в комнате расставили лампы, но чтобы ни при каких обстоятельствах свет не зажигали внутри Пентакля; кроме того, никто не должен выходить в него и входить обратно. Мать несчастной девушки я посадил внутри Пентакля, поместив при этом ее служанку снаружи, чтобы та могла отнести нам любое известие, и самой миссис Хисгинс не было необходимости покидать Пентакль. Я предложил также, чтобы отец девушки заночевал в комнате, причем имея надежное оружие при себе.
Оставив спальню, я обнаружил, что Бомонт ожидает за дверью — в состоянии самого горестного беспокойства. Я рассказал ему о принятых мерах и объяснил, что мисс Хисгинс может считать, что находится в полной безопасности внутри… скажем так, возведенной мной ограды; и что помимо того, что отец проведет ночь в комнате дочери, я сам стану на страже возле ее двери. Я сказал Бомонту, что хотел бы, чтобы он составил мне компанию, поскольку ясно было, что, находясь в таком состоянии, молодой человек не сумеет заснуть, а компаньон мне совершенно не помешает. Кроме того, я хотел иметь его под присмотром, поскольку не было никаких сомнений, что ему в некотором отношении угрожает большая опасность, чем девушке. Таким, по крайней мере, было мое мнение, и с тех пор оно не переменилось, в чем вам еще предстоит убедиться.
Я спросил его о том, не станет ли он возражать, если я на ночь нарисую вокруг него Пентакль, и получил согласие, однако заметил, что он не знает, считать ли ему такой поступок чистым суеверием или же просто усмотреть в нем дурацкую возню; однако настроение его переменилось, когда я поведал ему ряд подробностей относительно дела Черной Вуали, в котором погиб молодой Астер. Помните, он назвал эту предосторожность примером глупого суеверия и остался вне Пентакля. Бедняга!
Ночь прошла спокойно, лишь перед самым рассветом мы услышали поступь галопировавшего вокруг дома коня, как и говорил капитан Хисгинс. Престранное, скажу вам, было чувство, тут и внутри комнаты послышалось какое-то шевеление. Забеспокоившись, я постучал в дверь, и из спальни вышел капитан. Я спросил его о том, все ли в порядке, на что он ответил утвердительно, и тут же поинтересовался, слышал ли я галоп, так что мне стало понятно, что донесшийся снаружи топот не миновал его ушей. Я предложил ему оставить до рассвета чуть приоткрытой дверь спальни, поскольку нечто явно бродило поблизости. Оставив щелочку, он вернулся внутрь комнаты — к своей жене и дочери.
Здесь следует сказать, что меня мучили сомнения в отношении надежности защиты вокруг мисс Хисгинс, поскольку звуки, присущие, скажем так, наваждению, оказались в такой необыкновенной степени материальными, что я готов был уже уподобить настоящее дело делу Харфордов, в котором внутри Пентакля материализовалась детская рука, принявшаяся стучать по полу. Жуткое было дело, как вы все прекрасно помните.
Тем не менее, до утра ничего более не произошло, и после того как день полностью обрел свою силу, мы отправились по постелям.
Бомонт постучал ко мне около полудня, я спустился вниз и совместил завтрак с ланчем. Мисс Хисгинс также находилась внизу, причем в прекрасном расположении духа, если учитывать все обстоятельства. Она сказала, что благодаря моему присутствию впервые ощутила себя в безопасности за все последние дни. Она сообщила мне также, что из Лондона приезжает ее кузен Гарри Парскет, и она уверена, что он сделает все возможное, чтобы помочь нам прогнать привидение. После этого они с Бомонтом отправилась в парк, чтобы немного погулять вместе.
Я тоже покинул дом и обошел его кругом, однако никаких следов копыт не обнаружилось, и остаток дня я потратил на обследование особняка, также закончившееся безрезультатно.
Закончив свои исследования до темноты, я отправился в свою комнату, чтобы переодеться к обеду.
Когда я спустился вниз, прибывший как раз к этому моменту кузен оказался одним из приятнейших людей среди всех, кого мне доводилось встречать. Наделенный огромной отвагой, он относился к той разновидности людей, на помощь которых мне бы хотелось рассчитывать в столь трудном деле, как это. Я видел, что более всего его озадачивала наша вера в подлинность наваждения, и успел даже почувствовать желание, чтобы что-нибудь произошло — просто для того, чтобы он поверил в подлинность всей истории. Так и случилось — в порядке отмщения.
Бомонт и мисс Хисгинс отправились пройтись перед сумерками, а капитан Хисгинс попросил меня зайти в кабинет для небольшого разговора, пока Парскет пошел со своими вещами наверх, потому что приехал без слуги.
Разговор с капитаном затянулся надолго, и я отметил, что наваждение явным образом связано не с домом, а с самой девушкой, и что чем скорее состоится брак, тем лучше, поскольку Бомонт получит право постоянно находиться при ней… более того, явления могут прекратиться после того, как брак будет осуществлен.
Старик кивнул в знак согласия, выслушав первую часть моего заключения, а потом напомнил, что троих страдавших от наваждения девиц отправили подальше от дома, где они и встретили смерть. И тут наша беседа оказалась прерванной самым пугающим образом, поскольку в комнату влетел необычайно побледневший старик-дворецкий.
— Мисс Мэри, сэр! Мисс Мэри, сэр! — выдохнул он. — Она кричит… в парке, сэр! А люди говорят, что они слышат коня…
Капитан немедленно бросился к стойке с оружием, схватил свою старую шпагу и выбежал наружу, на ходу доставая ее из ножен. Вылетев вон из комнаты, я промчался наверх по лестнице, схватил фотоаппарат со вспышкой и тяжелый револьвер, крикнул у двери Парскету:
— Конь! — и помчался по лестнице к входной двери.
Снаружи, в сумерках раздавались далекие крики, от группы редких деревьев доносились звуки выстрелов. И тут, по левую руку от меня, из тьмы донеслось истинно адское заливчатое ржание. Мгновенно повернувшись на месте, я нажал на вспышку. Полыхнувший свет явил мне листья росшего неподалеку большого дерева, подрагивавшие под ночным ветерком… Ничего больше мне не удалось разглядеть, а потом десятикратная тьма навалилась на меня, и я услышал, как откуда-то из-за моей спины Парскет спрашивает, не видел ли я чего.
В следующее же мгновение он оказался рядом со мной, и в его обществе я почувствовал себя спокойнее, поскольку некая невидимая тварь находилась возле нас, а яркая вспышка на мгновение лишила меня зрения.
— Что это было? Что это было? — твердил он взволнованным голосом. А я все вглядывался во тьму и механически отвечал: «Не знаю. Не знаю».
Впереди снова послышались крики, прогремел выстрел. Мы побежали на звук, крича, чтобы в нас не стреляли; в темноте и панике с подобной опасностью следует считаться в первую очередь. Двое егерей пробежали вперед по подъездной дорожке с фонарями и ружьями; сразу же после этого неровный и шевелящийся рядок фонарей направился к нам от дома: это вышли на помощь несколько слуг. Они догнали нас, уже когда мы оказались рядом с Бомонтом. Он стоял над мисс Хисгинс, зажав в руке револьвер. Тут я увидел его лицо, на котором через весь лоб протянулась длинная рана. Стоявший возле него капитан то и дело пробовал шпагой воздух вокруг себя и вглядывался во тьму; чуть позади него находился старый дворецкий, державший в руках боевой топор, взятый в зале из одной из стоек с оружием. Тем не менее, ничего неожиданного нам не удалось заметить.
Мы отвели девушку в дом и оставили ее на попечение матери и Бомонта, послали грума за доктором. А все остальные вместе с четырьмя другими егерями, при оружии и фонарях, прочесали весь парк, но также ничего не нашли.
Вернувшись назад, мы обнаружили, что доктор уже побывал в доме и отъехал. Он перевязал рану Бомонта, к счастью, оказавшуюся неглубокой, и отправил мисс Хисгинс прямо в постель. Мы с капитаном поднялись наверх и обнаружили, что Бомонт уже стоит на страже возле двери в спальню девушки. Я спросил у молодого человека о том, как он себя чувствует, а потом, когда мисс Хисгинс и ее мать приготовились впустить нас, мы с капитаном вошли внутрь и устроили пентакль вокруг постели. Женщины уже расставили лампы по всей комнате, и, установив ту же стражу, что и в предыдущий день, я присоединился к остававшемуся снаружи Бомонту.
Пока я находился в спальне, наверх поднялся Парскет, и мы расспросили Бомонта, пытаясь установить, что именно произошло в парке. Получалось, что они возвращались домой с прогулки от западной сторожки. Уже успело стемнеть, когда мисс Хисгинс вдруг произнесла:
— Шшш! — и замерла на месте.
Бомонт также остановился и прислушался, но сперва ничего не услышал. А потом вдруг уловил далекую поступь конских копыт, стремительно приближавшихся по траве. Он сказал невесте, чтобы она не беспокоилась, и предложил поскорее вернуться домой, однако, конечно же, ничем не мог обмануть его. Но уже менее чем через минуту удары копыт зазвучали совсем близко, и молодые люди припустились бегом. Тут мисс Хисгинс споткнулась, упала и закричала так, что голос ее донесся до слуха дворецкого.
Попытавшись помочь ей подняться с земли, Бомонт услышал грохот копыт уже рядом с собой. Распрямившись, он выпалил все пять зарядов своего револьвера в сторону звука. Он сказал нам, что в отсвете последнего выстрела увидел прямо над собой нечто вроде колоссальной конской головы. Сразу после этого он получил бросивший его наземь жестокий удар, и в этот самый миг к ним подбежали капитан и дворецкий. Остальное, конечно, мы уже знали.
Часов в десять вечера дворецкий принес нам поднос с едой, чему я был очень рад, так как за вечер успел как следует проголодаться. Тем не менее, я предостерег Бомонта, чтобы он в рот не брал ничего спиртного, а также отобрал у него трубку вместе со спичками. В полночь я начертил вокруг него Пентакль, а мы с Парскетом уселись по обе стороны от него снаружи Пентакля, поскольку я не сомневался в том, что наваждение будет направлено только против Бомонта или мисс Хисгинс.
Мы успокоились. В обоих концах коридор освещали большие лампы, так что света хватало; к тому же все мы были вооружены — Бомонт и я — револьверами, а Парскет прихватил собой ружье. Я запасся фотокамерой и вспышкой.
Мы то и дело переговаривались шепотом, и капитан дважды выходил из спальни, чтобы побеседовать с нами. Примерно в половине второго ночи в коридоре воцарилась полная тишина, а по прошествии нескольких минут я, не открывая рта, поднял руку, поскольку в ночи как бы раздался конский галоп. Я постучал в дверь спальни и, когда капитан вышел в коридор, шепнул ему, что как будто бы услышал поступь коня. Некоторое время мы вслушивались в тишину, и Парскет с капитаном, вроде бы, расслышали звук; однако теперь уже я не был настолько уверен в собственном слухе. Впрочем, через некоторое время далекий конский топот, похоже, вновь донесся до моего уха.
Я сказал капитану Хисгинсу, что, на мой взгляд, ему лучше оставаться в спальне, только чуточку приоткрыть дверь, как он и поступил. Однако после того мы ничего более не слышали, а там наступил и рассвет, и все мы с радостью отправились по кроватям.
Когда меня позвали к ланчу, я получил повод для удивления, поскольку капитан Хисгинс сообщил мне, что утром собрался семейный совет, решивший последовать моей рекомендации и сыграть свадьбу без промедления. Бомонт уже выехал в Лондон за особой лицензией, и все надеялись на то, что обвенчать молодых людей можно будет уже завтра.
Это решение порадовало меня, поскольку казалось самым благоразумным выходом из чрезвычайного положения; словом, я мог продолжать свое расследование; однако, покуда брак нельзя было считать совершившимся, мне не следовало отходить далеко от мисс Хисгинс.
После ланча я решил сделать несколько пробных снимков мисс Хисгинс в привычной для нее обстановке: дело в том, что иногда фотокамера позволяет увидеть предметы, незаметные для обыкновенного взгляда.
Учитывая это, и отчасти ради того, чтобы под этим предлогом как можно дольше находиться в обществе девушки, я попросил мисс Хисгинс поучаствовать в моих экспериментах. Она согласилась, и я провел в ее обществе несколько часов — расхаживая по дому, переходя из комнаты в комнату и всякий раз не забывая нажать на спуск камеры, когда у меня вдруг возникало такое желание, вне зависимости от того, в комнате или в коридоре находились мы в этот момент.
Обойдя таким образом весь дом, я спросил мисс Хисгинс о том, хватит ли у нее отваги повторить наши эксперименты в подвале. Она согласилась, и я заручился обществом капитана и Парскета, поскольку абсолютно не намеревался уводить ее в искусственную тьму, не имея помощи и поддержки.
Приготовившись, мы спустились в винный погреб, капитан Хисгинс нес при себе ружье, а Парскет — специально приготовленный экран и фонарь. Я распорядился, чтобы девушка стала посреди погреба, а Парскет и капитан держали экран за ее спиной. Я нажал на спуск вспышки, и мы перешли в следующий погреб, где повторили эксперимент.
Потом, в третьем погребе, колоссальном и темном как ночь, с нами произошло чрезвычайное и жуткое событие. Я поставил мисс Хисгинс в самой середине помещения, а ее отец и Парскет, как и прежде, держали экран. Когда все было готово и я нажал на спуск, по подвалу разнеслось то самое, страшное заливчатое ржание, которое я слышал в парке. Источник его находился как бы над головой девушки, и в свете вспышки я успел разглядеть, что она напряженно вглядывается вверх, в пустоту. В моментально наступившей относительной тьме, я крикнул, чтобы капитан и Парскет немедленно вывели мисс Хисгинс на свет.
После того как мое приказание было незамедлительно исполнено, я захлопнул и запер дверь, нанеся на стояки ее рамы друг против друга первый и восьмой знаки Обряда Саамаа и соединив их через порог тройной чертой.
Тем временем Парскет и капитан Хисгинс доставили девушку к матери, и оставили ее там в полуобморочном состоянии, в то время как я оставался на страже возле двери погреба в скверном состоянии духа, во-первых, оттого что за дверью этой находилась весьма мерзкая тварь, и во-вторых, от негодования на себя самого и стыда за то, что я подверг опасности мисс Хисгинс.
Я оставил при себе ружье капитана, а потом, когда они вместе с Парскетом спустились ко мне, в руках их оказались ружья и фонари. Не могу описать вам то телесное и духовное облегчение, которое я испытал, услыхав их шаги… но все-таки, попытайтесь представить, каково мне было стоять у двери этого подвала. Сумеете, а?
Помню, я успел заметить перед тем как начал открывать дверь, насколько бледным казался Парскет, как посерело лицо старого капитана, и подумал, что ничем сейчас не отличаюсь от них. И это, знаете ли, произвело определенный эффект на мои нервы, ибо заново напомнило о том, что за дверью меня ожидает воистину жуткая тварь. Одна только сила воли заставила меня приблизиться к двери и повернуть ключ.
Чуть помедлив, я нервным движением широко распахнул дверь и поднял фонарь высоко над головой. Подошедшие ко мне Парскет и капитан тоже начали светить своими фонарями, однако подвал оказался совершенно пустым. Конечно же, я не стал доверять результатам поверхностного осмотра, и мы потратили втроем несколько часов на тщательное исследование пола, потолка и стен. Тем не менее, в итоге пришлось признать, что ничего сверхъестественного нам обнаружить не удалось, и мы ушли. Однако я опечатал дверь, а снаружи на каждом из стояков поставил первый и последний знаки Обряда Саамаа, как и прежде, соединенные тройной линией. Чего только мы ни пережили, осматривая этот подвал…
Как только мы поднялись наверх, я с тревогой осведомился о состоянии мисс Хисгинс, но она сама вышла ко мне, чтобы сказать о том, что с ней все в порядке и мне не о чем беспокоиться и не в чем обвинять себя. Тут я почувствовал облегчение и отправился одеваться к обеду, после которого мы с Парскетом отправились в одну из ванных комнат, чтобы проявить отснятые мной негативы. Тем не менее, ни на одной из пластинок ничего не обнаружилось, пока мы не добрались до последней, отснятой в подвале. Проявлял Парскет, а я вынес стопку уже закрепленных негативов и рассматривал их при свете лампы.
Старательно посмотрев всю стопку, я услышал восклицание Парскета и, вбежав к нему, увидел, что он рассматривает полупроявленный негатив, поднеся его к красной лампе. Запечатленная на нем девушка, напряженно вглядывалась вверх, однако потрясла меня нависшая над ней тень огромного копыта, вырисовывавшаяся во мраке. И это я сам навлек на нее такую опасность — вот какая мысль мучила меня в это мгновение.
Как только проявление закончилось, я опустил промытую пластинку в фиксаж, а потом рассмотрел ее при свете. Сомнений не было никаких, над головой мисс Хисгинс вырисовывалось колоссальное сумрачное копыто. И все же я ничем не приблизился к какому-либо знанию, и мог только предупредить Парскета, чтобы тот ничего не говорил девушке, чтобы этим не увеличить ее испуг, однако показал снимок капитану, поскольку тому подобало представлять степень опасности.
На ночь ради спокойствия мисс Хисгинс мы предприняли те же самые предосторожности, что и ранее, Парскет составил мне компанию; однако до рассвета мы дожили без всяких приключений, и я отправился спать.
Спустившись к ленчу, я узнал, что Бомонт прислал телеграмму, в которой обещал приехать в начале пятого; а кроме того, мне сообщили, что Ректору послали депешу. Конечно же, было ясно, что дамы в доме пребывают в огромном волнении.
Поезд Бомонта опоздал, и он появился уже ближе к пяти, однако Ректор так и не прибыл, а появившийся наконец дворецкий сказал, что посланный за ним кучер вернулся в одиночестве, так как Ректора куда-то неожиданно вызвали. Экипаж за ним посылали еще два раза в течение вечера, однако священник так и не вернулся, и совершение бракосочетания пришлось отложить на следующий день.
Вечером я вновь установил свою защиту вокруг постели девушки, а капитан и его жена, как и прежде, остались рядом со своей дочерью. Бомонт, как я и ожидал, настоял на том, что будет нести вместе со мной караул, однако пребывал он в явном волнении; не за себя, как вы понимаете, а за мисс Хисгинс. Он сказал, что испытывает полную уверенность в том, что этой ночью будет предпринято последнее и ужасное покушение на жизнь дамы его сердца.
Конечно же, я сказал ему, что все дело в нервах; однако на самом деле весьма встревожился, поскольку мне пришлось повидать слишком многое, и я превосходно знал, что в подобных обстоятельствах предчувствие неотвратимой беды не обязательно объясняется одними только нервами. Более того, Бомонт был настолько искренне и бесхитростно убежден в том, что ночь принесет некое чрезвычайное откровение, что я попросил Парскета протянуть длинный шнурок от колокольчика дворецкого вдоль всего коридора.
Самому дворецкому я велел не раздеваться и приказать то же самое двум лакеям. Он должен немедленно явиться ко мне с двумя фонарями, которые должны содержаться наготове и гореть всю ночь напролет.
Если колокольчик по какой-то причине не зазвонит и я дуну в свисток, он должен отреагировать на свист, как на звонок колокольчика.
Оговорив все эти мелкие детали, я нарисовал Пентакль вокруг Бомонта и настоятельно велел ему оставаться внутри звезды, что бы ни произошло. Наконец все было сделано, и мне оставалось только ждать и молиться о том, чтобы ночь прошла так же спокойно, как и предыдущая.
Мы почти не разговаривали, и около часа ночи нами овладело такое волнение и тревога, что Парскет наконец встал и принялся расхаживать по коридору, чтобы как-то успокоить себя. Потом, успокоившись, я присоединился к нему, и примерно около часа мы ходили бок о бок, изредка негромко переговариваясь, пока я наконец не зацепился ногой за шнурок от звонка и не упал, ничего, впрочем, не повредив и не наделав шума.
Когда я поднялся, Парскет поманил меня к себе.
— А вы заметили, что звонок не прозвонил? — шепнул он.
— Боже мой! — пробормотал я. — А ведь это действительно так.
— Минуточку, — отозвался он. — Шнурок, наверное, зацепился за что-то.
Оставив свой револьвер и взяв в руку лампу, он на цыпочках отправился вниз дома, держа револьвер Бомонта наготове в правой руке. Помню, тогда мне подумалось: какой отважный все-таки парень!
И тут Бомонт сделал мне знак, требуя полной тишины. Сразу же после этого я услышал тот самый звук — гулко раздававшуюся в ночи поступь конских копыт. Скажу честно, меня словно мороз продрал по коже. Звук растаял вдали, оставив после себя, знаете ли, такое жуткое и странное уныние. Я дернул за шнурок от звонка, надеясь, что Парскет услышит его. А потом принялся ждать, оглядываясь по сторонам.
Миновало, быть может, минуты две, полные какой-то неземной тишины. А потом в дальнем и освещенном конце коридора прогрохотало огромное конское копыто, лампа, звякнув, упала на пол, и мы оказались в темноте. Я изо всей силы дернул за шнурок и дунул в свисток, а потом навел аппарат и нажал на вспышку. Ослепительный свет залил коридор, ничего так и не осветив, а потом тьма ударом грома обрушилась на нас.
Я услышал, что капитан оказался возле двери спальни, и крикнул, чтобы он скорее вынес лампу, но вместо этого что-то заколотило в дверь, и я услышал, что к голосу капитана присоединились женские крики. Я ощутил испуг оттого, что чудовище могло проникнуть в спальню, но в то же самое мгновение по коридору вдруг прокатилось то злобное и заливчатое ржание, которое мы слышали в парке и подвале. Я вслепую нащупал шнурок колокольчика, вновь дунул в свисток и крикнул, чтобы Бомонт оставался в Пентакле, что бы ни произошло. После я снова крикнул, чтобы капитан вынес лампу, но тут в дверь спальни что-то грохнуло. Схватив спички, я попытался добыть хоть толику света, прежде чем немыслимое и незримое чудовище нападет на нас.
Спичка чиркнула о коробок и неярко вспыхнула, и в это короткое мгновение я услышал за спиной какой-то негромкий звук. Охваченный безумным ужасом я обернулся и увидел в неярком свете еще не погасшей спички чудовищную конскую голову возле Бомонта.
— Смотрите, Бомонт! — отчаянно завопил я. — Оно возле вас!
Спичка немедленно погасла, и возле моего уха выстрелом из обоих стволов немедленно прогрохотала двустволка Парскета (Бомонт явно нажал на оба спусковых крючка одновременно). Пламя выстрела на короткий миг осветило огромную голову… окруженное дымом чудовищное копыто как будто бы неторопливо опускалось на Бомонта. Я без промедления трижды разрядил свой револьвер. Раздался глухой удар — и кошмарное тягучее ржание прозвучало уже совсем рядом со мной. Дважды выстрелив на звук, я ощутил удар, бросивший меня на спину. Поднявшись на колени, я во весь голос закричал, требуя помощи. За закрытой дверью спальни кричали женщины, изнутри доносился стук в дверь, и я как-то вдруг осознал, что Бомонт возле меня борется с какой-то мерзкой тварью. Мгновение-другое я оставался на месте, не ощущая ничего, кроме тупого страха, а затем вслепую, едва ли не одеревенев от страха, бросился к нему на помощь, выкрикнув его имя. Скажу вам честно — меня едва ли не мутило от ничем не прикрытого страха. Из тьмы донесся негромкий задушенный звук, и я бросился на него вперед. Я вцепился в громадное, покрытое шерстью ухо, и тут же получил сильнейший удар, от которого мне стало дурно. Слабый и ослепленный, я нанес ответный удар и покрепче вцепился рукой в немыслимую вещь.
Тут вдруг за моей спиной раздался оглушительный треск и вспыхнул яркий свет. В коридоре появились огни, раздались шаги и крики.
Рука мои оторвались от мохнатой шкуры; я глупо закрыл глаза, надо мной кто-то вскричал и обрушил на меня увесистый удар, подобно рубящему тушу мяснику… а потом что-то повалилось на меня.
Капитан и дворецкий помогли мне подняться на колени. На полу лежала огромная конская голова, из которой торчали человеческие ноги. К рукам лежавшего были прикреплены внушительного размера копыта. Таким оказалось наше чудовище. Капитан что-то перерезал шпагой, которую держал в руке, нагнулся и поднял маску — ибо это была маска и ничто другое. И я увидел лицо человека, которое она скрывала под собой. Это был Парскет. На лбу его открылась глубокая рана — капитан задел его шпагой, разрезая маску. Я недоуменно перевел взгляд от него на Бомонта, сидевшего привалившись спиной к стене. А потом вновь посмотрел Парскета.
— Боже мой! — выдавил я наконец и умолк — так стыдно мне было за этого человека. Понимаете? Он как раз открыл глаза. А я уже начал симпатизировать ему.
И тут, понимаете ли, когда Парскет уже начал приходить в себя и оглядываться по сторонам, произошла вещь странная и совершенно немыслимая. Из конца коридора до нас вдруг донесся стук копыт. Бросив взгляд в ту сторону, я немедленно обратил взгляд к Парскету и заметил гримасу жуткого страха на его лице. Приподнявшись с трудом на локте, он посмотрел в конец коридора, а мы, остальные, замерли как скульптурная группа. Помню, я не отводил глаз от конца коридора, а из комнаты мисс Хисгинс за моей спиной все доносились негромкие всхлипывания и шепот.
Тишина затянулась на несколько секунд, а потом копыто в конце коридора ударило снова. И тяжелая поступь начала приближаться к нам.
Даже в тот момент, знаете ли, мы прежде всего подумали о том, что это Парскет привел в действие какой-то хитроумный механизм, и пребывали в странном состоянии, соединявшем в себе испуг и сомнение. Кажется, все глядели на Парскета. Наконец капитан вдруг выпалил:
— Немедленно прекрати эту глупость. Или тебе еще мало?
Страх и волнение по-прежнему одолевали меня: приближалось нечто неотвратимое и ужасное. В этот момент Парскет наконец выдавил:
— Это не я! Боже мой! Это не я! Боже мой! Это не я.
И тут, понимаете ли, до всех нас как-то разом дошло, что по коридору к нам приближается нечто действительно страшное. Все дружно ощутили желание броситься наутек, и даже старый капитан Хисгинс отступил вместе с дворецким и лакеями.
Бомонт лишился сознания: как я обнаружил впоследствии, он получил серьезный удар. Я привалился к стене — как стоял на коленях, отупевший и ошеломленный настолько, что даже не смел и мечтать о бегстве. А громоподобные конские шаги все приближались ко мне, сотрясая своею тяжестью прочный пол. Звуки умолкли мгновенно, и я с болезненной очевидностью понял, что тварь остановилась напротив двери в спальню. И тут я увидел, что Парскет, пошатываясь на нетвердых ногах, встал в двери, раскинув руки, стараясь заполнить собой дверной проем. По бледному как снег лицу его струилась кровь из раны во лбу; и тут я отметил, что он смотрит в коридор каким-то особенным… отчаянным, неотступным, невероятно властным взглядом, хотя смотреть было на самом деле не на что. И вдруг — цок, цок, цок — копыта загремели в обратную сторону. В тот же самый миг Парскет повалился лицом вперед.
Из кучки мужчин, теснившихся друг к другу, послышались голоса, два лакея и дворецкий попросту бежали прочь с фонарями в руках, но капитан только привалился спиной к стене и поднял над головой бывший у него в руках фонарь. Ровная поступь коня миновала его, оставив невредимым, и зазвучала, все дальше и дальше отступая от нас по тихому дому, а потом наступила мертвая тишина.
Тогда посеревший, как сама смерть, капитан шевельнулся и сделал несколько шагов в нашу сторону — медленных и неровных.
Я перебрался к Парскету, и капитан помог мне. Мы перевернули лежащего, и я, знаете ли, сразу понял, что он мертв… можете себе представить, какие это вызвало чувства в моей душе!
Я посмотрел на капитана, который внезапно проговорил:
— Он… он… он… — И я понял, что Хисгинс хочет сказать мне, что Парскет стал между его дочерью и тем, что только что ушло вон из коридора. Поднявшись, я помог капитану устоять на ногах, хотя собственные конечности едва подчинялись мне.
Тут лицо его дрогнуло, он опустился на колени возле Парскета и зарыдал, как испуганное дитя. Из спальни выглянули женщины, и я оставил старика на их попечение, а сам повернулся к Бомонту.
Вот практически и вся история, и мне осталось только дать ответ на некоторые оставшиеся необъясненными вопросы.
Должно быть, вы поняли, что Парскет любил мисс Хисгинс, и этот факт является объяснением многой чертовщины. Вне сомнения, на нем лежит изрядная доля ответственности за наваждение; на мой взгляд, он виноват в ней почти целиком, однако, понимаете ли, я не могу ничего доказать, и все, что могу сказать вам, основывается лишь на логических выводах.
Во-первых, очевидно, что Парскет намеревался отпугнуть Бомонта, и когда обнаружилось, что он не в состоянии этого сделать, по-моему, пришел в такое отчаяние, что и в самом деле вознамерился убить соперника. Об этом неприятно даже говорить, но факты заставляют меня думать подобным образом.
Не сомневаюсь, что руку Бомонту сломал именно Парскет. Ему были известны все подробности так называемой легенды о коне, и он решил использовать старинную историю в собственных целях. Очевидно, он изобрел способ незаметно проникать в дом и выходить из него, очевидно, через одно из многочисленных доходящих до пола двустворчатых окон или же раздобыл ключ к той или иной садовой двери, и когда его считали отсутствующим, на самом деле находился неподалеку и приходил в удобное для себя время.
Случай с воздушным поцелуем в темном зале я отнес на счет нервного воображения Бомонта и мисс Хисгинс, однако должен сказать, что стук копыт за дверью замка объяснить трудновато. Тем не менее, я по-прежнему придерживаюсь прежнего мнения об этом и считаю, что в нем не было на самом деле ничего сверхъестественного.
Стук копыт в бильярдной и в коридоре производил с нижнего этажа сам Парскет, ударяя в деревянную обшивку потолка привязанным к одному из оконных крючков деревянным бруском. Внимательное обследование позволило мне обнаружить вмятины в поверхности дерева.
Звуки лошадиной поступи вокруг дома также, наверное, устраивал Парскет, который мог привязать коня где-нибудь невдалеке, в посадках, если только он не производил их собственноручно, хотя в таком случае я не могу понять, как он мог передвигаться достаточно быстро, чтобы создавать нужную иллюзию. Впрочем, абсолютной уверенности в этом вопросе я не ощущаю. Как вы помните, я так и не сумел отыскать конских следов.
Ржание в парке также следует отнести на счет успехов Парскета в области чревовещания, нападал там на Бомонта тоже он, и когда я предполагал, что он находится в спальне, он, должно быть, находился все время вне дома и присоединился ко мне лишь после того, как я выбежал из входной двери. Все это вполне возможно. Я хочу сказать здесь то, что Парскет мог послужить причиной уже перечисленных событий, потому что, если бы он заметил нечто серьезное, то, конечно же, отказался бы от своей выходки, понимая, что в ней более нет нужды. Не могу понять, каким образом ему удалось не получить пулю в саду, и в том последнем безумном финале, о котором я только что поведал вам. Как вы, наверное, поняли, он был совершенно лишен страха за себя.
Когда мы слышали конский галоп вне дома, притом что Парскет находился среди нас, то, должно быть, обманывали себя. Никто не испытывал в этом большой уверенности, кроме, конечно же, Парскета, который естественным образом поощрял нас в этом заблуждении.
Случай, когда мы услышали ржание в погребе, стал, на мой взгляд, первым откровением для Парскета, получившего возможность заподозрить, что здесь кроется нечто неладное и куда более опасное, чем его обман. Ржал он сам, так же как делал это в парке; однако, припоминая, как ужасно он выглядел после этого, я ничуть не сомневаюсь в том, что к производимым им звукам в подвале прибавилась некая адская нотка, перепугавшая самого Парскета. Тем не менее, впоследствии он мог уговорить себя в том, что пал жертвой разыгравшейся фантазии. Конечно, не следует забывать и о том, какое воздействие на него должна была оказать реакция мисс Хисгинс.
Далее, отсутствовавший священник, как выяснилось впоследствии, отправился, так сказать, по ложному вызову, явно подстроенному Парскетом, чтобы получить несколько дополнительных часов на достижение той своей цели, которую вы легко назовете, поскольку он уже понял, что Бомонт просто так не отступит. Противно даже думать об этом, однако приходится. В любом случае, очевидно, что он был все это время несколько не в себе. Странная болезнь, эта любовь!
Потом у меня нет никаких сомнений в том, что Парскет в каком-то месте перерезал шнурок к звонку дворецкого, чтобы иметь возможность под благовидным предлогом оставить нас. Это дало ему возможность унести из коридора одну из двух ламп. После этого ему осталось разбить вторую и уже в полной темноте предпринять свое покушение на Бомонта.
Парскет запер также дверь спальни и взял с собой ключ, который нашелся в его кармане. Это помешало капитану выскочить к нам на помощь с лампой в руках. Однако капитан Хисгинс сумел взломать деверь тяжелой кочергой, и именно его удары в дверь произвели столь пугающее впечатление в обступившем нас мраке.
В отношении чудовищного копыта, повисшего над мисс Хисгинс в подвале, я не могу быть настолько уверен. Парскет мог подделать снимок, поскольку меня не было в комнате; это легко удалось бы всякому человеку, знающему, как делаются подобные вещи. Однако, понимаете ли, изображение не производит впечатления поддельного. Тем не менее, в пользу подделки указывает столько же, сколько и против; потом, фотоснимок все-таки не настолько четок, чтобы по нему можно было сделать определенные выводы, поэтому я не стану занимать ни ту, ни другую сторону. Но снимок, конечно, жуткий.
Ну а теперь последнее страшное происшествие. Никаких других кошмаров более не наблюдалось, поэтому мои выводы страдают чрезвычайной неопределенностью. Если бы мы собственными ушами не слышали те последние звуки, и если бы Парскет не обнаружил свой жуткий испуг, все дело можно было бы объяснить уже названными мной естественными причинами. Более того, как вы могли заметить, я придерживаюсь того мнения, что других здесь искать не стоит, однако не вижу, каким образом можно истолковать самые последние звуки конского топота, и тот страх, который отразился при этом на лице Парскета.
Его смерть?.. Нет, она не доказывает здесь ничего. Обследование бесхитростно объяснило ее сердечным приступом. Причина вполне естественная и не позволяет считать, что он действительно умер, став между девушкой и некой невероятной и чудовищной тварью.
Выражение на лице Парскета и брошенный им вызов твари, гремевшей копытами по полу коридора, ясным образом свидетельствуют о том, что он в итоге осознал подлинность того, что доселе считал только кошмарным подозрением. И страх его перед подступавшей колоссальной опасностью был острее и искренней моего. А потом он совершил свой прекрасный и благородный поступок!
— Но причина? — спросил я. — Какова была причина?
Карнакки покачал головой.
— Ее знает один только Бог, — ответил он с особой, искренней почтительностью. — Если тварь действительно была такой, какой казалась, могу предложить объяснение, не противоречащее здравому рассудку, но, тем не менее, способное оказаться полностью ошибочным. Мне все же подумалось, что вы согласитесь с моими аргументами, хотя для этого потребуется прочесть длинную лекцию по мысленной индукции, что Парскет произвел, как бы это сказать — наведенное наваждение — нечто соответствующее настрою его отчаянных мыслей. Не знаю, как выразиться лучше в нескольких словах.
— Однако в старину случаи наваждения были подлинными! — напомнил я. — Разве в этой повести нет крупицы истины?
— Вполне возможно, что есть, — согласился Карнакки. — Но я не думаю, чтобы эти старинные истории имели какое-то отношение к пережитому нами. Я еще не сумел привести в порядок собственные мысли; однако впоследствии сумею сказать, почему так думаю.
— А как насчет свадьбы? И погреба… в нем ничего не нашли? — спросил Тейлор.
— Да, свадьбу сыграли в тот же день, несмотря на трагедию, — ответил Карнакки. — Учитывая все то, что я просто не в состоянии объяснить, это был самый разумный поступок. Да, я велел, чтобы вскрыли пол того подвала, так как нечто подсказывало мне, что именно там я могу отыскать какой-то ключ ко всей истории, однако там ничего не нашлось. Тем не менее, переживание было таким страшным и необыкновенным. Я никогда не забуду выражения на лице Парскета… а потом мерзкого стука огромных копыт, удаляющихся по тихому коридору.
Карнакки поднялся.
— А теперь убирайтесь! — любезно произнес он привычную формулу.
И мы вышли на тихую набережную и отправились по домам.

Корабль с привидениями

— Что слышно о Карнакки? — спросил я Аркрайта, столкнувшись с ним в Сити.
— Ничего, — ответил он. — Должно быть, в отъезде, расследует какое-нибудь новое дело. Скоро получим открытку с приглашением в дом № 472 по Чейни Вок и узнаем все подробности. Странный он все-таки человек.
Кивнув мне, он направился своим путем. Прошло уже несколько месяцев с того самого дня, когда мы четверо — Джессоп, Аркрайт, Тейлор и я — в последний раз получали приглашения зайти в дом № 472 и выслушать рассказ Карнакки о его самом последнем деле. Что это были за истории! Самые разнообразные, необычайные, верные до последнего слова, полные загадочных и чрезвычайных происшествий, захватывавших слушателя и заставлявших его пребывать в трепетном молчании до самого окончания рассказа.
Как ни странно, уже на следующее утро я получил немногословную открытку, приглашавшую меня прибыть в дом № 472 ровно в семь часов вечера. Я стал первым гостем, вскоре после меня появились Джессоп и Тейлор, а прежде чем прозвучало приглашение к обеду, в двери появился и запоздавший Аркрайт.
После обеда Карнакки, по своему обыкновению, наделил нас табаком, уютно устроился в любимом кресле и приступил непосредственно к той истории, ради которой и пригласил нас к себе.
— Я совершил путешествие на одном из настоящих старинных кораблей, — начал он без всяких прелюдий, — он носит название «Ярви» и принадлежит моему старому другу, капитану Томпсону. Я предпринял это путешествие в основном ради поправки здоровья, однако предпочел старину «Ярви», потому что капитан Томпсон нередко рассказывал мне, что на этом корабле творится что-то странное.
Я часто приглашал его сюда, когда он оказывался на берегу, и пытался выудить из него какие-то подробности, однако, как это ни удивительно, он никогда не мог рассказать мне ничего определенного. Он как будто бы понимал, о чем хочет рассказать, однако, когда необходимо было облечь свое знание в слова, оно как бы теряло всякую реальность. Обыкновенно он заканчивал тем, что говорил, дескать, там можно увидеть всякое, а потом недоуменно разводил руками и далее не мог сказать о происходящем на судне ничего, кроме некоторых второстепенных подробностей.
— Никак не могу удержать на своем корабле матросов, — часто говаривал он мне в таких случаях. — Они пугаются, они видят всякое и чувствуют всякое. Я потерял уйму людей. Падают с рей, понимаешь ли. Корабль начинает пользоваться дурной славой.
И он скорбно качал головой.
Старина Томпсон был во всем молодец. Поднявшись на борт, я обнаружил, что он отвел мне под лабораторию и мастерскую целый пролет кают. Он приказал плотнику устроить в пустой каюте по моим указаниям полки и все прочее, что было мне нужно, так что через пару дней я мог расставить по стеллажам все необходимые для охоты на привидения приборы и устройства, как электрические, так и механические, поскольку я взял с собой внушительное количество оборудования, рассчитывая с его помощью познакомиться с тайной, в отношении которой капитан проявлял сразу такую уверенность и неопределенность.
В две первые недели плавания я погрузился в привычные для меня методы тщательного и даже исчерпывающего обследования. Проведя его со всей возможной дотошностью, я не обнаружил на всем судне никаких аномалий. Я простучал и обмерил каждый оконный переплет и каждую переборку этого старого корабля, изучил каждый трюм и все до единого люки, однако, невзирая на все проявленное усердие, и по прошествии двух недель не заметил и не обнаружил совершенно ничего интересного.
Пожилой барк, на первый взгляд, казался вполне крепким стариканом, неторопливо перебиравшимся из порта в порт, и за исключением не поддающегося описанию ощущения той необычайной тишины, которая постоянно царила на корабле, я не мог найти и малейшего признака того, что оправдало бы торжественные и постоянные уверения капитана в том, что скоро я, мол, де сам все увижу. Так он часто повторял, когда мы вдвоем прогуливались по полуюту и останавливались, чтобы надолго, наполовину с ожиданием, наполовину со страхом, обратить взгляд к неизмеримым морским просторам.
А потом, на восемнадцатый день путешествия, действительно случилось нечто. Мы со стариной Томпсоном, как обычно, гуляли по полуюту, когда он вдруг остановился и посмотрел на бом-брамсель, как раз затрепыхавшийся возле мачты. Поглядев на находившуюся неподалеку ветровую вертушку, он сдвинул шляпу на затылок и поглядел на море.
— Ветер стихает, мистер. Ночью нас ждут хлопоты, — проговорил капитан, указывая в наветренную сторону. — Посмотри-ка туда?
— Что там? — спросил я, ощущая забавный легкий холодок, вызванный не одним только любопытством. — И где?
— Справа от бимса, — проговорил он. — Приближается со стороны солнца.
— Ничего не вижу, — ответил я после долгой попытки разглядеть что-либо на необъятных просторах тихого моря, превратившихся в стеклянную гладь, после того как стих ветер.
— Вон там какая-то тень, — проговорил капитан, подняв руки к биноклю. Настроив его резкость, он принялся что-то рассматривать, а затем передал прибор мне и указал пальцем.
— Она находится прямо под солнцем, — повторил он, — и приближается к нам со скоростью в несколько узлов.
Он говорил удивительно спокойно и деловито, и все же в голосе его угадывалось некоторое волнение; поэтому я немедленно взял бинокль и принялся вглядываться в указанном им направлении. И через минуту я заметил ее — нечеткую тень на поверхности моря, как будто бы приближавшуюся к нам. Я всматривался в нее и в то же самое время готов был поклясться, что ничего не вижу, не теряя при этом уверенности в том, что на поверхности воды действительно находится нечто и приближается к кораблю.
— Это всего лишь тень, капитан, — проговорил я наконец.
— Именно так, мистер, — просто ответил он. — Глянь-ка за корму, на норд.
Голос его звучал совершенно спокойно — так говорит человек, уверенный в том, что знает, и находящийся перед лицом события, с которым ему уже приходилось встречаться, и все же оно всякий раз присаливает его природную деловитость глубоким волнением.
Услышав эти слова капитана, я повернулся на месте и направил бинокль в сторону севера.
Какое-то время ушло на поиски, пока я водил биноклем взад и вперед по выгнувшемуся серой дугой морю. А потом что-то промелькнуло в стекле — нечто непонятное… тень, легшая на поверхность воды и приближавшаяся к кораблю.
— Странно, — пробормотал я, ощущая легкое прикосновение неизвестного.
— А теперь посмотри на запад, мистер, — произнес капитан прежним ровным и невозмутимым тоном.
Посмотрев на запад, я буквально через пару мгновений обнаружил третью тень, также как будто бы приближавшуюся к нам.
— Боже мой, капитан, — воскликнул я, — что это значит?
— Именно это я и хочу узнать, мистер, — сказал капитан. — Я уже не один раз видел эти тени, и иногда мне казалось, что я вот-вот сойду с ума. Иногда они кажутся четкими, иногда их едва видно, иногда они похожи на живое создание, а иногда ничем иным, как глупой фантазией не назовешь. Теперь вы по-прежнему удивляетесь, что я не сумел надлежащим образом описать их?
Я не стал отвечать, поскольку как раз вглядывался в южную сторону горизонта, вдоль барка. И едва ли не на самом горизонте бинокль мой отыскал нечто темное и неопределенное на поверхности моря… тень, как будто бы приобретавшую более четкие очертания.
— Бог мой! — снова пробормотал я. — Мне это не снится. Это…
Я вновь повернулся к востоку.
— Приближаются с четырех сторон, вот так, — проговорил капитан Томпсон и дунул в свой свисток.
— Спустить три больших паруса, — приказал он помощнику, — и скажи ребятам, чтобы подняли фонари. И чтобы все были внизу задолго до наступления темноты.
Выслушав приказания, помощник отправился исполнять их.
— Сегодня я никого по реям не пошлю, — сказал мне капитан. — Я уже достаточно потерял людей подобным образом.
— Но может быть, это только тень, капитан, — проговорил я, с искренним усердием рассматривая серое пятно на востоке. — Клок тумана или опустившееся вниз облачко.
Я и сам не верил этим своим словам, хотя и произносил их. Что касается старого капитана Томпсона, он не стал утруждать себя ответом, но просто протянул руку, чтобы забрать у меня свой бинокль.
— Оказавшись вблизи, они редеют и исчезают, — промолвил он наконец. — Я это знаю, потому что часто видел их. Облачка эти останутся возле корабля, только ни вы, ни я, и никто другой их не увидит, но они будут рядом. Хотелось бы мне, чтобы уже настало утро. Вот так!
Он снова передал мне бинокль, и я начал по очереди рассматривать каждую из приближавшихся к нам теней. Все произошло именно так, как говорил мне капитан Томпсон. По мере своего приближения к нам они редели, становились прозрачными и наконец растворялись в сером сумраке, так что я вполне мог вообразить, что видел всего лишь четыре серых облачка, естественным образом исчезавших и становившихся неосязаемыми и невидимыми.
— Жаль, что я не убрал и брамселя, хотя собирался это сделать, — заметил наконец капитан. — Не могу даже подумать о том, чтобы послать сегодня людей по реям, если только не возникнет истинной необходимости.
Отойдя в сторону от меня, он бросил взгляд на циферблат анероида и отправился дальше уже с несколько более довольным видом, пробурчав на ходу:
— Хоть стрелка-то на месте стоит.
К этому времени все матросы уже спустились на палубу, и спустившаяся ночь не мешала мне наблюдать за странными, растворявшимися в пространстве тенями, приближавшимися к кораблю.
Тем не менее, можете представить себе, как я чувствовал себя на полуюте рядом со старым капитаном Томпсоном. Я то и дело бросал через плечо быстрые и нервные взгляды. Мне казалось, что во тьме за поручнями таится неведомая и непонятная тварь, разглядывавшая корабль.
Я расспрашивал капитана на тысячу ладов, однако не мог извлечь из него ничего, кроме того, что ему уже было и так известно. Казалось, что он просто был не в состоянии открыть свои знания кому бы то ни было, однако я не мог обратиться ни к кому другому, поскольку весь экипаж корабля, включая помощников, был набран из новичков, что само по себе было фактом многозначительным.
— Ты все увидишь собственными глазами, мистер, — такими словами капитан отвечал на все мои расспросы, и мне уже начинало казаться, что он боится выразить известные ему факты словами. И все же однажды, когда я тревожно оглянулся назад, ощутив, что нечто находится за моей спиной, он заметил с прежней невозмутимостью. — Опасаться нечего, мистер, пока ты находишься на палубе и на свету.
Учитывая ситуацию, самообладание его следует назвать чрезвычайным. Капитан, казалось, не испытывал страха за себя.
Вечер шел без происшествий до одиннадцати часов, когда на корабль без малейшего предупреждения обрушился яростный порыв шквального ветра. В голосе урагана звучало нечто чудовищное и сверхъестественное; казалось, что некая сила использовала стихию в своих адских целях. Однако капитан сохранял спокойствие. Спустили три брамселя. За ними последовали три верхних топселя. Тем не менее, бриз все грохотал над нами, почти заглушая голос парусов в ночи.
— Пусть рвутся в клочья! — крикнул капитан мне на ухо, стараясь перекричать ветер. — Не могу помешать этому. И не пошлю наверх ни одного человека, пока не начнут трещать мачты. До тех пор я спокоен.
Ветер не стихал после этого почти целый час и даже только усиливался, пока в полночь не пробили восемь склянок. Все это время мы со шкипером расхаживали по полуюту, и он то и дело поглядывал во тьму над головой, где хлопали и трепетали паруса.
Я, со своей стороны, не мог сделать совсем ничего… мне оставалось только озираться вокруг и вглядываться в полнейшую тьму, в которой словно бы застыл наш корабль. Постоянный напор ветра и производимые им звуки поддерживали в душе моей постоянный ужас, ибо нечто сверхъестественное явным образом разгуливало в атмосфере. Впрочем, не могу сказать, насколько чувство это было порождено подлинной реальностью, а насколько разгулявшимися нервами и разбушевавшимся воображением. Могу только сказать, что при всем моем опыте мне никогда не случалось испытывать и переживать нечто подобное выпавшему на мою долю во время того шквала.
Когда пробили восемь склянок и на палубу вышла новая вахта, капитану пришлось послать всех матросов на реи, чтобы убрать паруса, поскольку он уже начинал беспокоиться, что потеряет мачты в случае дальнейшего промедления. Приказание было исполнено, и барк обрел соответствующий шторму вид.
Тем не менее, хотя дело было успешно выполнено, опасения капитана оправдались и притом самым ужасным образом, ибо, когда матросы начали спускаться с рей, наверху раздались громкие вопли и крики, после чего до моего слуха донесся глухой удар о верхнюю палубу, за которым последовал второй подобный звук.
— Господи боже! Сразу двое! — воскликнул капитан, хватая фонарь из переднего нактоуза и бросаясь на верхнюю палубу. Все было так, как он и сказал. Двое из матросов упали или же были сброшены с рей, как подумалось мне, и лежали теперь без движения на палубе. Над нами во тьме прозвучало несколько негромких голосов, а затем наступила необычная тишина, если не считать постоянных порывов ветра, свистевшего и завывавшего в снастях, подчеркивая тем самым полное страха молчание, овладевшее людьми на реях. И тут я заметил, что матросы быстро спускаются вниз, и торопливо попрыгав один за другим на палубу, обступают упавших, обмениваясь короткими восклицаниями и вопросами, не переходившими в разговор и глохнувшими в общем молчании.
И все это время я ощущал самое необычайное уныние духа, страх, горе и гнетущее ожидание, ибо мне, стоявшему там, на палубе, возле двоих мертвецов, под дуновением необычного и злого ветра, казалось, что над всем кораблем парит темная сила, и что новых ужасов нам не миновать.
На следующее утро отслужили короткую и печальную панихиду, простую и грубоватую, однако выслушанную с глубоким почтением, и обоих погибших подняли с крышки люка и отправили за борт. Но пока я провожал взглядом их короткий полет в синее море, меня осенила идея, и часть дня я посвятил обсуждению ее с капитаном, после чего оставшееся до заката время занимался размещением и установкой своей электрической аппаратуры. Завершив это дело, я вышел на палубу и хорошенько огляделся. Вечер выдался ясный и тихий, и в таковом качестве превосходно подходил для задуманного мной эксперимента, ибо после гибели обоих матросов ветер угас самым внезапным и многозначительным образом, и водная гладь вокруг уподобилась прозрачному стеклу.
Я уже полагал, что в известной степени понимаю основную причину странных, пусть и неопределенных явлений, свидетелем которых стал в предшествующий вечер… причем явления эти, согласно мнению капитана Томпсона, были непосредственной причиной гибели двоих моряков.
Я считал, что причину этих событий следует искать в малоизвестном, но совершенно понятном явлении, именуемом в науке аттрактивными вибрациями. Харзам в своей монографии, посвященной индуцированным потусторонним явлениям, указывает на то, что таковые непременно вызываются наведенными, то есть временными вибрациями, возникающими благодаря какой-то внешней причине.
Вопросы эти сложны для понимания в столь короткой беседе, как наша, однако после долгого раздумья я решил произвести эксперимент и проверить, сумею ли создать отвращающую контрвибрацию, что трижды удалось сделать Харзаму, и лишь отчасти удалось мне сделать однажды — по причине несовершенства аппаратуры, находившейся в моем распоряжении.
Как я только что говорил, технические соображения едва ли уместны в столь кратком рассказе, да и едва ли они буду интересны вам, предпочитающим удивительную и сверхъестественную сторону моих расследований. Тем не менее, даже такой информации достаточно, чтобы показать вам направление моих поисков и позволить разумно проследить мои надежды и ожидания в отношении так сказать «отвращающих» вибраций.
Посему, когда солнце спустилось к десяти градусам над видимым горизонтом, мы с капитаном начали вглядываться в море, чтобы вовремя обнаружить появление теней. Наконец я заметил под самым солнцем ту самую движущуюся серую тень, которую видел вчера, и почти одновременно капитан Томпсон сообщил мне, что видит такую же дымку на юге.
Когда мы заметили подобные облачка на севере и востоке, я немедленно включил свои электрические приборы, посылавшие отвращающее воздействие к далеким и едва заметным теням, невозмутимо приближавшимся к судну.
Еще в самом начале вечера капитан велел убрать все паруса, кроме топселей, заявив, что до исправления погоды не станет рисковать абсолютно никем. Согласно его словам все чрезвычайные и сверхъестественные явления всегда происходили в спокойную погоду. И в данном случае слова его оказались совершенно оправданными, поскольку в ночную вахту на судно обрушился самый жуткий шквал, сорвавший с реи передний топсель.
Когда поднялся ветер, я лежал на рундуке в салоне, но сразу же выбежал на полуют, когда корабль накренился под напором чудовищного дуновения. Воздух давил на мачты с сокрушительной силой, грохот его оглушал.
Однако за всем грохотом бури, за натиском шквала я ощущал действие некой сверхъестественной и грозной силы, самым неприятным образом напрягавшее мои нервы. Происходившее нельзя было объяснить никакими естественными причинами. Однако, несмотря на то, что ветер сорвал топсель, Томпсон не послал на реи ни единого человека.
— Пусть их рвутся! — проговорил старый капитан. — Если бы это можно было позволить себе, я оставил бы наверху на эту ночь одни реи!
Примерно в два часа ночи шквал с удивительной внезапностью прекратился и небо над кораблем очистилось. После этого мы со шкипером оставались на полуюте, часто поглядывая на освещенную верхнюю палубу. И один из таких взглядов явил мне нечто странное: словно бы некая невозможная тень промелькнула между моими глазами и оттертыми добела досками палубы. Тем не менее, тень промелькнула и исчезла, а я не мог с уверенностью сказать, что увидел нечто конкретное.
— Ясно как божий день, мистер, — прозвучал у моего плеча голос капитана. — Я видел такую тень только однажды… в том плавании мы потеряли половину матросов. Думаю, надо поворачивать к дому. Добром все это не кончится.
Спокойствие, проявленное капитаном в такой ситуации, взволновало меня не меньше, чем подтверждение им того, что я действительно увидел некий сверхъестественный объект, пролетевший между мной и расположенной в восьми футах под моими ногами верхней палубой.
— Великий Боже, капитан Томпсон, — воскликнул я, — истинно адское зрелище!
— Именно так, — согласился он. — Я же говорил тебе, мистер, потерпи и увидишь. И это еще совсем не все. Подожди немного — и увидишь все море вокруг покрытым черными облачками, движущимися вместе с кораблем. И все же я не видел их на борту, кроме одного только раза. Могу только предполагать, что нас теперь ждет.
— И что же именно? — спросил я. Однако, невзирая на все расспросы, мне так и не удалось извлечь из капитана что-либо вразумительное.
— Сам увидишь, мистер. Подожди и увидишь. Ты попал на необычный корабль. — Примерно такими словами отвечал он на всякий мой вопрос.
После этого разговора я простоял на полуюте до самого конца вахты, опершись на поручень, разглядывая верхнюю палубу и иногда поглядывая на корму. Шкипер вновь принялся расхаживать по полуюту, однако теперь он то и дело останавливался возле меня и невозмутимым тоном спрашивал, не видел ли я еще кого из… этих.
Несколько раз мне удавалось заметить нечто неопределенное, мелькавшее в свете фонарей и исчезавшее… в некоторых местах время от времени начинал трепетать воздух, напоминая след, оставленный объектом, полунезримо пролетевшим здесь и тут же исчезнувшим, прежде чем мозг мой успевал запечатлеть что-то определенное.
Впрочем, ближе к концу вахты нам с капитаном было явлено нечто чрезвычайно удивительное. Он как раз подошел ко мне и остановился перед поручнем.
— А вот и еще один, — отметил он в своей обыкновенной спокойной манере, тронув меня за плечо и кивнув головой в сторону правой половины верхней палубы, в двух-трех футах слева от того места, на котором мы стояли.
В указанном им месте, примерно в футе над палубой, парило тусклое и расплывчатое темное пятно. Постепенно становясь более видимым, оно обнаруживало и движение: непрерывно кружащий маслянистый вихрь растекался от середины пятна наружу.
Тварь растеклась до нескольких футов в поперечнике, почти затмив собой освещенные доски палубы. Движение от центра к периферии ее сделалось теперь очень четким, и странный контур сей чернел и становился все более и более плотным, скрывая под собой палубу.
Я вглядывался с огромным интересом, и тут по твари из центра прокатилась волна разрежения и почти немедленно словно бы растворилась в воздухе, и от облачка осталась лишь округлая тень, повисшая между нами и палубой. Наконец тень эта еще более разредилась и исчезла, и оба мы обнаружили, что рассматриваем участок палубы, со всеми его досками и смолеными швами, освещенный выставленными на ночь фонарями.
— Весьма странно сие, мистер, — задумчиво проговорил капитан, нащупывая в кармане трубку. — Весьма странно.
Потом он раскурил трубку и вновь принялся расхаживать по полуюту.
Штиль затянулся на неделю, море уподобилось стеклу, и каждую ночь без предупреждения налетал этот необычайный шквал, поэтому капитан приказывал в сумерках крепить все, что можно было закрепить, и терпеливо дожидался подходящего ветра.
Каждый вечер я заново принимался за эксперименты со своими «отвращающими» вибрациями, но так и не добился никакого результата. Впрочем, не знаю, имею ли я право утверждать, что действия мои не возымели никакого эффекта: штиль постепенно принимал все более неестественный характер, а море все в большей степени становилось похожим на стеклянную равнину, возмущавшуюся лишь невысокими и пологими маслянистыми буграми. В отношении остального можно сказать, что днем вокруг царило безмолвие, настолько глубокое, что его следовало бы называть нереальным, ибо рядом с кораблем не пролетала ни одна морская птица, а движения судна оставались такими незаметными, что скрип деревянных частей и такелажа, обыкновенно сопровождающих штиль, раздавался достаточно редко.
Море как будто сделалось символом простора и уединения, и мне даже казалось, что нет нигде никакой суши, нет вокруг никакого мира, и только великий океан разбегается во все стороны от нашего корабля. Налетавшие по ночам загадочные шквалы принимали все более бурный характер, и иногда я готов был подумать, что ветер способен вырвать из корабля сам рангоут его, однако, к счастью, мы не испытали подобных повреждений.
Шли дни, я убедился наконец в том, что эксперименты мои дают весьма четкие результаты, хотя и противоположные тем, которые я надеялся получить, ибо теперь на закате похожее на дым серое облачко поднималось в каждой стороне горизонта сразу же после того, как я выключал свои вибрации, в результате чего я прекратил новые попытки, и эксперименты мои приобрели чисто поисковой характер.
Наконец после того, как такое состояние дел затянулось уже на целую неделю, я провел долгие переговоры со старым капитаном Томпсоном, и он согласился разрешить мне провести смелый и окончательный эксперимент. Я намеревался оставить вибрации включенными на полную мощность от самого заката до рассвета и вести тщательное наблюдение за результатами.
Все было приготовлено к этой цели. Спустили большие паруса и брамселя, свернули все остальные паруса, закрепили все, что было на палубе. С носа спустили плавучий якорь, вытравили длинный трос. Так сделали для того, чтобы судно развернулось носом к волне, с какой стороны света ни налетел бы на нас очередной из таинственных ночных шквалов.
Вечером команду отправили в носовой кубрик и велели матросам веселиться, спать или заниматься собственными делами, но только не выходить ночью на палубу, что бы ни происходило на ней и вокруг корабля. На всякий случай мы заперли левую и правую двери. После этого я нанес первый и восьмой знаки обряда Саамаа на каждую притолоку, соединив их тройными линиями, скрещенными на каждом седьмом дюйме. «Вы, Аркрайт, глубже меня погрузились в магические науки и знаете, что это означает».
После этого я окружил весь носовой кубрик снаружи проводом и подсоединил его к своей аппаратуре, которую расположил в кормовой кладовой для парусов.
— В любом случае, — объяснил я капитану, — матросы практически рискуют не больше, чем во время пусть и жуткого шторма. Реальная опасность будет грозить тем, кто будет осуществлять воздействие. Путь прохождения вибраций образует своего рода гало вокруг приборов. Мне придется находиться возле них, чтобы управлять вибрациями, и я охотно иду на этот риск, однако вам лучше оставаться в своей каюте, и три помощника должны сделать то же самое.
Однако старый капитан отказался от такой возможности, а три помощника выпросили у него разрешение остаться наверху, чтобы увидеть самое интересное. Я самым серьезным образом предупредил их о том, что они могут оказаться в весьма неприятной и безвыходной ситуации, но они готовы были рискнуть, и должен сказать, что я не пожалел об их присутствии.
После этого я занялся делом, прибегая к их помощи, когда это было необходимо, и таким образом привел в порядок все свое оборудование. Затем я провел свои провода из каюты сквозь световой люк, выставил на ноль циферблат вибратора и отрегулировал прерыватель, прочно привернув свои машинки к палубе полуюта в свободном месте между передней стороной светового люка и крышкой ящика для парусов.
Далее я усадил капитана вместе с тремя помощниками рядом друг с другом и велел им не двигаться, что бы ни происходило. После этого я взялся за дело уже в одиночестве и мелом нарисовал охвативший нас всех вместе с моей аппаратурой временный Пентакль.
Потом я постарался побыстрее разместить вокруг нас трубки моего Электрического Пентакля — спешка объяснялась тем, что уже начинало смеркаться. И как только это было сделано, я подключил ток к вакуумным трубкам, и вокруг нас немедленно вспыхнуло тусклое болезненное и бледное свечение, казавшееся холодным и нереальным в последнем вечернем свете.
Сразу же после этого я отправил вибрации во все стороны пространства и уселся возле пульта. Тут я снова переговорил с остальными, предупредив их о том, если им дороги собственные жизни, Пентакль нельзя покидать, что бы они ни увидели или ни услышали. Моряки согласно закивали, и я понял, что они полностью осознают степень неведомой опасности, которой подвергаемся все мы.
А потом мы стали ждать. Все были в непромокаемой одежде, поскольку я ожидал бурных и весьма неожиданных выходок со стороны стихии, готовые к любой ночной буре. Не забыл я и еще об одном важном деле и во время конфисковал все спички, чтобы никто по забывчивости не раскурил трубку, ибо световой луч может стать тропой для некоторых Сил.
Вооружившись морским биноклем, я стал обшаривать горизонт. Вокруг корабля, на всех милях, уходивших к далекому горизонту на поверхности моря, собирался странный и смутный мрак. Он становился все более явным, и мне уже показалось, что это легкий и низкий туман ложится на воду вдали от корабля. Я внимательно вглядывался вдаль, капитан и трое помощников также следовали моему примеру с помощью своих биноклей.
— Набегает на нас на скорости в несколько узлов, мистер, — негромко промолвил старик. — Искушаем судьбу, скажу я вам. Надеюсь только, что все закончится благополучно.
Капитан ограничился лишь этими словами, и за последующие невероятные часы ни он сам, ни помощники его не проронили ни звука. Ночь сгущалась над морем, мы впятером потеряли из вида наползавший на нас круг тумана, погрузившись в глубокое и угнетавшее нас безмолвие посреди бледного свечения Электрического Пентакля.
По прошествии некоторого времени сверкнула странная и бесшумная молния. Под словом «бесшумная» я имею в виду то, что если вспышки ударяли вблизи от нас, озаряя гладкую поверхность моря, то грома не было; потом, мне казалось, что и сами вспышки не были подлинными. Странно сказать, однако именно такое впечатление сложилось у меня. Вокруг нас словно бы сверкали знаки, символы молний, но не было самого электричества. Конечно, я не пытаюсь воспользоваться здесь этим словом в его техническом смысле.
Вдруг странное содрогание сотрясло весь корабль от носа до кормы и затихло. Оглядевшись по сторонам, я обратил свой взор к четверым морякам, ответившим мне взглядами, полными испуга и немого удивления, но никто из них не промолвил и слова.
Миновало минут примерно пять, в течение которых не было слышно буквально ни звука, если не считать тихого жужжания моей аппаратуры, и не было видно совсем ничего, кроме бесшумных молний, вспышка за вспышкой освещавших море вокруг корабля.
А потом произошло нечто совершенно необычное. Странная дрожь вдруг снова прокатилась по корпусу корабля и стихла. Следом за этим корабль закачало, сперва от носа до кормы, а потом с борта на борт. Не могу подобрать иного сравнения, лучше показывающего суть движения корабля, но мне показалось, что его подхватила рука невидимого гиганта, принявшегося крутить и вертеть наше судно в каком-то непонятном и болезненном ритме. Так продолжалось, насколько я могу судить, минуты две, после чего корабль несколько раз встряхнуло сверху донизу, после чего по корпусу опять пробежал трепет и настал полный покой.
После этого в течение целого часа ничего практически не происходило, корабль лишь дважды тряхнуло, причем после второго раза повторилась та странная качка, но уже в ослабленном виде. Продлилась она в течение нескольких секунд, после чего вокруг опять воцарилась зловещая и гнетущая ночь, черную тишину которой лишь время от времени пронзали бесшумные вспышки молний. Все это время я старательно изучал облик моря и атмосферы вокруг корабля.
Очевидно было только одно: окружавшая корабль серая стена еще более придвинулась к судну, так что даже при самых ярких молниях можно было увидеть лишь четверть мили чистой воды вокруг корабля, после чего перед взглядом возникала сумрачная стена, в которой не было глубины и которой по-прежнему не хватало силы, так что нельзя было понять, реальна ли она на самом деле или же некое непонятное явление скрыло от глаз далекое море. Не знаю, понятно ли выразил я свою мысль?
Странные бесшумные молнии делались все более интенсивными, вспышки их начинали происходить более часто. Так продолжалось до тех пор, пока они не стали практически непрерывными, и окружавший нас участок моря оказался постоянно залитым светом. И все же яркие молнии как будто бы не могли погасить бледный свет неких тусклых огней, в безмолвном множестве круживших вокруг нас.
Тут я начал испытывать странные и непонятные затруднения при дыхании. Каждый вздох давался с большим трудом и сопровождался неприятным ощущением. Три помощника и капитан также задыхались, короткими залпами хватая воздух, и слабое жужжание вибратора доносилось до моего слуха как бы из огромной дали. А вокруг нас царила такая тишина, что ее скорее можно было уподобить тупой головной боли, терзающей мозг.
Минуты медленно сменяли друг друга, и вот я вдруг увидел кое-что новое. Вокруг корабля плавали в воздухе серые силуэты, настолько нечеткие и неясные, что сперва я даже не был уверен в том, что вижу их, однако по прошествии некоторого времени стало понятно, что это далеко не так.
Беспрестанно полыхавшие молнии уже более четко выхватывали из тьмы их очертания… тени стали темнее и заметно увеличились в размере. Казалось, что они находятся в нескольких футах над уровнем моря… они становились горбатыми.
Примерно с половину часа, показавшуюся мне бесконечно более долгой, я рассматривал эти странные силуэты… горбатые горки тьмы, плававшие над самой поверхностью воды и двигавшиеся вокруг корабля в неторопливом и вечном, на взгляд, кружении, превращавшем для меня все происходящее в подобие некого сна.
А потом обнаружилась новая подробность: каждая из этих горок, обращаясь вокруг корабля, начала пульсировать. Я заметил в это самое время, что таким образом они сообщают судну подобные колебания, поначалу настолько слабые, что движение судна едва можно было заметить.
Однако колебания корабля становились все более ощутимыми, сперва поднимался нос, следом за ним вздымалась корма, словно бы корабль был подперт посередине. Потом движение это прекратилось, и судно стало на ровный киль, что сопровождалось некими резким содроганиями, похожими на то, как если бы кто-то постепенно опускал судно в поддерживающую его воду.
Тут вдруг немыслимые молнии разом погасли, и мы оказались в полной темноте, и только бледное и болезненное свечение Электрического Пентакля парило над нами, да слабо жужжала в кромешной тьме моя аппаратура. Представляете ли вы себе, каково было нам пятерым в напряжении, бдении и удивлении ожидать того, чему предстояло быть?
Началось все совсем не страшно — чуть дернулся вверх правый борт корабля, дернулся второй раз, потом третий, и все судно отчетливо накренилось на левый борт. Движение продолжалось неторопливыми и ритмичными рывками, разделявшимся явно просчитанными паузами, и я вдруг понял, понимаете ли, в какой колоссальной опасности мы оказались, ибо некая неведомая и колоссальная сила переворачивала наш корабль под покровом предельной черноты и безмолвия той ночи.
— Бог мой, мистер, прекрати это! — донесся до меня хриплый и полный тревоги голос капитана. — Еще мгновение — и мы перевернемся! Перевернемся!
Опустившись на колени, он оглядывался по сторонам, отчаянно цепляясь за палубу. Трое помощников капитана также держались за палубу руками, чтобы не соскользнуть к борту по крутому склону. В этот самый миг борт корабля дернулся в последний раз, и палуба стала едва ли не отвесной стеной. Я протянул руку к вибратору и переключил его.
Палуба немедленно несколько выровнялась, поскольку борт рывком опустился на несколько футов. Далее движение продолжалось теми же рывками, пока корабль снова не оказался на ровном киле.
Но когда это произошло, я сразу же ощутил изменение в напряженности атмосферы и услышал доносящийся со стороны правого борта громкий шум. Это взревел ветер. За первой ослепительной вспышкой молнии последовали другие, над нами забушевал гром. Вой ветра, налетавшего на нас с правого борта, превратился в оглушительный визг. А потом молнии погасли, и раскаты грома растворились в жутком вопле ветра. Доносившийся до нашего слуха из тьмы страшный вой покрывал все прочие звуки. Казалось, что где-то в миле от корабля посреди моря вдруг вырос колоссальный утес, посылавший вниз, оглушительные, чудовищные по силе вопли. Я понимаю, что слова эти могут показаться вам странными, но просто не могу выразиться иначе, потому что именно таким воспринимал я происходящее… как можно иначе описать ту странную и глухую пустоту над нашими головами… пустоту, тем не менее, полную доносившихся к нам сверху звуков. Понятно ли я говорю? Необычайное было ощущение… необычайное, и вместе в нем чудилась нотка величия, как если бы мы вдруг очутились у подножия какого-то чудовищного по своей сущности, затерянного мира.
А затем ветер рухнул на нас, ошеломляя своим голосом, силой и яростью. Мы были раздавлены и оглушены. Судно качнулось на правый борт просто под напором ветра на такелаж и борт. Вся ночь сделалась единым воплем, обрушивавшим на нас снежно-белую пену неисчислимыми тоннами. Мне не приходилось переживать ничего подобного. Все мы распластались на полуюте, держась за все, во что только могли вцепиться пальцы… Пентакль давно разлетелся на атомы, и мы находились в полной темноте во власти невероятного шторма.
К утру буря улеглась, и к вечеру мы уже бежали под свежим ветерком; тем не менее, насосы работали во всю силу, так как мы заработали весьма основательную течь, оказавшуюся настолько серьезной, что через два дня нам пришлось пересесть в шлюпки. Впрочем, нас подобрали в ту же самую ночь, и нам не пришлось испытать сколь-нибудь серьезных неприятностей. Что касается «Ярви», корабль сейчас благополучно покоится на дне Атлантического океана, где ему и место до скончания света.
Завершив свой рассказ, Карнакки выбил трубку.
— Но вы еще не объяснили нам, — запротестовал я, — что именно сделало этот корабль таким зловещим? Не рассказали, чем именно отличался он от всех остальных кораблей? Почему его посещали эти тени и видения? Каково ваше мнение об этом?
— Ну, — начал ответ Карнакки, — с моей точки зрения, он являлся фокусом. Этим техническим термином я хочу сказать, что корабль этот испускал «аттрактивные вибрации», то есть обладал силой притягивать к себе все оказывавшиеся поблизости психические волны, как это делает медиум. Способ, которым приобретаются эти «вибрации» — если снова воспользоваться техническим термином, конечно, остается предметом для предположений. Корабль мог нажить такую способность за годы своего существования, благодаря каким-то подходящим для этого условиям, или он мог быть наделен этой способностью с того самого дня, как на верфи был заложен его киль. Я хочу сказать, что к такому итогу могло привести все: состояние атмосферы, уровень электрических напряжений… даже удары молотков и случайное сочетание материалов. И это лишь, если говорить об уже известных факторах. Однако огромное количество неизвестных не позволяет нам вести праздные разговоры на эту тему. Мне хотелось бы напомнить вам собственное мнение о том, что некоторые разновидности сверхъестественных явлений могут иметь своей причиной аттрактивные вибрации. Как я уже отмечал, такие вибрации могут возникать при постройке корабля… потом при соответствующих условиях в некоторых сочетаниях материалов, безусловно, могут наводиться электрические токи. Словом, более подробный разговор на эту тему мне кажется бесполезным. Скорее я хочу напомнить вам о том, что стеклянный стакан будет вибрировать, отзываясь на прикосновение к некоторой клавише пианино, и пресечь дальнейшие вопросы своим собственным, до сих пор не имеющим ответа: а что такое электрический ток? И когда мы сумеем получить ответ на него, тогда придет время и для следующего шага, совершаемого уже в более догматичной манере. Мы находимся всего лишь на границе неизведанной и загадочной страны. И в таковом случае я полагаю, что оптимальным выбором для всех вас является дом и постель.
Столь резким образом завершив свой рассказ, Карнакки с максимальной любезностью выставил нас на тихую и промозглую набережную, от всей души поблагодарив каждого за пожелания доброй ночи.

Находка

Получив от Карнакки привычную открытку с приглашением отобедать, я поторопился отправиться на Чейни Бок, где нашел пришедших ранее Аркрайта, Тейлора и Джессопа, и по прошествии нескольких минут мы уже сидели вокруг обеденного стола.
Мы, как всегда, хорошо отобедали, и, следуя негласному обыкновению, принятому на наших собраниях, Карнакки говорил буквально обо всем на свете, но только не о том, чего ждали мы от него. И лишь когда все мы удобно разместились в креслах, он начал рассказ, уютно попыхивая трубкой.
— Дело вышло очень простое, требовавшее минимального умственного анализа. Я как-то разговорился с Джонсом из издательства «Малбри и Джонс», выпускающего «Библиофила» и «Книжный стол», и он упомянул, что натолкнулся на книгу, носящую название «Акростихи Дампли».
Единственный известный ныне экземпляр этой книги находится в Кайленском музее. И эта вторая копия, найденная мистером Людвигом оказалась подлинной. Малбри и Джонс вынесли такое заключение, и всякий человек, знакомый с их репутацией, охотно примет их вердикт.
Я услышал о книге от своего старого приятеля Ван Дилла, голландца, обедавшего в нашем клубе.
— Что вам известно о книге, называющейся «Акростихи Дампли?» — спросил я его.
— С тем же успехом, друг мой, вы можете спросить меня, что мне известно о вашем Лондоне, — ответил он. — Знаю все, что положено знать, то есть очень немногое. Был напечатан только один экземпляр этой замечательной книги, и сейчас он находится в Кайленском музее.
— Именно так я и полагал, — проговорил я.
— Книгу эту написал Джон Дампли, — продолжил он, — презентовавший ее королеве Елизавете по случаю сорокалетия. Они испытывала страсть к словесным играм подобного рода… однако Дампли вознес эту литературную гимнастику на чрезвычайную высоту, пересказывая непристойные сплетни двора с ехидным остроумием, притворной невинностью и непревзойденным мастерством в области злословия.
Набор рассыпали, а рукопись сожгли сразу же, после того как был отпечатан предназначенный для королевы экземпляр. Книгу ей поднес лорд Вельбек, каждый год выплачивавший Джону Дампли двадцать английских гиней и двенадцать овец, а также двенадцать бочонков пива Миллер Эббот — чтобы держал язык за зубами. Он хотел, чтобы его считали автором книги и потому, вне сомнения, снабдил Дампли самыми скандальными и интимными подробностями жизни видных представителей двора, о которых написана эта книга. Имя лорда поместили на обложке вместо имени Дампли; хотя в те времена умение хорошо писать не ставилось в заслугу человеку знатного происхождения, однако присущее «Акростихам» остроумие высоко ценилось при дворе.
— А я и не знал, что книга была настолько известной, — проговорил я.
— Она пользовалась истинной славой в узком кругу, — продолжил Ван Дилл, — благодаря своей уникальности и ценности — исторической и литературной. Сегодня найдутся коллекционеры, готовые запродать душу дьяволу ради второго ее экземпляра. Однако найти ее невозможно.
— Случается, что происходит и невозможное, — возразил я. — Мистер Людвиг предложил на продажу второй экземпляр. Меня просили исследовать этот вопрос. Отсюда и мой интерес к книге.
Ван Дилл взорвался негодованием:
— Это невозможно! Еще один обман!
Тут я прибег к своему оружию:
— Господа Малбри и Джонс признали ее несомненно подлинной, а их мнение, как вам известно, является в высшей степени авторитетным. Не вызывает сомнений и рассказ мистера Людвига о том, как он купил эту книгу у старьевщика на Черинг-Кросс-род. Он купил эту книгу у Бентлоуза, и я только что побывал у него. Мистер Бентлоуз утверждает, что подобное приобретение вполне возможно, хотя и едва ли вероятно. В любом случае он находится в глубокой тоске — по вполне понятным причинам!
Ван Дилл поднялся на ноги.
— Поехали к Малбри и Джонсу, — проговорил он взволнованным тоном, и мы отправились прямиком в контору знаменитых библиофилов, где Дилла прекрасно знали.
— Что здесь происходит? — провозгласил он уже на самом пороге кабинета издателей. — Что это еще за ерунда с «Акростихами» Дампли? Покажите мне эту книгу. Где она?
— Профессор интересуется недавно обнаруженным экземпляром «Акростихов», — объяснил я находившемуся за своим столом мистеру Малбри. — Он несколько расстроен полученным от меня известием о находке.
Наверное, во всей Англии не нашлось бы другого человека, которому Малбри показал бы эту книгу по столь короткой рекомендации, кроме, разве что ее законного владельца. Однако Ван Дилл относится к числу великих специалистов книжного дела, и Малбри просто повернулся в своем кресле и отпер дверцу большого сейфа. Достав из нее завернутый в бумагу том, он встал и церемонно вручил его профессору Диллу.
Буквально выхватив книгу у него из рук, Ван Дилл сорвал с нее обертку и подбежал к окну, чтобы иметь больше света. И там почти что час рассматривал ее, с помощью увеличительного стекла изучая шрифт, бумагу и переплет.
Наконец опустившись в кресло, он потер лоб ладонью.
— Что скажете? — спросили мы все.
— Похоже, что подлинная, — проговорил он. — Но прежде чем вынести окончательное суждение, я должен иметь возможность сравнить этот экземпляр с хранящимся в Кайленском музее.
Мистер Малбри поднялся со своего места и закрыл стол.
— Буду рад сопровождать вас, профессор, — проговорил он. — И мы охотно опубликуем ваше мнение в следующем номере «Библиофила», который мы специально посвящаем Дампли — учитывая тот колоссальный интерес, который как мы ожидаем, вызовет эта находка в среде любителей книги.
Когда мы прибыли в музей, Ван Дилл послал свою карточку старшему библиотекарю, и нас пригласили в его кабинет. Здесь профессор изложил факты и представил книгу, которую принес с собой. Библиотекарь проявил колоссальный интерес и, бегло осмотрев наш экземпляр, сказал, что считает его подлинным, однако должен сравнить с хранящимся в музее.
Он велел принести музейную книгу, и все три эксперта примерно на час погрузились в исследование, в то время как я внимательно прислушивался к их разговору и время от времени записывал в записной книжке собственные выводы.
Наконец все трое пришли к единодушному заключению о том, что найденный экземпляр «Акростихов», вне сомнения, является подлинным и напечатанным в то же самое время и тем же шрифтом, что и хранящийся в музее.
— Джентльмены, — спросил я, — могу ли я задать вам пару вопросов как лицо, представляющее интересы мистеров Малбри и Джонса? Во-первых, мне хотелось бы спросить у директора библиотеки о том, выдавался ли когда-нибудь его экземпляр за пределы музея?
— Конечно, нет, — ответил библиотекарь. — Редкие книги никогда не выносятся из музея, и просмотр их, как правило, производится в присутствии нашего сотрудника.
— Спасибо, — поблагодарил я. — Это очень важное соображение. Еще мне хотелось бы знать, почему вы все так уверены в том, что существовал только один экземпляр книги?
— Дело в том, — сказал библиотекарь, — что, как могли бы сказать вам мистер Малбри и профессор Дилл, лорд Вельбек в своих личных мемуарах пишет, что им был отпечатан всего лишь один экземпляр. Он делает на это упор — стремясь тем самым подчеркнуть уникальность преподнесенного им королеве подарка. Он явным образом утверждает, что был отпечатан всего один экземпляр, и что работа эта была выполнена в его присутствии в доме печатников Пеннивеллов на Лампри-корт. Их имя можно видеть в начале книги. Кроме того, он утверждает, что лично присматривал за тем, как рассыпали набор, и что собственными руками сжег рукопись и пробные отпечатки. Его утверждения об этом носят столь непререкаемый и окончательный характер, что я отказался бы считать подлинным любой найденный экземпляр, если бы он не прошел самой строгой проверки, которую выдержала эта вот книга. Она лежит сейчас перед нами, — продолжил он, — и поскольку является подлинной, нам приходится доверять скорее собственным чувствам, чем утверждению лорда Вельбека. Находка этой книги поразит мир собирателей книг подобием громового удара. Если я не ошибаюсь, она сотрясет все литературные голубятни!
— А не могли бы вы оценить ее примерную стоимость? — спросил я.
Он пожал плечами:
— Трудно сказать. Если бы я был богатым человеком, то не пожалел бы за нее и тысячи фунтов. Находящийся здесь профессор Дилл, к счастью, в большей мере, чем я, наделен мирскими богатствами и, вероятно, предложит за эту книгу и большую цену! Полагаю, что если мистеры Малбри и Джонс не купят ее, она вскоре отправится за океан, в Америку, следом за уже уехавшей туда половиной земных богатств.
После этого мы расстались и направились каждый своим путем. Я вернулся сюда, выпил чашку чая и надолго погрузился в раздумья, поскольку совершенно не был убежден в том, что в этом деле все настолько чисто и ясно, как могло показаться.
— Итак, — сказал я себе, — изложим свои аргументы ясным и непредубежденным образом, и посмотрим, что из этого получится. Начнем с неопровержимого утверждения, содержащегося в мемуарах лорда Вельбека о том, что был напечатан лишь один экземпляр «Акростихов». Этот титулованный джентльмен явно приложил чрезвычайные усилия для того, чтобы не было напечатано второго экземпляра… потом он сжег даже пробные отпечатки. Найденный вновь экземпляр не представляет собой переплетенных гранок, все три эксперта начисто отвергли такую идею. Все указывает на то, что я назвал бы установленным фактом номер один: был отпечатан только один экземпляр.
Теперь делаем следующий шаг: сегодня было доказано, что существует и вторая копия книги. Это следует считать установленным фактом номер два. И оба этих факта противоречат друг другу, что является явным парадоксом. Поэтому, хотя из двух утверждений я в конечном счете вынужден буду принять второе, тем не менее, нельзя полностью отвергнуть и недвусмысленное утверждение, сделанное лордом Вельбеком в его мемуарах. В нем должно крыться нечто большее, чем открывается взгляду.
Карнакки на несколько минут обратил все свое внимание к трубке, прежде чем продолжил рассказ.
— За следующие несколько дней, — продолжил он, — прибегнув к простейшей дедукции и полученным с ее помощью выводам, я сумел разоблачить одно из наиболее хитроумных и глубоких по замыслу преступлений из всех, с какими мне приходилось встречаться.
Я связался со Скотленд-Ярдом, моими клиентами, мистерами Малбри и Джонсом, владельцем найденной книги Ральфом Людвигом и библиотекарем мистером Ноттсом. Детективу из Скотленд-Ярда была назначена встреча со всеми нами в помещении «Библиофила» и «Книжного стола», и я сумел уговорить Ноттса принести с собой музейный экземпляр «Акростихов».
В известном смысле я срежиссировал сцену, пригласив все заинтересованные персонажи в маленькую контору почтенного в свои сто лет «Еженедельника коллекционера».
Собрание наше было назначено на три часа дня, и когда собрались все приглашенные, я предложил всем выслушать мою короткую речь.
— Джентльмены, — обратился я к ним, — мне бы хотелось, чтобы вы проследили вместе со мной ту линию рассуждений, которую я хочу предложить вашему вниманию. Два дня назад мистер Людвиг принес в это помещение книгу, предположительно существовавшую в единственном экземпляре. Исследование этой находки тремя экспертами, тремя самыми авторитетными специалистами во всей Англии, показало, что книга является подлинной. Это факт — номер один. Факт номер два состоит в том, что существовала весьма веская причина для предположения о том, что двух оригинальных экземпляров этой книги просто не могло существовать.
Итак, благодаря заключению экспертов, мы вынуждены считать первый факт не подлежащим сомнению. Однако теперь остается объяснить второй факт, то есть найти ту причину, благодаря которой принято считать, что первоначально был отпечатан только один экземпляр книги.
Я обнаружил, что хотя мне приходится признать факт существования второго экземпляра, тем не менее, мне не удается найти упомянутую причину. Поэтому, не считая себя удовлетворенным, я решил последовать по той линии расследования, которая могла указать мне на возможную причину. Я отправился в Кайленский музей и начал задавать вопросы.
Мне уже было известно от мистера Ноттса, что редкие издания никогда не выдаются на сторону из музея. Изучение регистрационного журнала показало мне, что за последние два года «Акростихи» выдавались для просмотра только три раза, трем различным людям и каждый раз при этом находился сотрудник библиотеки. Это как будто бы служило доказательством того, что я гонюсь за чем-то несуществующим; однако разум мой настаивал на том, что многое остается еще необъясненным. Поэтому я отправился домой и вновь погрузился в размышления.
Однако все отданные размышлениям часы привели меня только к одному выводу. Он гласил, что разгадку мне следует искать только в личностях троих людей, получавших книгу для ознакомления за последние два года. Я выяснил их имена — Чарльз, Нобл и Уотерфилд. Цепь моих размышлений потребовала помощи эксперта-графолога, и мы вдвоем посетили музей, причем визит этот позволил мне установить, что размышления направили меня по верному пути. Эксперт заявил, что почерки троих находящихся под вопросом личностей соответствуют одному и тому же человеку.
Мой следующий шаг был совсем простым. Я явился сюда, в контору, и попросил, чтобы мне, если это возможно, предоставили образец почерка мистера Ральфа Людвига. Таковая возможность нашлась, и эксперт уверил меня в том, что именно мистеру Людвигу принадлежат все три подписи, оставленные в регистрационном журнале музея.
Следующий шаг моих размышлений направил меня по тому пути, которым, возможно, шел мистер Людвиг. Могу только предположить, что в руки его каким-то образом попал макет томика «Акростихов», оказавшийся в какой-нибудь связке, приобретенной им на распродаже у Бентлоуза. Этот макет с чистыми страницами мог быть изготовлен издателем или переплетчиком, чтобы показать лорду Вельбеку внешний облик его заказа. Этим методом, как вам известно, часто пользуются в издательском деле. Переплет может представлять собой точную копию законченной книги, однако внутри переплета находится только белая чистая бумага, той же толщины и качества, что и в готовой книге. Таким образом издатель сможет заранее увидеть, как будет выглядеть его книга.
Я совершенно уверен в том, что описываю первый этап реализации хитроумного замысла мистера Людвига. Он нанес только три визита в музей, и как вы увидите через минуту, если бы он не располагал факсимильной копией издания «Акростихов» уже при первом посещении, он не сумел бы реализовать свой замысел. Более того, если я правильно понимаю психологическую подоплеку случившегося, именно попавший в его руки макет навел нашего героя на весь замысел. Не так ли, мистер Людвиг? — спросил я его. Однако он отказался отвечать на этот вопрос и погрузился в глубокое уныние.
— Остальное, джентльмены, — продолжил я, — очевидно без дополнительных рассуждений. Явившись в музей в первый раз, чтобы изучить хранившийся там экземпляр, он ловко подменил его принесенным с собой макетом. Библиотекарь принял от него эту вещицу, внешне совершенно идентичную оригиналу и поместил ее в картонку. Этот этап, конечно, представлял собой единственный крупный риск в маленьком приключении мистера Людвига. Меньший риск заключался в том, что кто-то может заказать «Акростихи» до того, как он вновь подменит его оригиналом, как это и предполагалось заранее, пересняв на фотопленку каждую его страницу. Не так ли, мистер Людвиг? — спросил я его, однако он вновь отказался открыть рот.
— Это, — продолжил я, — и послужило причиной его второго визита, когда он возвратил оригинал и начал печатать на ручном станке подготовленные им по фотоснимкам страницы. Располагая полным отпечатанным текстом он переплел его в обложку макета, вновь посетил музей и подменил экземпляры, на сей раз взяв с собой принадлежащий музею и оставив вместо него свою превосходную копию. Каждый раз, как вы понимаете, он пользовался новым именем, старался изменять почерк и, вероятно, прибегал к какой-нибудь маскировке, потому что никак не мог позволить себе оставить какие-то следы в музее. Это все, что я хочу сказать вам; однако не думаю, чтобы мистер Людвиг стал опровергать мою историю, а, мистер Людвиг?
Закончив свою историю, Карнакки принялся выколачивать трубку.
— Не могу представить, зачем он украл эту книгу, — проговорил Аркрайт. — Не мог же он надеяться продать ее.
— Не совсем так, — ответил Карнакки. — Во всяком случае, действуя не на легальном рынке, он продал бы ее какому-нибудь беспринципному коллекционеру, который, зная, что книга украдена, заплатил бы мистеру Людвигу какие-то гроши и в конечном счете мог бы даже передать его полиции. Но разве вы не понимаете, что в том случае, если музейный экземпляр оставался на своем месте, он мог бы без страха продать свою книгу на аукционе тому, кто предложит наивысшую цену, как обнаружившийся подлинный второй экземпляр. Ему хватило здравого смысла, чтобы понять, что его экземпляр подвергнется безжалостному исследованию и проверке, и поэтому предпринял свою третью подмену, оставив свою изготовленную с максимальным качеством копию в музее, взяв взамен нее подлинный экземпляр.
— Но ведь обе книги должны были подвергнуться сравнению, — возразил я.
— Совершенно верно, однако экземпляр музея не был бы подвергнут такому строгому досмотру. Все сочли бы эту книгу стоящей вне всяких подозрений. И если бы три эксперта уже в музее уделили столько же внимания поддельному оригиналу, сколько и подлинной копии, не думаю, чтобы этот случай дал мне повод для этого небольшого рассказа. Вы услышали неплохой пример влияния предвзятого мнения. А теперь убирайтесь! — С привычной любезностью он выставил нас из своего дома.
И через несколько минут все мы уже оказались на набережной.

Свинья

Мы как раз завершили обед, и Карнакки пододвинул свое кресло к огню и раскурил трубку.
Джессоп, Аркрайт, Тейлор и я также заняли любимые места в ожидании, когда Карнакки приступит к рассказу.
— То, о чем я намереваюсь рассказать вам, произошло в соседней комнате, — проговорил он после хорошей затяжки. — Ужасная была история. Внимание мое к этому случаю привлек доктор Уиттон. Однажды вечером мы беседовали за трубкой в клубе о помещенной в «Ланцете» статье, и Уиттон упомянул, что аналогичный случай произошел с человеком по имени Бейнс. Я немедленно заинтересовался. Происшествие было связано с одним из тех дефектов, прорех, как я их называю, в окружающем человека защитном барьере… так сказать, брешей в той духовной изоляции, которая отделяет человека от мира внешних чудовищ.
Судя по тому, что я знал об Уиттоне, можно было сказать, что пользы от него не будет. Все вы знакомы с Уиттоном. Он человек порядочный, упрямый, практичный, не терпящий никакой чепухи, что весьма кстати в его собственном деле, когда речь идет о сломанной ноге или ключице; однако обращаться к нему с делом Бейнса было бы бесполезно.
Карнакки некоторое время пыхтел трубкой, а мы ожидали, когда он продолжит свой рассказ.
— Я сказал Уиттону, чтобы он прислал ко мне Бейнса, врач согласился, и в следующую субботу Бейнс явился ко мне. Этот невысокий и чувствительный человек понравился мне с первого взгляда. После некоторой преамбулы мы приступили к беседе, и я попросил его рассказать о том, что тревожит его — о том, что доктор Уиттон называет своими снами.
— Это не просто сны, — сказал Бейнс. — Видения эти настолько реальны, что кажутся мне действительными переживаниями, причем кошмарными по сути своей. Однако в них нет ничего настолько определенного, о чем можно было бы рассказать. Они обыкновенно приходят в тот миг, когда я пребываю на грани сна и вот-вот засну. В такие мгновения я вдруг проваливаюсь в какое-то глубокое и непонятное место, наполненное необъяснимым ужасом. Я никогда не успеваю понять, куда попадаю, или увидеть что-то определенное, пока не получаю некое предупреждение… понимание того, что попал в страшное место — в некую разновидность ада, где мне совершенно не положено находиться; и предупреждение настойчиво и даже властно требует, чтобы я убирался оттуда, немедленно убирался, чтобы избежать встречи с великим ужасом.
— А способны ли вы в такие мгновения вернуться? — спросил я его. — Можете ли вы проснуться?
— Нет, — ответил он. — Именно этого я сделать не могу, невзирая на все усилия. Я не могу остановить своего продвижения по этому адскому лабиринту, как я его называю, навстречу неизвестному мне кошмару. Предупреждение повторяется, причем во все более и более строгой форме — как если я в те мгновения бодрствую и внемлю. Нечто велит мне проснуться, проснуться, что бы ни происходило со мной, и наконец мое сознание вдруг оживает, и я понимаю, что тело мое находится в постели, однако душа, суть моего существа, еще остается внизу, в этом аду, где бы он ни находился, подвергаясь неизвестной и неописуемой словами опасности… опасности столь великой, что все существо мое оказывается пораженным ужасом.
— И все это время я твержу себе самому, что должен проснуться, — продолжил он, — однако дух мой остается внизу, и сознание мое ощущает, что со мной сражается колоссальная и невидимая сила. Я понимаю, что если не проснусь в этот миг, то никогда не проснусь вообще, однако все глубже и глубже погружаюсь в великий ужас уничтожения моей души. Тут я вступаю в борьбу, и тело мое напрягается, оставаясь в постели. Но та сила, что пребывает внизу, в лабиринте, обретает новую мощь, повергая меня в отчаяние, куда более сильное, чем все известное мне в этой жизни. Я понимаю, что если сдамся, если прекращу сопротивление и не проснусь, то окажусь во власти этого чудовищного ужаса, безмолвно добивающегося погибели моей души.
— Наконец я совершаю последнее, уже немыслимое усилие, — продолжил он, — и разум мой наполняет тело подобием призрака моей собственной души. Я могу даже открыть глаза и видеть — собственным мозгом, сознанием, собственным зрением. Я вижу свою постель, знаю, какую позу в ней занимаю; однако подлинное мое «я» остается там, внизу, в аду, окруженное великой опасностью. Понимаете ли вы меня?
— Абсолютным образом, — ответил я.
— И тогда, знаете ли, — продолжил он, — я продолжаю борьбу. Там, внизу, в той преисподней, душа моя стремится освободиться от терпеливого злого зова, требующего, чтобы она продвигалась каждый раз все дальше и дальше, к некоему углу, обогнув который, как мне известно, я более никогда не сумею вернуться в этот мир. Отчаянно напрягая мозг и сознание, я пытаюсь противостоять ему. Но мука моя столь велика, что я закричал бы, если бы окоченевшее от страха мое тело не обмирало в постели.
И тут, в тот самый момент, когда сила готова оставить меня, душа и тело одерживают победу и неторопливо сливаются воедино. И я оказываюсь в собственной постели, измученный этой страшной и жестокой борьбой. Чувство царящей вокруг страшной жути все еще не оставляет меня, словно бы некое чудище безмолвно выскользнуло из своей преисподней, последовало за мной наверх и незримо повисло надо мной, грозя распростертому в постели телу. Понятны ли вам мои слова? — спросил он. — Я словно бы нахожусь в присутствии жуткой и таинственной силы.
— Да, — сказал я. — Мне понятны ваши переживания.
Лоб Бейнса был покрыт бисеринками пота, так остра была в его душе память о пережитых мучениях. Сделав небольшую паузу, он продолжил.
— А теперь самая любопытная часть этого сна, или видения, если хотите. Измученный, в своей постели, я всегда слышу звук. Он посещает меня, когда спальня еще полна той жути, которая как будто бы последовала за мной из преисподней. Звук доносится до меня из невыразимых глубин, и это всегда голос свиньи… обыкновенное, знаете ли, свиное хрюканье. Оно ужасно. Но сон всегда остается одним и тем же. Иногда он посещает меня целую неделю, из ночи в ночь, так что я в буквальном смысле слова начинаю бояться уснуть; однако же вовсе не спать невозможно. И я уже подозреваю, что именно так люди сходят с ума, не так ли? — закончил он вопросом.
Кивнув, я посмотрел на его тонкое и умное лицо. Бедняга! Он действительно переживает все это, не может быть и тени сомнения.
— Рассказывайте дальше, — предложил я. — Хрюканье… на что в точности оно похоже?
— На обычное свиное хрюканье, — повторил он, — только куда более ужасное. Я слышу все эти хрюканья и взвизгивания, которые можно услышать, если внести ведро с кормом в свинарник, в котором находится сотня свиней… такое стадо свиней найдется не на одной крупной ферме. И все эти визги и хрюканья сливаются в единый жестокий хаос… только это не совсем хаос. В нем угадывается жуткая организующая мысль. Я слышал ее… эту, так сказать, мелодию свиной славы, складывающуюся из хрюканья, сопенья и визга… скрепленного и прошитого вместе свиногласиями. Иногда мне казалось, что в ней присутствует определенный ритм, который задает гаргантюанский хрюк, то и дело возвышающийся над миллионом свиных голосов… оглушительный хрюк, воспринимающийся как удар. Понимаете ли вы меня? Он сотрясает все… он подобен духовному землетрясению. Из этой преисподней исходит свиной гвалт, складывающийся из визга, сопенья, пыхтенья, хрюканья, а затем над ним возвышается чудовищный хрюк, восходящий над всеми звуками, доносящийся из глубин… голос мерзкой свиноматки, покрывающий низменный хор свиного голода… Нет, бесполезно! Я не могу описать его. И никто не сможет. Это просто ужасно! И я боюсь, что сейчас вы скажете мне, что я переутомился, что мне нужно переменить обстановку или взбодриться, что мне нужно взять себя в руки, чтобы не попасть в сумасшедший дом. Если бы только вы могли понять меня! Доктор Уиттон как будто бы что-то понимал, как мне кажется, но я знаю, что он послал меня к вам в качестве последней надежды. Он видит во мне будущего клиента пристанища умалишенных. Я чувствовал это.
— Ерунда! — возразил я. — И не надо говорить чушь. Вы нормальны в той же мере, как и я сам. И ваше душевное равновесие подтверждается тем, что вы способны четко представить то, что нужно сказать мне, и передаете свою мысль в настолько ясной форме, что мой разум начинает воспринимать ваши переживания.
Я намереваюсь начать расследование вашего дела, и если причиной окажется, как я подозреваю, один из тех редких случаев возникновения дефекта или бреши в том защитном барьере (который я мог бы назвать духовной изоляцией, ограждающей нас от чудищ внешнего мира), у меня практически нет сомнений в том, что мы сможем избавить вас от видений. Однако мы еще не приступили к делу, которое, безусловно, может оказаться опасным.
— Я готов пойти на риск, — ответил Бейнс. — Потому что у меня нет больше сил терпеть.
— Очень хорошо, — сказал я. — Теперь идите и возвращайтесь сюда в пять часов. К этому времени я приготовлю все необходимое. И не беспокойтесь о состоянии своего ума. С ним все в порядке, и скоро вы почувствуете себя совершенно нормальным человеком. Не унывайте и не задумывайтесь над своим положением.
Весь оставшийся день я готовил к этому делу свой рабочий кабинет, который находится вот за той дверью. Когда Бейнс вернулся к пяти часам, я был уже готов и сразу же повел его туда.
Сейчас темнеет около половины седьмого, и мне хватило времени, чтобы закончить все приготовления к наступлению темноты. Я всегда предпочитаю быть готовым к ее приходу.
Когда мы вошли в комнату, Бейнс прикоснулся к моему локтю.
— Я еще не сказал вам об одной вещи, — сказал он несколько смущенным тоном. — Мне немного стыдно рассказывать о ней.
— Выкладывайте, — проговорил я.
Недолго поколебавшись, он выпалил:
— Я рассказывал вам о хрюканье. Так вот, я тоже хрюкаю. Я знаю, что это ужасно. Когда я лежу в постели после своего возвращения наверх и слышу эти звуки, я тоже хрюкаю, словно бы в ответ. Я не могу остановить себя. И хрюкаю, хрюкаю. Что-то заставляет меня это делать. Я никогда не признавался в этом доктору Уиттону, — просто потому что не смог открыться. И теперь вы, конечно, сочтете меня сумасшедшим.
Договорив, он посмотрел мне в лицо встревоженными и полными стыда глазами.
— Я вижу в этом вполне естественное следствие сверхъестественных событий, и хорошо, что вы рассказали мне об этом, — сказал я, похлопав его по плечу. — Оно логическим образом вытекает из того, что вы рассказали мне. У меня было два случая, в некоторой степени похожих на ваш.
— И что случилось с этими людьми? — спросил он. — Они поправились?
— Один из них жив и благоденствует, мистер Бейнс, — ответил я. — Другой утратил отвагу и погиб — к радости всех заинтересованных сторон.
С этими словами я запер за нами дверь, и Бейнс, как мне кажется, не без тревоги принялся рассматривать мои приборы.
— Что вы собираетесь делать? — спросил он. — Эксперимент будет опасным?
— В достаточной мере, — ответил я, — если вы не будете выполнять мои инструкции буквально во всем. Оба мы можем не выйти из этой комнаты живыми. Можете ли вы дать мне слово в том, что будете повиноваться мне, что бы ни произошло?
Бейнс обвел взглядом комнату и посмотрел на меня.
— Да, — ответил он.
И знаете ли, я сразу ощутил, что в нужный момент этот человек не подведет.
После этого я приступил к последним приготовлениям, которых требовало начало ночных трудов. Я сказал, чтобы Бейнс снял сюртук и башмаки, а потом облачил его с головы до ног в толстый резиновый комбинезон со шлемом, перчатками и наушниками из того же самого материала.
Переодевшись в подобное одеяние, я начал следующую стадию приготовлений.
Сначала мне следует сказать вам, что моя рабочая комната почти квадратная — тридцать девять на тридцать семь футов, и простой дощатый пол ее прикрыт сверху плотным полудюймовым резиновым ковром.
Я полностью освободил пол от посторонних вещей, но в самом центре комнаты поставил покрытый сверху прозрачной столешницей стол на стеклянных ножках, вакуумные трубки и батареи и три особых прибора, требовавшихся мне для проведения эксперимента.
— А теперь, Бейнс, — позвал я его, — подойдите и станьте около стола. Не шевелитесь. Мне надо соорудить вокруг нас защитный барьер, и после того как он будет замкнут, никто из нас и ни при каких условиях не должен пересекать его даже движением руки или ноги.
Мы вышли на середину комнаты, он встал возле прозрачного стола, а я принялся раскладывать вокруг нас вакуумные трубки. Я намеревался воспользоваться недавно усовершенствованной мной новой системой защиты от потусторонних явлений. Она, должен сказать вам, состоит из семи цветных кругов вакуумных трубок, начинающихся снаружи с красного, и далее по направлению внутрь оранжевого, желтого, зеленого, голубого, синего и фиолетового.
В комнате было еще довольно светло, однако на улице явно начинало темнеть, и я старался как можно раньше закончить работу.
Однако, соединяя вакуумные трубки друг с другом, я вдруг ощутил некое нервное напряжение и посмотрел на Бейнса, стоявшего у стола и неотрывно смотревшего прямо перед собой. Он казался не просто погруженным в неуютные воспоминания — утопавшим в них.
— Бога ради, перестаньте думать об этих ужасах, — обратился я к нему. — Чуть погодя мне будет нужно, чтобы вы не думали ни о чем другом, но сейчас, в этой специально оборудованной комнате лучше не задерживаться мыслью на подобных предметах, пока не будет возведена ограда, думайте о предметах обыкновенных, легких, — о театре например… скажем, о последней постановке, которую вы видели в «Гайети». Я сейчас вам все расскажу.
Через двадцать минут барьер вокруг нас был завершен, и я подсоединил батареи. Внутри комнаты теперь воцарились серые сумерки, и холодное свечение семи разноцветных кругов производило чрезвычайное впечатление.
— Боже! — воскликнул Бейнс, — как красиво… просто здорово!
Далее я начал размещать свой инструментарий, состоявший из специального фотоаппарата, модифицированного фонографа с наушниками вместо рупора и стеклянного диска, собранного из многих фатомов стеклянных вакуумных трубок, уложенных особенным образом. К вставленному внутрь электроду вело два проводника.
К тому времени, когда я осмотрел и наладил все три устройства, по сути дела настала ночь, и темноту в комнате нарушало только свечение семи вакуумных трубок.
— А теперь, Бейнс, — сказал я, — нужно, чтобы вы легли на этот стол. Опустите руки по бокам тела, лежите спокойно и думайте. Вы должны сделать две вещи: во-первых, лежать и сосредотачиваться на подробностях постоянно докучающего вам сна, и, во-вторых, не сходить с этого стола, что бы вы ни увидели и ни услышали, и чтобы ни случилось, если только я не разрешу вам это сделать. Надеюсь, вы меня поняли?
— Да, — ответил он, — надеюсь, что вы можете положиться на меня, и я не выкажу себя дураком. Почему-то мне кажется, что при вас я нахожусь в безопасности.
— Рад слышать, — ответил я. — Но я не хочу, чтобы вы преуменьшали степень опасности. Она может оказаться ужасной. А теперь позвольте мне закрепить этот обруч на вашей голове, — добавил я, устанавливая электрод. Я дал Бейнсу еще несколько наставлений, указав ему сосредоточиться на звуках, которые он слышал после пробуждения, и ни в коем случае не позволять себе уснуть.
— Не надо говорить, — сказал я, — и не замечайте меня. Если вы решите, что я мешаю вам сосредоточиться, закройте глаза.
Он лег на спину, и я подошел к стеклянному диску, устанавливая камеру перед ним так, чтобы объектив находился напротив центра диска.
Я едва успел закончить это дело, когда по вакуумным трубкам диска пробежала рябь зеленоватого света. Она погасла, и, быть может, на минуту настала полная тьма. А потом волна зеленоватого света вновь прокатилась по диску и закружила в пляске различных оттенков от густой темной зелени до уродливой тьмы — вперед и назад, вперед и назад.
Через полсекунды или около того оттенки зелени пронзила вспышка желтизны, уродливой отвратительной желтизны, а потом по диску прокатилась волна грязно-красного цвета. Она погасла так же быстро, как и зажглась, и уступила место пляшущей зелени, сменившейся вспышками мерзкой и гнусной желтизны. Примерно каждую седьмую секунду диск тускнел, и все прочие цвета затапливал накат грязного багрянца, затмевавшего все.
«Бейнс настраивается на звуки», — сказал я себе и с известной долей беспокойства продолжил работу, окликнув через плечо Бейнса:
— Не пугайтесь, что бы ни произошло. Все в порядке!
Я занялся камерой. Вместо пленки или пластинок в нее был вставлен длинный рулон специально подготовленной бумаги. Засвечивать ее нужно было, вращая ручку и пропуская ленту через аппарат. На прокручивание ленты ушло около пяти минут, и все это время доминировали зеленые цвета; однако биения тусклого багрянца пробегали по вакуумным трубкам диска каждую седьмую секунду. Вспышка эта была подобна ритму в некоторой неслышной, но, тем не менее, неприятной мелодии.
Вынув из камеры отснятую бумажную ленту, я уложил ее горизонтально на два стеллажа, которые устроил на своем модифицированном граммофоне. Там, где на бумагу оказали воздействие появлявшиеся на диске цветовые волны, на подготовленной поверхности появлялись причудливые и неправильные завитки.
Отмотав примерно фут ленты, я подсоединил ее свободный конец к пустому барабану на противоположной стороне аппарата, который в свой черед присоединил к приводящему часовому механизму граммофона. Далее я взял мембрану и аккуратно расположил ее над лентой. Вместо обычной иглы мембрана была оснащена прекрасно изготовленной кистью из металлических волокон примерно в дюйм шириной, перекрывавшей всю ширину ленты. Эта тонкая и гибкая кисть легко прикасалась к подготовленной поверхности бумаги, и когда я включил мотор, лента потекла под кисть, и тонкие волоски следовали всем малым шероховатостям поверхности.
Я приложил наушники к ушам и сразу же понял, что преуспел в своем замысле и действительно записал то, что слышал Бейнс в своем сне. На самом деле, я даже слышал внутренним слухом то, что он старался вспомнить. Я слышал слабое и далекое хрюканье, визг и пыхтение бесчисленного стада свиней. Необычайное было ощущение, и в то же время чрезвычайно ужасное и злое. Оно испугало меня, намекнув, что я внезапно и неожиданно оказался возле чего-то мерзкого, отвратительного и опасного.
Столь сильным и властным было это ощущение, что я сдернул наушники с ушей и сел, обводя взглядом комнату, пытаясь привести в норму свои чувства. Свет кругов делал комнату странной и нереальной, и у меня было такое чувство, что надо мной в воздухе парит нечто чудовищное. Я вспомнил то, что Бейнс рассказывал мне о том ощущении, которое возникало у него всякий раз после того, как он поднимался из… того места: словно некая жуткая атмосфера следовала за ним вверх и наполняла его спальню. Теперь я полностью понимал его — настолько понимал, что для описания своего состояния в уме своем использовал те же самые фразы, что и он.
Обернувшись к Бейнсу, чтобы сказать ему кое-что, я увидел нечто необычное в центре «барьера».
Но теперь, прежде чем я продолжу свое повествование, должен объяснить вам, друзья, что совершенствовавшаяся мной новая защита обладает, так сказать, некоторыми фокусирующими свойствами.
В манускрипте Зигзанда это формулируется следующим образом: «избегай разнообразия цвета; и да не станешь внутри преграды из цветных огней; ибо цветом восхищается Сатана. И не может он обретаться в Бездне, если ты выступишь против него, вооружившись красным пурпуром. Посему будь предупрежден. Не забудь, что голубизна, цвет Господнего Неба, дарует безопасность и защиту».
Именно из этого утверждения, взятого из манускрипта Зигзанда, я позаимствовал саму идею моей новой защиты. Я хотел, чтобы этот защитный круг обладал фокусирующими и притягивающими качествами, на которые указывает манускрипт Зигзанда. Я провел множество экспериментов и доказал, что красный и фиолетовый цвета — две крайних противоположности спектра — представляют собой крайнюю опасность; поэтому я подозреваю, что они на самом деле притягивают к себе или фокусируют внешние силы. Любое действие или вмешательство экспериментатора чрезвычайно усиливается в своем результате, если оно предпринимается внутри преграды, составленной из этих цветов в определенных пропорциях и оттенках.
В то же самое время голубой цвет оказывает общее защитное действие. Желтый кажется мне нейтральным, а зеленый надежно защищает в определенных пределах. Оранжевый, насколько я могу судить, оказывает привлекающее воздействие, а синий сам по себе несколько опасен, хотя в определенных комбинациях с другими цветами может обеспечить весьма надежную защиту. Я еще не раскрыл и десятой доли возможностей, которые предоставляют мои круги. Они образуют некий цветовой орган, на котором я как бы играю мелодию из комбинаций цветов, которая может оказаться или безопасной или адски ужасной по своим последствиям. Как вам известно, у меня есть пульт с отдельным выключателем для каждого из цветовых кругов.
Итак, друзья мои, вы теперь прекрасно поймете то волнение, которое я ощутил, заметив любопытное явление, обнаружившееся в самой середине моей защиты. Там появилась тень в виде кольца, однако она не лежала на полу, но как бы парила в нескольких дюймах над ним. Тень сгущалась и чернела прямо на моих глазах. Она как будто бы распространялась из своего центра во все стороны и все время делалась все темнее и темнее.
Я наблюдал в немалом удивлении, поскольку включенная мной комбинация цветом сулила известную безопасность… так сказать общую защиту. Дело в том, что я не намеревался фокусировать ее, пока не узнаю побольше. Вообще говоря, я намеревался ограничить первый эксперимент поверхностным исследованием той сущности, с которой мне предстояло иметь дело.
Торопливо нагнувшись, я прикоснулся ладонью к полу, показавшемуся мне на ощупь совершенно нормальным, что заново убедило меня в том, что происходящее не связано с бесчинствами Сайитья; ибо таковая способна вовлечь в процесс нападения и использовать в нем сам материал защиты. Она может материализоваться буквально из всего, за исключением огня.
Наклонившись, я немедленно заметил, что ножки стола, на котором лежал Бейнс, уже отчасти скрыты все сгущавшейся тенью, а очертания рук моих сделались неясными в то мгновение, когда я ощупывал пол.
Распрямившись, я отодвинулся на пару футов, чтобы рассмотреть явление с некоторого расстояния. И в этот миг меня поразило то, что стол сделался каким-то другим… необъяснимо низким.
«Тень прячет его ножки, — подумал я про себя. — Интересно, однако не следует позволять процессу заходить слишком далеко».
Я обратился к Бейнсу, пожелав, чтобы он перестал так концентрироваться:
— Расслабьтесь немного…
Однако он не ответил, и мне вдруг показалось, что стол сделался еще ниже.
— Бейнс, — уже закричал я, — перестаньте думать об этом!
И тут же все понял.
— Проснитесь! Проснитесь немедленно! — вскричала.
Он уснул… позволил себе то самое, чего нив коем случае не следовало делать, и опасность ситуации для нас обоих теперь возрастала вдвое. Не удивительно, что я добился столь хороших результатов!
Бедняга был переутомлен бессонными ночами. Я шагнул к нему, однако он молчал и не шевелился.
— Проснитесь! — крикнул я еще раз, тряхнув его за плечо. Отголоски моего голоса загуляли по пустой комнате, но Бейнс лежал недвижно, как мертвец.
Тряхнув его снова, я заметил, что уже до колен погрузился в круглую тень. Она напоминала отверстие какой-то ямы. Ноги мои, начиная от коленей, утратили четкие очертания. Я топнул, и пол под моими ногами показался теплым и прочным, однако можно было не сомневаться в том, что ситуация зашла слишком далеко, и потому, шагнув к своему пульту, я переключил его на полную защиту.
Немедленно повернувшись обратно к столу, я испытал жуткое и досадное потрясение: стол, вне всякого сомнения, осел. Крышка его теперь находилась всего в паре футов от пола, а ножки, на взгляд, укоротились, подобно опущенной в воду палке. Погруженные в этот необычный круг, сотканный из темных теней и чрезвычайно напоминавший отверстие бездонной ямы, они казались короткими и нечеткими. Ясной оставалась только крышка стола, на которой лежал неподвижный Бейнс, вместе с ним буквально на моих глазах погружавшаяся в этот черный круг.
Нельзя было терять ни мгновения, и молниеносным движением я обхватил Бейнса руками и оторвал от стола. И в этот самый миг он хрюкнул… как боров, в самое мое ухо.
Звук этот пронзил меня иглой чистейшего ужаса. Мне казалось, что я держу на руках не человека, а свинью. Я едва не выронил Бейнса, а потом повернул его лицом к свету и попытался заглянуть в глаза. Они были полуоткрыты и обращены ко мне, и он смотрел на меня так, словно прекрасно видел.
Он снова хрюкнул, и небольшое тело его содрогнулось от этого звука.
Я вновь обратился к нему:
— Бейнс, вы слышите меня?
Глаза его по-прежнему смотрели в мои, и, не отрывая взгляда, он снова хрюкнул, как настоящая свинья.
Высвободив одну руку, я хлестко ударил его по щеке.
— Проснитесь, Бейнс! — закричал я. — Проснитесь!
Однако с тем же успехом можно было ударять по щеке труп.
Бейнс не отрывал от меня глаз. И тут, пригнувшись, я заглянул в его глаза более внимательно… прежде мне никогда еще не доводилось видеть взгляд, полный такого безумного, неотступного и осознанного ужаса. Он сразу же заставил меня забыть про любую брезгливость. Вы понимаете меня?
Я бросил короткий взгляд на стол. Теперь он вернул себе прежнюю высоту и казался во всех отношениях нормальным. Необычная тень, напомнившая мне вход в жерло бездны, куда-то исчезла. Я ощущал облегчение, поскольку мне казалось, что, воспользовавшись полной защитой, я полностью исключил всякую возможность частичной фокусировки. Я положил Бейнса на пол, и принялся раздумывать над тем, что мне теперь остается делать. Я не смел сделать и шага за пределы барьера, пока не рассеются любые опасные напряжения, способные задержаться в комнате. Не следовало и позволять ему оставаться спать в том состоянии, в котором он находился — даже внутри полной защиты… для этого требовались особые приготовления, а я не сделал их.
Признаюсь честно, я ощущал безумную тревогу. Взгляд мой снова обратился к Бейнсу, и я испытал новое потрясение: характерная круглая тень уже охватывала его лежащее на полу тело. Руки и лицо его сделались странно расплывчатыми и нечеткими, словно бы видимыми сквозь несколько дюймов чем-то окрашенной воды. Однако глаз его ничто не скрывало. Они смотрели вверх, смотрели немым и ужасным взглядом, пронзавшим эту жуткую сгущающуюся темноту.
Остановившись, одним резким движением я оторвал своего клиента от пола и взял на руки, и тут он хрюкнул в третий раз — совсем как свинья. Проклятье!
Стоя посреди барьера, держа Бейнса на руках, я снова оглядел комнату, а потом перевел взгляд назад — на пол. Густая тень все еще охватывала мои ноги, и я поспешно перешел на другую сторону стола. Посмотрев на тень, я обнаружил, что она исчезла; а потом снова поглядел вниз, на ноги, и буквально обмер: еще слабая тень уже окружала меня со всех сторон.
Я сделал шаг в сторону, и тень на моих глазах сделалась невидимой; а потом снова, не торопясь, пятно это стало окружать мои ноги.
Сделав еще шаг, я оглядел комнату, обдумывая возможность броска к двери. И прямо в этот же миг понял, что сделать это будет невозможно; поскольку в атмосфере комнаты творилось нечто неопределенное… некая тень скользила, кружила около барьера.
Посмотрев на ноги, я увидел, что тень вокруг них сделалась густой.
Я шагнул вправо и, когда тень исчезла, вновь оглядел просторную комнату, почему-то показавшуюся мне чудовищно огромной и незнакомой. Не знаю, сможете ли вы понять такое ощущение.
Внимательно вглядываясь, я заметил нечто, парившее в воздухе комнаты. Я не отводил глаз, должно быть, с минуту. За это время нечто сумело трижды облететь барьер. И вдруг я увидел его более четко: оно было подобно облачку черного дыма.
Тут у меня появился новый предмет для заботы; я вдруг ощутил какое-то совершенно необычное головокружение и одновременно почувствовал, что куда-то погружаюсь… погружаюсь телесно. Полный мерзкого страха, я посмотрел вниз и увидел, что уже по бедра погрузился в темное пятно, во всем, безусловно, подобное жерлу преисподней. Способны ли вы понять ситуацию? Я погружался в эту яму, и Бейнс оставался на моих руках.
Жуткий гнев овладел мной, и я нанес перед собой короткий удар правой ногой. Ничего плотного она не ощутила, однако я прошел насквозь темную мерзость и уткнулся в стол. Волосы стояли на моей голове дыбом, по спине бегали мурашки — невидимое и неощутимое нечто создавало некое подобие электрического поля. Мне показалось, что если бы поле это было сильней, то я не сумел бы прорваться сквозь него. Интересно, сумел ли я донести до вас свои ощущения?
Я немедленно повернулся назад, однако тварь исчезла, но и здесь, возле стола вокруг ног моих начинала сгущаться серая округлая тень.
Шагнув на другую сторону стола, я на мгновение припал к нему: накатившая на меня волна ужаса — ужаса чрезвычайного, не похожего на все, что мне приводилось испытывать прежде — сотрясала все мое тело от ног до головы. Я ощущал, что в этот конкретный миг нахожусь рядом с тем, к чему не вправе приближаться ни один человек, если он хочет сохранить свою душу. И мне вдруг подумалось, что я, должно быть, еще не испытал и доли того кошмара, который испытывал в эти мгновения Бейнс, оцепеневшее тело которого покоилось на моих руках.
Снаружи барьера уже можно было видеть несколько загадочных облачков. Каждое из них казалось клубком черного дыма. Они росли прямо на моих глазах, и я несколько минут рассматривал их, постоянно переступая с места на место внутри возведенной мной защиты, чтобы не позволить тени вновь окружить мои ноги.
Наконец я понял, что эта постоянная смена положения превратилась в неторопливую и равномерную ходьбу по кругу внутри защиты; причем все это время мне приходилось держать на руках неестественно оцепеневшее тело бедняги Бейнса.
Это уже начинало утомлять меня, ибо хотя он был невелик ростом, одеревеневшее тело было чрезвычайно неудобно и утомительно держать; тем не менее, я не мог придумать, что можно сделать в таком положении; дело в том, что я уже перестал трясти его или пытаться разбудить — по той простой причине, что ментально он находился в столь же бодром состоянии, как и я, и оцепенение охватывало его лишь телесно, являясь одним из следствий духовного воздействия сил зла, о котором он рассказывал мне.
К этому времени я уже выключил красный, оранжевый, желтый и зеленый круги, и мы находились под полной защитой синей области спектра… я видел, что отвращающие вибрации трех цветов, голубого, синего и фиолетового распространялись от вакуумных трубок, однако их явно не хватало для нашей защиты, и мне оставалось только попытаться каким-то образом принудить Бейнса к еще более глубоким усилиям воли, чем он и так прилагал, или рискнуть и опробовать новую комбинацию защитных цветов.
Я чувствовал эти мгновения, как медленно и неуклонно нарастает опасность: грозные напряжения собирались в воздухе вне барьера, страшней и страшней становилось и наше положение внутри круга. Постоянные возвращения тени доказывали, что степень моей защиты остается недостаточной.
Короче говоря, я опасался, что находящийся в своей странной коме Бейнс в буквальном смысле этого слова представляет собой дверь в стене моей обороны, и если я не сумею разбудить его или найти правильную комбинацию цветов, создающую вибрации, отвращающую воздействие именно угрожавших нам сил, нас ожидают весьма мрачные перспективы. Я понимал, что совершил непростительную ошибку, опрометчиво позволив Бейнсу уснуть, подпав под гипнотический эффект воспоминаний о своих пусть и кошмарных снах.
В том случае, если мне не удастся повысить отражающую способность барьеров или разбудить своего подопечного, оставалось думать или о бегстве к двери, хотя собравшаяся с наружной стороны барьера атмосфера начисто исключала подобный метод спасения, или о том, чтобы выбросить Бейнса за пределы защитного круга, что, конечно же, равным образом было попросту невозможно.
Все это время я ходил и ходил по кругу внутри барьера и вдруг заметил, что угрожавшая нам опасность приобрела новый оборот. Внутри находившейся посреди защитного круга тени образовался густо-черный круг примерно в фут шириной.
И он рос прямо на моих глазах. Видеть это было ужасно. Чернота расползалась, и поперечник ее уже достигал ярда.
Я поспешно опустил Бейнса на пол. Внешняя сила явно прилагала колоссальные усилия, чтобы прорваться внутрь защиты, и мне оставалось только прибегнуть к последней мере, чтобы заставить его проснуться. Схватив ланцет, я закатал левый рукав его рубашки.
Я понимал, что иду на огромный риск, поскольку нет сомнения в том, что кровь чрезвычайным образом привлекает падших духов.
У Зигзанда это особенно подчеркивается в одном отрывке, который звучит приблизительно так:

«В крови заключен Глас, взывающий ко всему пространству. И Чудища Бездны слышат его, а услышав, алчут. Такоже обладает она велией силой, дабы возвратить назад душу безрассудно удалившуюся от тела, в котором ей положено обитать по природе. Однако горе тому, кто прольет кровь в час смертельной беды, ибо Чудища непременно услышат Глас Крови». 

Мне приходилось идти на такой риск. Я понимал, что кровь будет взывать к внешним силам; но равным образом мне было известно, что я должен вопиять еще более громко, чтобы достучаться до той части сущности Бейнса, которая заплутала в глубинах преисподней.
Прежде чем нанести ему порез, я посмотрел на тень. Она разрослась, и ближний ее край уже находился не более чем в двух футах от правого плеча Бейнса, и край этот подползал на глазах все ближе и ближе к нему — так перемещается тлеющий край бумаги. Облик тени сделался куда менее призрачным и бесплотным, чем прежде. Он буквальным образом уподобился жерлу черной бездны.
— Пора, Бейнс, — проговорил я, — заставьте себя вернуться. Проснитесь!
И с этими словами быстро провел ланцетом по его коже. Я постарался, чтобы ранка была небольшой. На ней собралась капелька крови, пробежала по запястью и скатилась на пол. И в этот самый миг произошло то, чего я как раз и боялся. По комнате прокатился громовой раскат, и над полом вовне барьера загуляли грозные с виду сполохи мрачного света.
Я воззвал к своему пациенту еще раз, пытаясь говорить голосом уверенным и ровным, хотя круг жуткой тени растекся на всю часть окруженного защитным кольцом пола, так что мы с Бейнсом как будто бы висели над неизреченно-черной пустотой, полной мрака и ужаса, взиравших на меня из ее недр. И все это время, опустившись на колени возле распростертого на полу Бейнса, я ощущал под ногами прочный пол.
— Бейнс! — вновь воззвал я к нему, стараясь, чтобы в голосе моем не прозвучало отчаяние. — Бейнс, проснитесь! Проснитесь же, наконец! Проснитесь!
Однако он и не думал шевелиться, только смотрел на меня глазами, полными тихого ужаса, обращенными ко мне из глубин какой-то жуткой вечности.
К этому мгновению вся тень вокруг нас уже сделалась черной, и я вновь ощутил это странное и жуткое головокружение. Вскочив на ноги, я подхватил Бейнса и, перешагнув через первый из предохранительных кругов, фиолетовый, стал между ним и синим, прижимая Бейнса к себе так, чтобы ни одна часть его беспомощного тела не могла выставиться за пределы синего и голубого кругов.
Из черного жерла тени, заполнившей теперь всю охваченную моим оборонным кольцом часть комнаты, изошел слабый звук — донесшийся не откуда-то из близи, но из каких-то неведомых бездн. Слабым он был, едва слышным и растворявшимся в пространстве, однако же я угадал в нем несомненный свиной гвалт, создаваемый неисчислимым множеством этих животных. И в этот самый миг, словно отвечая на услышанный призыв, Бейнс по-свиному хрюкнул на моих руках.
Так стоял я между стеклянными вакуумными трубками защитных кругов, в потрясении взирая в разверзшееся под моим правым локтем черное и грозное жерло, опускающееся в самые недра ада.
Все произошло настолько не так, как я предполагал, и при этом столь постепенно и вместе с тем столь внезапно, что я не мог узнать себя самого. Утопая в умственном параличе, я не мог думать ни о чем другом, как о том, что всего в двадцати футах от меня находится дверь, закрывающая от меня нормальный и обыкновенный мир; а мне приходится здесь иметь дело с неведомой опасностью, не имея ни малейшего представления о том, как можно избежать ее.
Друзья мои, вы поймете лучше весь ужас нашего положения, если я скажу вам, что в синем свете внешних кругов я видел теперь сотни и сотни маленьких облачков, подобных клочьям черного дыма, бесконечной и упрямой вереницей круживших вокруг и снаружи барьера.
И все это время я держал одеревеневшее тело Бейнса на своих руках, пытаясь не поддаваться брезгливости, неизбежно возникавшей при каждом испущенном им свином звуке. Он хрюкал каждые двадцать или тридцать секунд, как бы отвечая на свиногласие, доносившееся снизу и едва слышное для моего уха. Честно скажу вам, что мне было бы проще держать труп, чем стоять там на грани между физической смертью, с одной стороны, и гибелью души, с другой.
Тут из бездны, находившейся столь близко от меня, что локоть мой и плечо нависали над ней, снова донесся слабый, едва различимый свиной ропот, такой далекий, что его можно было счесть отголосками эха.
Бейнс отозвался на него настолько свиноподобным визгом, что каждая фибра моего существа воспылала истинно человеческим и оправданным отвращением, и холодный пот покрыл мое тело буквально с ног до головы. Собрав волю в кулак, я попытался заглянуть в жерло великой бездны, и тут второй раз по всей комнате прокатился тихий гром, сотрясший и ожегший каждый сустав в моем теле.
Наклонившись, чтобы заглянуть в бездну, я ненароком на миг выставил одну из пяток Бейнса за пределы синего круга, и доля напряжения, скапливавшегося снаружи барьера, явным образом разрядилась через нас с ним. Если бы я стоял внутри защитного кольца, а не был изолирован от него фиолетовым кругом, тогда последствия оказались бы для нас куда более серьезными. А так мне удалось обойтись психическим ощущением той жуткой грязи, которое здоровый и нормальный человек всегда испытывает, оказавшись в непосредственной близости от чудовищ внешнего мира. Помните, как я описывал вам то же самое чувство, которое испытал, оказавшись возле руки, фигурировавшей в деле Врат?
Интересно упомянуть и про чисто физические эффекты воздействия: левый ботинок Бейнса вспороло, брючина обгорела до колен, а на ноге остались какие-то спиральные, синего цвета отметины.
Я замер на месте, удерживая Бейнса и сотрясаясь всем телом. Голова болела, и в каждом суставе ощущалось странное онемение; однако любая физическая боль не шла ни в какое сравнение с одолевавшим меня умственным унынием. Я чувствовал, что нам с Бейнсом пришел конец! У меня не было места, чтобы повернуться или пошевелиться в пространстве между самым внутренним фиолетовым кругом и голубым снаружи, поскольку расстояние между ними составляло всего тридцать один дюйм, включая дюйм ширины синего круга. Итак, я был вынужден оставаться там в полной пассивности, в любой момент ожидая нового потрясения и не имея уже способности думать.
В таком положении я простоял минут пять. После того как его поразило напряжением, Бейнс более не хрюкал, и за это я был искренне ему благодарен; хотя и могу признаться, что на один миг заподозрил, что он умер.
Из черных уст слева от меня не доносилось ни звука, и я сумел постепенно вернуть себе душевное равновесие, оглядеться и чуточку подумать. Я снова чуть наклонился, чтобы заглянуть непосредственно внутрь адского жерла. Край округлого отверстия теперь вырисовывался вполне четко и казался образованным твердым материалом, подобным черному стеклу.
Твердость эта прослеживалась на вполне внушительное расстояние, хотя и не слишком явно. Середину этого удивительного феномена занимала простая и ничем не смягченная чернота… бархат ее, казалось, втягивал в себя свет из комнаты. Я не видел ничего другого, и если из дыры этой исходило нечто другое, кроме полного молчания, это следовало назвать страшным зовом, который с каждой минутой пугал меня все больше и больше.
Я повернулся медленно и осторожно, стараясь, чтобы ни я сам, ни Бейнс какой-то частью своего тела не выставился за пределы синего круга. И тут я заметил, что состояние комнаты за его окружностью изменилось самым решительным образом: странные клочья черного дыма умножились в числе и превратились в мрачную и неровную стену, неустанно обращавшуюся вокруг, и полностью скрывавшую от меня стены комнаты.
Быть может, минуту я потратил на изучение этого явления, и тут комната слегка содрогнулась. Сотрясение продлилось три или четыре секунды, а потом все как будто беспокоилось; однако повторилось снова через половину минуты, а потом повторилось еще, и еще, и еще раз. Странный ритм этих колебаний напомнил мне вдруг о деле с наваждением «Джарви». Помните его?
Комната еще раз содрогнулась, и волна смертоносного света заиграла снаружи барьера; и тут внезапно помещение наполнил странный ропот… оглушительный визг и хрюканье, целая буря свиных голосов.
Она сменилась полным молчанием, и лежавший на моих руках оцепенелый Бейнс получил возможность дважды хрюкнуть в ответ. Тогда оглушительный поток свиногласия разразился снова, заливая комнату потопом визга, сопения, пыхтения и воя. А когда поток постепенно ослабел, над головой моей прокатился гаргантюанский хрюк, который была способна породить только глотка колосса, после чего на комнату вновь обрушился сокрушительный хор многомиллионного свиного стада.
В этом звуке слышался не хаос — в нем угадывался некий дьявольский ритм. И внезапно он стих, превратившись в многогортанный свиной шепот, нарушавшийся лишь отдельными и не слишком громкими хрюканьями немыслимых свиных легионов; а потом над нами снова прокатился оглушительный свиной голос. И когда он смолк, миллионный глас свиного несчетного множества снова запульсировал в комнате; и каждую седьмую секунду, — чтобы знать это, мне не были нужны остававшиеся на запястье часы, — глотка неведомого чудовища исторгала немыслимой силы хрюк, а Бейнс оцепеневший на моих руках, вторил человеческим горлом свиной мелодии.
Истинно говорю вам: я содрогался всем телом, и так покрытым холодным потом. Кажется, я молился; и если молитва сходила с моих уст, я не помню, о чем просил в ней. Мне никогда еще не приходилось испытывать и ощущать того, что ощущал я там, в этом пространстве шириной в тридцать один дюйм, держа на руках хрюкающую тварь и прислушиваясь к адской мелодии, доносившейся из самой великой бездны, когда по правую руку от меня кружили силы, способные превратить мою плоть в кучку опаленных лохмотьев, если бы мне пришло в голову перескочить через барьеры.
А потом, с такой же внезапностью, с которой приходит неожиданный гром, буря свиногласия стихла, настала тишина, и комнату наполнил немыслимый ужас.
Молчание тянулось и тянулось. Вы можете счесть мои слова глупыми; однако тишина как будто капала в комнату. Не знаю, почему мне так казалось, однако эти слова передадут вам то, что я ощущал, стоя и держа на руках тело негромко похрюкивавшего Бейнса.
Круглое, мрачное, угольной черноты облако, охватило мою защиту извне и кружило вокруг, кружило, кружило медленным и знающим вечность движением. А за этой черной стеной вращающегося облака незримым для меня образом в комнату втекало безмолвие смерти. Понятно ли я говорю?
Можете представить себе, какому безумному умственному и психическому напряжению я подвергался… Однако меня весьма серьезно интересует причина, согласно которой мозг мой настаивал на том, что по всей комнате гуляет капель тишины: я либо приближался тогда к сумасшествию, либо психически настроился своим чувствами на некую аномальную реальность, в которой тишина перестала являться абстракцией и сделалась для меня конкретной и определенной, так как, если воспользоваться глупой и неточной аналогией, невидимая атмосферная влажность становится конкретной и зримой, осаждаясь в качестве воды. Интересно, занимает ли вас эта мысль в той же степени, как и меня самого?
И тут, нечто во мне подсказало, что неспешно приближается новая жуть. Это предчувствие… знание, зовите его как угодно, оказалось настолько сильным, что я вдруг ощутил, что горло мое словно сдавила внешняя сила… Я ощущал, что не могу более терпеть; что если произойдет что-то еще, просто достану свой револьвер и выстрелю в голову Бейнсу, а потом и себе, закончив, таким образом, эту страшную историю.
Впрочем, это чувство скоро прошло; я ощутил некий прилив сил и готовность встретить свою судьбу лицом к лицу. К тому же меня вдруг осенила первая, еще не слишком определенная идея в отношении того, как можно обеспечить свою безопасность; однако я был слишком ошеломлен, чтобы в точности сообразить, каким образом можно помочь себе.
Тут в комнату проник низкий, доносящийся откуда-то издали визг, и я понял, что беда совсем рядом. Я неторопливо нагнулся влево, стараясь, чтобы ноги Бейнса не выставились из синего круга, и заглянул вниз, в черноту жерла, отвесно уходившего в неведомые глубины прямо под моим левым локтем.
Визг умолк; однако в недрах черноты появилось нечто — какое-то далекое светящееся пятно. Погрузившись в угрюмое молчание, я в течение десяти долгих минут разглядывал это пятно. Оно постоянно увеличивалось в размере и стало как бы заметнее, и все же терялось в далекой и страшной бездне.
И пока я стоял и глядел, вновь раздалось негромкое хрюканье, и Бейнс, все это время казавшийся поленом в моих руках, ответил на него тихим животным визгом, заново пробудившим во мне отвращение.
А потом произошла любопытная вещь: вокруг края жерла, только что казавшегося черным стеклом, вдруг появилось мертвенное свечение. Оно запульсировало, вращаясь вдоль края в обратную сторону вращению черного пухлого облака, стеной кружившего вовне барьера.
Странный свет этот скоро погас, и неизмеримые глубины донесли до меня жуткое дыхание чудовищной твари, поднимавшейся наверх из преисподней. Если бы я сказал, что на меня пахнуло вонью, эти слова достаточно хорошо описали бы суть происходящего, однако я не в силах описать то духовное омерзение, которое мне пришлось испытать. Мне казалось, что эта тварь замарает меня до самых недр моего существа, если я не сумею отразить ее приближение последним напряжением воли.
Я резко отодвинулся от жерла в сторону внешнего из кругов. Не следовало допускать, чтобы какая-нибудь часть моего тела оказалась над бездной, открытой воздействию отвратительной силы, поднимающейся из неведомых глубин.
Таким образом, отвернувшись от центра созданной мной защитной ограды, я увидел нечто новое, ибо по ту сторону мрачной стены, вершившей свое движение снаружи, совершалось нечто… нечто многоликое.
Первым делом я заметил странное возмущение во вращающейся облачной стене. Возмущение это располагалось дюймах в восемнадцати от пола, прямо напротив меня. Здесь вращающуюся черную стену что-то мутило, как если бы кто-то орудовал в ней. Странное это возмущение имело в поперечнике не более фута, и оно не осталось напротив меня, движение стены сносило его в сторону.
Когда оно снова оказалось напротив меня, я заметил, что стена чуть прогибается внутрь в мою сторону; когда его отнесло прочь, я заметил в стене еще одно похожее возмущение, а за ним третье, за ним четвертое; находясь в разных частях неторопливо вращающейся черной стены, все они отстояли не более чем на восемнадцать дюймов от пола.
Когда первый из выступов вновь оказался напротив меня, я заметил, что легкая выпуклость явно превращается в тянущееся ко мне щупальце.
Выступы эти покрывали теперь всю движущуюся стену. Они тянулись внутрь и удлинялись и все время находились в постоянном движении.
Внезапно один из них лопнул или раскрылся у самой вершины, и изнутри на мгновение выглянул кончик бледного, но, несомненно, свиного рыла. Мерзкий пятачок исчез почти мгновенно, однако я успел рассмотреть его во всех подробностях; и через какую-то минуту справа от меня выглянул второй, исчезнувший столь же быстро… скоро я не мог взглянуть на основание странного движущегося вокруг барьера кольца, чтобы не увидеть в том или ином его месте выставившегося на мгновение кончика свиной морды.
Ум мой пребывал при этом в весьма странном состоянии. Меня со всех сторон, спереди, сзади и по бокам, окружало столько сверхъестественного, что в известном отношении это служило даже средством против страха. Понимаете? Я был настолько ошеломлен, что творящиеся вокруг меня ужасы делались от этого менее реальными. Я взирал на них как дитя, глядящее из окна скорого поезда на пролетающий мимо ночной ландшафт, странным образом освещаемый огнями неизвестных заводов. Попробуйте понять это.
Тело Бейнса недвижно каменело в моих руках; и спина моя уже перетрудилась настолько, что все тело мое превратилось в одну тупую боль; однако я лишь отчасти осознавал это, на мгновения выпадая из психической реальности в физическую, чтобы переложить его поудобнее, отыскав другое положение, более терпимое для моих утомленных рук и спины.
Тут вдруг объявилось и нечто новенькое — густое и весомое, одиночное хрюканье властным и звериным образом вкатилось в комнату. Неподвижное тело Бейнса дрогнуло на моих руках, и он трижды хрюкнул в ответ голосом молодого поросенка.
В верхней части движущейся стены черные облака расступились, и в прорехе мелькнуло на мгновение свиное копыто и нога до лодыжки. Оно находилось примерно в девяти или десяти футах над полом. Едва копыто исчезло, по ту сторону облачной вуали послышалось низкое хрюканье, вдруг превратившееся в целый хорал визга, сопения и воя, сливающегося в единый мотив. Мелодии чудовища… хрюк за хрюком, визг за визгом, вой за воем сливались в жуткое крещендо, воплощавшее в себе звериную алчность, подвиги и деяния из некоего адского подземелья… Однако не стоит стараться, я не способен передать его. Моя власть над словом попросту недостаточна для того, чтобы выразить человеческой речью все, что открывало мне это завывающее свиноголосие. В нем чувствовалось нечто настолько необъяснимо низменное в своей чудовищности и жути, настолько находящееся за пределами понимания человеческой души, что обыкновенный страх смерти, при всех сопровождающих его муках, ужасах и скорбях, казался чем-то мирным и тихим, бесконечно святым рядом со страхом перед неведомыми исполнителями этой жуткой и грубой мелодии. И звук этот обитал рядом со мной, в этой комнате, находился совсем неподалеку. И все же я как будто не замечал ее стен, словно бы находился в гулком и огромном, воистину гаргантюанском коридоре. Забавно! Эти два слова — гаргантюанский коридор — застряли в моей памяти.
И пока хаотическое биение свиноустой мелодии пульсировало вокруг меня со всех сторон, его пронзал одинокий хрюк, одинокий и повторяющийся голос Свиньи, ибо теперь у меня не было никаких сомнений в том, что я имею дело именно с этим чудовищем, со Свиньей.
В манускрипте Зигзанда тварь эта описывается следующим образом:

«Сие есть Свиния, над которой властен лишь один Всемогущий. Тот, кто во сне или в час беды услышит глас рекомой Свинии, да удалится. Ибо сия Свиния принадлежит к роду внешних Чудовищ; да не приблизится к ней никто из людей, и да удалится он, услышав ее голос, ибо властвовала Свинья в первом мире, и будет править вторым в конце его. И поелику властвовала Свинья на земле, хощет она вернуться на землю. Жутким будет ущерб душе твоей, если не устрашишься и подпустишь к себе эту тварь. И так скажу всем: если нагрянет на вас злая сия беда, помните о кресте, ибо единственно он вселяет в Свинию ужас».

Там сказано много больше, однако я не помню всего, и то, что я воспроизвел, представляет самую суть.
Итак, я держал Бейнса, разражавшегося свиным визгом всякий раз в ответ на голос Свиньи. Удивляюсь тому, что я не сошел с ума прямо на месте. Должно быть, вызванное ситуацией оцепенение мыслей и чувств помогло мне пережить это мгновение.
Спустя минуту, а быть может, и через пять минут я вдруг ощутил предупреждение, пробившееся сквозь мои оцепенелые чувства. Я повернул голову; однако за спиной моей ничего не было, тогда наклонившись влево, я заглянул в ту черную бездну, которая открывалась прямо под моим локтем. В этот миг всяческое рыкающее свиногласие смолкло, и я заглянул в недра черного эфира, из которых неторопливо всплывала бледная и далекая, огромная свиная морда.
Она росла и росла с каждым мигом. Неподвижная с виду, бледная свиная харя поднималась из неведомых глубин. Только тогда, в тот самый миг я окончательно понял, с каким чудовищем имею дело.
Быть может, целую минуту я взирал во тьму на эту тварь, парившую в великой дали подобием некой далекой планеты, повисшей в ошеломляющей пустоте. И тут ко мне разом, в единый миг, вернулась вся власть над собой и над своими способностями. Если чрезмерное напряжение наделило меня благодатной анестезией ошеломления, то внезапное явление этого высшего ужаса, напротив, вырвало меня из бездействия. Один-единственный момент вырвал меня из апатии и направил к спасению.
Я понял, что благодаря какой-то случайности далеко переступил все прежде знакомые мне пределы и оказался теперь на той почве, где не имеет права пребывать человеческая душа, и что через горстку ничтожных земных минут могу расстаться с жизнью.
О том, перешел ли Бейнс тот предел, за которым для него уже не было возврата, я не знал, да и не мог знать. Я осторожно положил его на бок между внутренними кругами — то есть между фиолетовым и синим — и он остался лежать, неторопливо похрюкивая. Опасаясь того, что страшный момент все же настал, я извлек пистолет. Следовало покончить с нашими жизнями еще до того, как эта тварь поднимется из глубин: ибо как только Бейнс в своем тогдашнем состоянии подпадет, если можно так выразиться, под индуктивные силы чудовища, он перестанет быть человеком.
И тогда случится, как это было с Астером, оставшимся вне Пентакля в деле Черной вуали, то, что можно назвать только патологической духовной переменой — иначе говоря, произойдет гибель души.
Тем не менее, нечто посоветовало мне не стрелять. Быть может, это покажется вам чем-то невероятным, но я уже намеревался убить Бейнса и остановила меня лишь полученная извне четкая весть.
Признаюсь, она вселила в меня огромную надежду, ибо я понял, что в происходящее с нами вмешались силы, управляющие вращением внешних сфер. Однако сам факт такого вмешательства еще раз показал мне, в какую духовную опасность попали мы, ибо эта непостижимая защитная сила вмешивается в нашу жизнь лишь для того, чтобы стать между душой человека и чудовищами внешнего мира.
Получив это известие, я распрямился как хлыст и повернулся к бездне, ступив над фиолетовым кругом прямо в жерло тьмы. Я пошел на этот риск, чтобы добраться до своего пульта, оставшегося на стеклянной полке под крышкой стола. Я не мог избавиться от ужаса, овладевавшего мной при мысли о том, что я могу упасть прямо в эту жуткую черноту. Ноги мои ступали по твердому полу, однако я как будто ступал над черной пустотой, подобной открывшейся под моими ногами беззвездной ночи, и харя приближавшейся Свиньи маячила где-то далеко под моими ногами… безмолвная и немыслимая тварь из бездны — бледная, всплывающая наверх свиная морда, обрамленная немыслимой чернотой.
Два быстрых и нервных шага позволили мне оказаться возле находившегося в центре комнаты стола, стеклянные ножки которого явно покоились ни на чем. Я схватил свой пульт, выдвинул эбонитовую пластину, на которой находился выключатель голубого круга. Питавшая этот контур батарея находилась справа в ряду из семи батарей, причем каждая из них была помечена буквой, соответствовавшей цвету ее круга, так что в миг необходимости я мог моментально выбрать нужную мне.
Схватив переключатель с буквой «Г» на нем, я получил достаточно суровое предупреждение о тех неведомых опасностях, которым я подвергался, совершая свое короткое путешествие в два шага: жуткое головокружение внезапно возвратилось, какой-то страшный миг я видел все вокруг, словно сквозь мутное стекло или воду.
Под моими ногами где-то вдалеке маячила Свинья, которая странным образом сделалась привлекательнее на вид и много ближе… она казалась уже колоссальной. Получалось, что она приблизилась ко мне буквально за один миг. И тут вдруг мне показалось, что я перемещаюсь вниз всем своим телом.
Я ощущал, что жуткая сила стремится столкнуть меня в это жерло, однако напряжением всей своей воли я нырнул в скрывавшее все вокруг дымное облако и достиг фиолетового круга, внутри которого передо мной лежал Бейнс.
Там я опустился на корточки и, вытянув обе руки перед собой, подцепил ногтями указательных пальцев эбонитовое основание голубого круга и приподнял его, но так осторожно, чтобы, когда эбонитовая пластина достаточно оторвалась от пола, запустить под нее кончики пальцев. Я постарался, чтобы пальцы мои не заходили дальше внутренней стороны светящейся трубки, располагавшейся на двухдюймовом основании из эбонита.
Я распрямлялся крайне неторопливо, поднимая с собой край голубого круга. Ноги мои находились между синим и фиолетовым кругами, и только голубой круг отделял меня от внезапной смерти; поскольку если бы трубка лопнула под тем необычным напряжением, которое я прилагал к ней в тот миг, мы с Бейнсом немедленно переселились бы в иной мир.
Итак, друзья, можете представить себе, как я себя чувствовал. Пальцы, в особенности кончики их, и запястья мои неприятно покалывало, голубой круг странным образом вибрировал, словно под напором неведомых частиц в немыслимом числе бомбардировавших его. А вокруг светящихся стеклянных трубок на пару футов от моих рук кипело облачко крошечных искр, образовавших необычайное гало.
Переступив через синий круг, я толкнул голубым кругом медленно кружившую черную облачную стену, отчего вокруг трубки побежали бледные вспышки. Они разбегались в стороны, пока не достигли того места, где голубой круг пересек синий, и там замерцали, производя резкий треск.
Я медленно и осторожно продвигался вперед с голубым кругом, и тут произошло самое неожиданное: стена облака отступила от него и как будто бы поредела. Опустив свой край круга на пол, я переступил через Бейнса и шагнул прямо в жерло преисподней, перенося над столом другой край круга. Эбонитовые пластины скрипели, словно бы собираясь немедленно переломиться, однако кольцо выдержало.
Вновь поглядев в недра этой тьмы, я увидел под собой жуткую и бледную голову Свиньи, охваченную кружком непроглядной ночи. Меня поразило то, что она слабо светилась… каким-то гнилостным собственным светом. И находилась совсем рядом — относительно, конечно. Никто не мог бы определить расстояние в этой черной пустоте. Снова взявшись за край голубого круга, я наполовину выставил его за пределы синего. Потом я подхватил с пола Бейнса и перенес его на часть пола, огороженную голубым кругом. Потом я поднял круг и перенес его вперед настолько быстро, насколько смел это сделать, поеживаясь при всяком скрипе соединений, непривычных к подобному обращению. И все это время подвижная облачная стена отступала перед краем голубого круга так, как если бы ее выдувал невидимый и неслышимый ветер.
Время от времени над голубым кругом стали мерцать неяркие искры, и я уже начинал опасаться, что он может не выдержать моих усилий, пока я не вытащу его целиком за пределы общего круга защиты.
Я надеялся, что как только это произойдет, все сверхъестественные напряжения вокруг нас прекратятся и снова сконцентрируются вокруг колец под притяжением отрицательных напряжений.
Тут за моей спиной что-то резко стукнуло, и задребезжал голубой круг, уже полностью перенесенный мной за пределы фиолетового и синего кругов и оставленный на полу. В тот же самый миг по комнате прокатился негромкий раскат грома, за которым последовал непонятный мне рык. Черная кружащая пелена вокруг нас просветлела, и комната вновь стала видимой, только видеть в ней было нечего, кроме характерного мерцания синего света, пробегавшего над полом.
Обернувшись к своей защите, я увидел, что она окружена черной кружащей стеной тумана, снаружи казавшейся совершенно странной. Она напоминала слегка подрагивавшую широкую трубу, сотканную из черного облака и протянувшуюся от потолка к полу, а сквозь нее я иногда замечал с той или иной степенью ясности очертания синего и фиолетового кругов. И тут комнату вдруг наполнило жуткое присутствие, придавившее меня весом ужаса, содержавшего в себе самую суть духовной смерти.
Стоя в голубом круге на коленях возле Бейнса, временно ошеломленный и охваченный параличом интеллекта, я не мог найти дальнейшего пути к спасению, и в тот миг это было мне безразлично. Я понимал, что только что избежал немедленного уничтожения, и был настолько возбужден, что меньшие ужасы вызывали у меня безразличие.
Бейнс все это время спокойно лежал на боку. Перекатив его на спину, я постарался рассмотреть его глаза, стараясь ни в коем случае не заглядывать прямо в них, поскольку если мой подопечный уже пересек тот предел, из-за которого не возвращаются, он мог быть опасен. То есть, если заблудшую часть его существа уже потребила Свинья, Бейнс должен был сделаться духовно доступным для нее и мог представлять уже не более чем плотскую оболочку, оставшуюся от человека, заряженную излучением чудовищного это Свиньи, и потому являть собой то, что я за неимением лучшего определения назову духовной заразой, каковая лучше всего передается взглядом и способна вызывать чрезвычайно опасное воспаление мозга.
Я обнаружил в глазах Бейнса выражение крайнего расстройства, обращенного внутрь; собственно не выражение, а рефлекс, переданный от ментального ока физическому глазу и как бы приводящий его в состояние задумчивости, а не зрения. Не знаю, понятно ли я выразился? И вдруг изо всех сторон комнаты вновь послышался топот копыт, производя впечатление того, что тысяча или более свиней от полной неподвижности перешли в безумное бегство. Вся буйная волна животного звука как будто бы направлялась к по-прежнему кружившей и подрагивавшей трубе черного дыма, поднимавшейся от пола до потолка по периметру фиолетового и синего кругов.
Звуки вдруг смолкли, и я увидел, как из середины моего защитного круга поднимается нечто. Поднимается упорно и неторопливо… бледное и огромное, разрывавшее колыхавшуюся и кружившую облачную трубу… чудовищное и мерзкое рыло, восставшее из неисповедимой бездны… Оно поднималось все выше и выше, делалось подобием отвратительного холма. За поредевшей облачной завесой я увидел один маленький глаз… с тех пор я не могу посмотреть на глаз обыкновенной свиньи, не вспомнив этого ощущения. Глаза той Свиньи пылали пламенем ада, и злобное знание сверкало из их глубин.
И тут внезапно мной овладел жуткий ужас, ибо я заметил начало того конца, которого страшился все это время… за медленным кружением облачной завесы фиолетовый круг оторвался от пола. Его зацепило и подняло чудовищное рыло.
Напрягая зрение, пытаясь разглядеть совершавшееся внутри колыхавшейся облачной трубы, я увидал, что фиолетовый круг тает, и ручейки фиолетового огня стекают по обе стороны бледного рыла. И когда он расплавился до конца, атмосфера в комнате преобразилась. Черная труба вспыхнула тусклым и мрачным багрянцем, густой красный свет наполнил все помещение.
Изменение это было похоже на то, как если бы я смотрел через цветное стекло на какой-то источник света и стекло это вдруг вырвали из моей руки. Однако чувства донесли до меня еще одну перемену. Жуть, появившаяся в комнате, оказалась совсем рядом с моей душой. Понимаете ли вы это? До этого мгновения она просто угнетала меня — так, как перспектива смерти смущает дух в один из холодных и мрачных дней. Но теперь присутствие этой жути превратилось в непосредственную угрозу, я воистину ощущал приближение мерзости. Это было жутко, жутко и непереносимо.
И тут Бейнс зашевелился. Впервые с того момента, как он уснул, оцепенение оставило его, и, перекатившись на живот, он по-звериному встал на четвереньки, а потом рванулся с места через голубой круг прямо к твари, находившейся внутри моей защиты.
Вскрикнув, я дернулся, чтобы остановить его, однако цели этой достиг не мой голос. Это сделал голубой круг. Бейнс отлетел от него, словно отброшенный какой-то невидимой рукой. По-свиному подняв кверху голову, он взвизгнул как поросенок и припустил внутри голубого круга, обегая его раз за разом. Дважды пытался он проникнуть сквозь круг к жути, ожидавшей его за колышущейся дымной стеной. И каждый раз его отбрасывало, и каждый раз он разражался свиным визгом, и гулявшие по комнате отголоски его воплей превращались в доносящиеся из великого далека.
К этому времени я был уже вполне уверен, что Бейнс и в самом деле пересек ту черту, за которой не бывает возврата, и понимание этого родило в моей душе новый, незнакомый с надеждой ужас и жалость к моему клиенту, а также жестокий страх за себя самого. Я знал, что в таком случае рядом со мной находится не Бейнс, а чудовище и что ради собственной безопасности мне следует выставить его за пределы голубого круга.
Прекратив свою безустанную беготню по кругу, он лежал теперь на боку, то и дело хрюкая самым отвратительным образом. А когда медленно кружащие облака чуть проредились, я вновь с достаточной ясностью увидел мертвенно бледную харю с некоторой отчетливостью. Она все еще поднималась, но медленно, очень медленно, и во мне опять возникла надежда на то, что защита окажется способной задержать ее. Я увидел, что жуть эта смотрит на Бейнса, и в этот же миг спас свою жизнь и душу, поглядев вниз. Там, возле моих ног, на полу лежала похожая на человека тварь, тянувшая ко мне руки, чтобы ухватить за лодыжки. Еще секунда — и я вылетел бы наружу из круга. Понимаете, что случилось бы со мной в таком случае?
Времени на колебания не оставалось. Прыгнув с места, я навалился коленями на Бейнса. После недолгого сопротивления он сдался; но я снял с себя подтяжки и завязал ими его руки за спиной. Само прикосновение вселяло в меня отвращение, как если бы я прикасался не к человеку, а к чудовищу.
Закончив это дело, я заметил, что красное свечение в комнате существенно сгустилось и в ней стало темнее. После разрушения фиолетового круга в комнате стало существенно темнее, но в сгущавшейся в ней тьме угадывалось куда более жуткое качество. Казалось, что в атмосферу комнаты проникло нечто… какая-то разновидность чистейшего мрака, и вопреки свету голубого кольца, и отблескам синего, спрятанного внутри облачной трубы, красного было больше, чем чего-то еще.
Напротив меня огромное, скрытое облаком чудовище казалось неподвижным внутри синего круга. В любой момент я мог видеть его смутные очертания, а там, где облачный круг редел, я отчетливо различал мерзостную увенчанную рылом груду, светящуюся мертвенным, бледным светом, обращенную ко мне одним гаргантюанским боком, возле основания которой из щели сверкал белком единственный глаз.
Наконец посреди мрачного ржавого тумана, я увидел то, что убило во мне надежду и повергло в жуткое отчаяние; ибо синий круг, последний барьер моей обороны, медленно пополз в воздух, поднимаясь вместе со Свиньей. Я видел, как жуткое рыло постепенно выпирало вверх из облака… медленно, медленно ползло оно, поднимая вместе с собой синий круг. Охваченный легшим на комнату мертвым безмолвием, я странным образом ощутил, что притихла и насторожилась вся вечность, словно бы некие силы ощутили тот ужас, который привлек я в мир… И тогда я понял, что к нам приближается кто-то… кто-то нисходящий из неведомого далека. Я ощущал это какой-то скрытой от меня самого и неведомой частью собственного мозга.
Понимаете? С небесных высот спускался к нам свет. Я словно бы слухом улавливал его движение. На полу возле меня бесформенной и неподвижной грудкой съежилось тело Бейнса. За трепещущей облачной вуалью проступала громадная, светящаяся собственным светом и увенчанная рылом бледная груда… адское чудище, отвратительное, смертоносное и неизмеримо опасное посреди кровавой атмосферы комнаты.
Нечто сказало мне, что оно предпринимает последнюю попытку, стараясь предупредить приближающуюся к нам помощь. Синий круг находился уже в нескольких дюймах от пола, и я ожидал, что он вот-вот рассыплется ручейками синего огня, стекающими по обе стороны бледного рыла. Он вдруг с заметной скоростью пополз вверх. Чудовище побеждало.
Снаружи, в дальних просторах непрерывно зарокотал гром. Посланец высот торопился однако он просто не мог успеть. Из негромкого бормотанья гром превратился в ровную волну звука… Сила ее нарастала, становилась все громче, однако синий круг, сверкавший в залитой кровавым багрянцем комнате, уже на фут оторвался от пола. Я как будто бы заметил первую струйку индигового огня… последний круг моей обороны начинал плавиться…
И в этот самый миг доносившийся из небесного пространства гром приближения вестника, который мой разум слышал настолько отчетливо, превратился в сокрушительный, сотрясающий рев скорости, заставившей комнату затрепетать и завибрировать. Вспышка чудесного голубого пламени на мгновение вспорола вращающуюся трубу от верхушки до основания, и на один короткий миг я увидел Свинью во всей ее чудовищной сути — жестокой, мерзкой и вселяющей ужас.
Тут стенки трубы вновь сомкнулись, скрывая тварь от меня, и вращающуюся стену вдруг прикрыл купол, сотканный из тихого голубого света… цвета, присущего самому Богу! Облако сгинуло, словно его и не было, и от пола до потолка в потрясающем душу величии, напоминавшем о Сущем, встал купол голубого огня, перехваченный на равных расстояниях тремя кольцами зеленого света. Не было ни движения, ни звука, не было и мерцаний, однако я не мог ничего разглядеть в этом свете: ибо взирать в него было все равно, что глядеть в небеса. Однако я ощущал, что к нам на помощь явилась одна из тех всевластных сил, которые правят вращением высших сфер, ибо сотканный из голубизны купол, перехваченный тремя лентами тихого зеленого пламени, несомненно являлся внешним, видимым знаком великой охраняющей силы.
Минут десять стоял я в полном молчании в голубом круге, наблюдая за происходящим. Минуту за минутой отступал багрянец, и комната наполнялась светом. И по мере того, как становилось светлее, тело Бейнса также проявлялось из бесформенной тени, являя деталь за деталью, пока я не увидел подтяжки, которыми стянул его запястья.
И вдруг он чуть пошевелился и слабым, но абсолютно нормальным голосом произнес:
— Боже мой, это случилось опять! Боже мой! Я снова видел этот кошмар!
Я торопливо нагнулся к нему, развязал руки, помог повернуться и сесть. Бейнс в расстройстве схватил мою руку обеими руками.
— В итоге я снова уснул, — сказал он. — И опять побывал внизу. Боже мой! На сей раз я едва не попался. Я оказался в том жутком месте, за углом находилось нечто страшное, и мне не позволяли вернуться. Я сражался с ним, сражался века и века. Я ощущал, что схожу с ума. Схожу с ума! Я едва не попал в ад. Я слышал, как вы зовете меня обратно с какой-то жуткой высоты. Ваш голос гулял по этим желтым коридорам. Да-да, желтым. Я знаю это. И я пытался вернуться, но не мог этого сделать.
— Вы видели меня? — спросил я, когда он, задохнувшись от волнения, умолк.
— Нет, — ответил Бейнс, припадая головой к моему плечу. — Уверяю вас: на сей раз я едва не попался. Теперь я не осмелюсь заснуть до конца своих дней. Почему вы не разбудили меня?
— Разбудил, — ответил я. — И большую часть времени держал вас на руках. Вы смотрели в мои глаза так, словно знали, что я нахожусь рядом.
— Действительно, — сказал он. — Теперь я помню это; но мне казалось, что вы находитесь наверху жуткой дыры во многих милях от меня, а эти жуткие твари хрюкали, визжали, выли и пытались поймать меня и оставить там внизу. Но я не видел ничего, кроме желтых стен этих коридоров. И всегда за ближайшим углом пряталось нечто страшное.
— Ну, во всяком случае, теперь вы находитесь в безопасности, — проговорил я. — И даю вам полную гарантию того, что в будущем вам не о чем будет беспокоиться.
В комнате стало совсем темно, если не считать света, исходящего от голубого круга. Купол исчез, пропала и кружащая цилиндрическая стена тумана, сгинула Свинья, и свет в синем круге погас. Атмосфера в комнате также сделалась нормальной и мирной, что я доказал, повернув ближайший к себе выключатель, чтобы ослабить защитную силу голубого круга и получить возможность «ощутить» внешние напряжения. Потом я повернулся к Бейнсу.
— Пойдемте, — сказал я. — Пойдемте отсюда, вам надо поесть и отдохнуть.
Но Бейнс уже спал, как усталый ребенок, опустив голову на ладонь.
— Бедняга! — проговорил я и взял его на руки. — Бедняга!
Перейдя к главному пульту, я снял ток с защитных контуров четырех стен и двери, а потом вынес Бейнса в нашу милую и обыденную повседневность. Было чудесно выйти целым и невредимым из этой комнаты ужасов, и еще более чудесно было видеть напротив распахнутую дверь моей собственной спальни, за которой виднелась мягкая, застеленная постель… такая обыкновенная, такая знакомая. Вы, конечно, понимаете меня, друзья.
Я отнес Бейнса в комнату, уложил на кушетку и только потом осознал, насколько досталось мне самому: потянувшись за бутылкой, чтобы налить себе, я выронил ее, и мне пришлось откупоривать новую.
После этого я налил проснувшемуся Бейнсу и велел ему лечь в постель.
— А теперь пристально посмотрите мне в глаза. Вы слышите меня? Сейчас вы уснете крепко и спокойно, а если что-то обеспокоит вас, вспомните мой приказ и проснетесь. Итак, спать… спать… спать!
Я сделал над его глазами с полдюжины пассов, и он снова уснул. Теперь я знал, что в случае опасности он поступит так, как надо, и проснется. Я намеревался теперь приступить к лечению, соединявшему гипнотическое внушение с сеансами токов у доктора Уиттона.
Ту ночь я спал на кушетке, а когда утром отправился проведать Бейнса, оказалось, что он еще спит, посему, оставив его досматривать сладкие сны, я отправился в свой экспериментальный зал, обследовать обстановку. Меня ожидала удивительная картина.
Как вы можете себе представить, внутрь комнаты я входил с весьма смешанными чувствами. Было довольно странно стоять посреди нее и в синем свете особым образом обработанных окон видеть еще светившийся на прежнем месте голубой круг, а за ним мою световую защиту, все круги которой погасли, в центре — стол на стеклянных ножках, считанные часы назад погруженный в чудовищную сущность Свиньи. Скажу вам честно, все пережитое вчера казалось мне жутким и безумным сном. Как вам известно, мне случалось проводить в этой комнате самые разные исследования, однако никогда я не отзывался так близко к катастрофе.
Оставив дверь открытой — закрывать ее у меня еще не хватало духа — я подошел к вакуумным трубкам, послужившим мне защитой. Мне было крайне интересно узнать, что произошло с ней под воздействием такой силы, какой являлась Свинья. Я обнаружил несомненные признаки того, что проявление это, вне сомнения, принадлежало к разряду Сайитья, поскольку фиолетовый круг действительно расплавился, и это не было психической или физической иллюзией. От него остался только кольцевой след, закапанный расплавленным стеклом. Эбонитовое основание испарилось полностью, однако пол и все вокруг осталось неповрежденным. Как вам известно, духи, относящиеся к разряду Сайитья, часто повреждают, уничтожают или используют в своих целях сам материал, применяемый для защиты от них.
Перешагнув через внешний круг и обратив свое внимание к синему, я заметил, что он насквозь проплавился в нескольких местах. Еще доля мгновения — и Свинья получила бы возможность невидимым облаком жути и разрушения распространиться в воздухе нашего мира. И спасение пришло к нам именно в этот, предельный момент. Впрочем, я едва ли сумею передать вам полностью все мысли, которые бродили в моей голове, пока я рассматривал уничтоженный барьер…
Карнакки начал выколачивать трубку, что служит у него верным знаком того, что он закончил свою историю и готов ответить на любые вопросы, которые могут возникнуть у нас.
Тейлор оказался первым.
— Но почему вы не воспользовались Электрическим Пентаклем наряду со своими новыми спектральными кругами? — спросил он.
— Дело в том, — ответил Карнакки, — что Пентакль представляет собой исключительно оборонительное устройство. Я же намеревался иметь возможность на ранней части эксперимента сфокусировать свое воздействие, а потом, в критическое мгновение, изменить комбинацию цветов, чтобы защититься от результата фокусировки. Улавливаете?
— Дело в том, — продолжил он, не заметив понимания в наших глазах, — что внутри Пентакля никакая фокусировка невозможна, он имеет чисто оборонительную природу. Даже если бы я отключил ток от Электрического Пентакля, мне все равно пришлось бы нейтрализовать ту особенную и, вне сомнения, защитную силу, которой обладает его форма и которой было бы достаточно, чтобы размазать фокус.
В той новой исследовательской работе, которой я занят, я пользуюсь фокусировкой, и потому Пентакль находится под запретом. Но я не уверен в том, что это существенно. Нельзя сомневаться в том, что моя новая спектральная защита станет абсолютно непреодолимой, как только я научусь правильно пользоваться ею, однако для этого потребуется какое-то время. Это последнее дело кое-чему научило меня. Я никогда не пробовал соединять зеленый цвет с голубым, однако три зеленых полосы на голубом куполе заставили меня задуматься. Если бы только мне были известны правильные комбинации! Но мне придется их определить. Значение этих сочетаний станет вам понятнее, когда я напомню вам, что в некоторых ограниченных пределах зеленый цвет становится опаснее красного, а уж красный-то является буквально воплощением опасности.
— А скажите нам, Карнакки, — спросил я, — что представляет из себя Свинья? Вы знаете это? Какова природа этого чудовища? Вы и в самом деле видели его или это был какой-то жуткий и немыслимый сон? И откуда вам известно, что она принадлежит к числу чудовищ внешнего мира? И какова разница между ней и той тварью, которую вы видели в деле о Вратах чудовища? И что?..
— Тихо! — усмехнулся Карнакки. — Не все сразу! Я отвечу на все ваши вопросы, однако, скорее всего, не в том порядке, в котором они были заданы. Начнем с того, на самом ли деле я видел Свинью? Должен сказать, что в целом все предметы, которые имеют призрачную природу, мы воспринимаем не глазами, а умственным взором, обыкновенно доносящим до мозга то, что фиксируют наши глаза, но обладающим и более тонкой психической способностью, не всегда развитой до нужного уровня.
Когда мы видим призрачные явления, наш ментальный глаз одновременно доносит до мозга то, что открыто ему, и то, что воспринимает физический глаз. Оба зрения соединяют свои картины таким образом, что нам кажется, будто мы действительно видим плотским оком все то, что открывается мозгу.
Таким образом, мы лишь получаем впечатление того, что видим физическими глазами как материальную, так и нематериальную сторону сверхъестественного явления, ибо обе эти части его воспринимаются и открываются мозгу механизмом, рассчитанным на конкретную цель, и потому обладают равной степенью реальности, то есть равной материальностью. Вы следите за ходом моих рассуждений?
Мы согласно кивнули, и Карнакки продолжил:
— Аналогичным образом, когда нечто угрожает нашему психическому телу, мы обыкновенно воспринимаем эту опасность как грозящую телу физическому, поскольку ощущения и впечатления нашей психики накладываются на телесные, точно таким же образом как накладывается видение психического и телесного ока.
Наши ощущения смешиваются так, что невозможно отличить физическое от психического. Попробую объяснить свою мысль получше. При столкновении с привидением человеку может показаться, что он падает, то есть падает в физическом понимании этого слова; однако на самом деле падать будет его психическая сущность, или душа — зовите, как угодно. Однако мозг усматривает в этом падение вообще. Вы поняли меня?
И, тем не менее, постарайтесь запомнить, что опасность не делается меньше оттого, что падает психическое тело. Я имею в виду то ощущение, которое я испытал, переступая через жерло этой преисподней. Мое физическое тело могло непринужденно перейти через него и ощущало под ногами прочный пол, но психическое тело находилось на грани падения. На самом деле можно сказать, что я в буквальном смысле перенес через жерло свое внутренне тело, удерживая его притяжением своей жизненной силы. Понимаете, для моего психического тела это жерло было столь же реально и вещественно, как какая-нибудь угольная яма для тела физического. И только напряжение жизненной силы не позволило психическому телу выпасть из меня и как ядро провалиться в вечные глубины, повинуясь титаническому притяжению монстра.
Как вы помните, притяжение Свиньи было слишком сильным для моей жизненной силы, и в психическом отношении я уже начинал падение. И сразу же мой мозг ощутил то, что ему пришлось бы воспринять в случае подлинного падения моего физического тела. Это был безумный риск, но, как вам уже известно, мне приходилось идти на него, чтобы добраться до пульта и батарей. Когда я испытывал физическое чувство падения и видел вокруг себя черные туманные стенки жерла, это умственный взор предоставлял мозгу всю информацию. Мое психическое тело на самом деле уже падало и находилось ниже края жерла, но сохраняя контакт со мной. Иными словами мои магнетические тела, физическое и психическое, оставались соединенными. Мое физическое тело по-прежнему прочно стояло на полу комнаты, но если бы я во всякий момент усилием воли не заставлял свое физическое тело держаться, мое психическое тело полностью разорвало бы контакт со мной и как призрачный метеорит кануло бы на дно, повинуясь притяжению Свиньи.
То интересное ощущение, которое я испытал, заставляя себя преодолевать сопротивление среды, являлось не физическим ощущением, в том смысле как мы понимаем это слово, а психическим ощущением моего существа, вынужденного пересечь тот разрыв, который уже сформировался между моим падающим психическим телом, находившимся внутри жерла, и физическим телом, остававшимся на полу в комнате. И этот разрыв наполняла сила, препятствовавшая соединению моей души и тела. Ужасное ощущение. Помните, что мозг мой еще мог смотреть глазами психического тела, хотя оно уже удалилось от меня на приличное расстояние? Необычайное, признаюсь вам, чувство.
Однако продолжим… все призрачные явления крайне разрежены в своем нормальном состоянии. Они становятся физически опасными во всех тех случаях, в которых приобретают концентрацию. Наилучшей иллюстрацией здесь может служить всем знакомое электричество — сила, которую мы чересчур легкомысленно считаем изученной и понятной, потому что дали ей имя и научились использовать, если воспользоваться популярным выражением. Но мы абсолютно ничего не понимаем в нем! Оно по-прежнему остается великой тайной. В своем диффузном обличье электричество представляет нечто воображаемое и не изображенное, однако, обретая концентрацию, оно сулит внезапную смерть. Вы поняли меня?
Воспользуемся, к примеру, этим объяснением в качестве весьма и весьма примитивной иллюстрации сущности Свиньи. Она соответствует одной из тех колоссальных, во много миллионов миль, туманностей, которые лежат во Внешнем круге. И поэтому я называю эти силы Чудовищами Внешних сфер. Что представляют они собой на самом деле, есть огромный вопрос. И мне иногда хотелось бы знать, представляет ли Доджсон, что не на всякий вопрос его существует ответ, — Карнакки усмехнулся. — Однако попробуем это сделать. Эту планету, и предположительно все остальные, конечно, окружают сферы, которые я именую эманационными. Они образованы чрезвычайно легким газом, ну, скажем эфиром. Бедный эфир, ему в свое время крепко досталось!
Возвратимся на мгновение к школьным дням и вспомним, что в какое-то время Земля представляла собой просто сферу, образованную чрезвычайно горячими газами. Эти газы конденсировались в виде минералов и прочих твердых и жидких тел; однако среди них есть и такие, какие до сих пор не подверглись конденсации — например, воздух. Итак, мы имеем земной шар из плотной материи, по которому можно топать в свое удовольствие; и сферу эту окружает облако газов, необходимых для поддержания всей жизни, какой мы ее понимаем… то есть воздух.
Однако эта газовая сфера не является единственной. Как я вынужден был заключить, вокруг нее существуют еще более крупные и разреженные газовые пояса, слой за слоем охватывающие весь наш мир. Они образуют то, что я именую внутренними сферами. Их в свой черед окружает сфера, или пояс, который я за неимением лучшего слова назвал эманационным.
Тот круг, который я называю Внешним, не может находиться менее чем в сотне тысяч миль от Земли, и толщина его, по моей оценке, находится в пределах от пяти до десяти миллионов миль. Я полагаю, хотя и не могу этого доказать, что он вращается не вместе с Землей, а в противоположном направлении, причину чему можно отыскать в теоретическом обосновании конструкции некоторых электрических машин.
У меня есть основания предполагать, что вращение этого внешнего круга время от времени возмущается неизвестными мне причинами, основанными, однако, на чисто физических феноменах. Далее, Внешний круг является психическим по своей сути, однако имеет и физический характер. Чтобы проиллюстрировать это, я вновь обращусь к электричеству и скажу, что так же как электричество оказалось для нас совершенно непохожим на все предыдущие представления о материи, так отличается от них и Психический, или Внешний круг. Тем не менее, он остается физическим по своему происхождению, и в том смысле, как физично электричество, так физичен в своих основах и Внешний, или Психический круг. Для наглядности скажем, что он относится к Внутреннему кругу таким же образом, как сам Внутренний круг к верхним слоям воздуха, и как воздух — каким мы знаем этот газ — к воде, а вода — к твердой материи. Понимаете, к чему я клоню?
Мы закивали, и Карнакки продолжил:
— Ну, а теперь, прямо к тому, к чему я подвожу вас. Я предполагаю, что чудовищные облака в миллионы миль длиной, плавающие в Психическом, или Внешнем кругу, порождены элементами этого круга. Они представляют собой колоссальные психические силы, рожденные элементами этого круга, точно так, как осьминог или акула рождены природой моря или воды, а тигр, как и любая другая физическая сила, рожден на грани земли и воздуха.
Далее, физический человек полностью составлен по природе своей из элементов земли и воздуха, к которым я отношу солнечный свет и воду — и некоторых добавок! Иными словами без земли и воздуха он просто не может существовать! Или, выражая ту же мысль несколько иначе, воздух и земля сами рождают материи его тела и мозга, а потому, возможно, и всю махину интеллекта.
Теперь приложим ту же линию рассуждения к Психическому, или Внешнему кругу, настолько, впрочем, разреженному, что я могу лишь приблизительно приравнять его к нашему пониманию эфира, и, тем не менее, содержащему все необходимое для производства некоторых фаз развития силы и интеллекта. Однако эти элементы пребывают в форме, столь далекой от материи, как эманации запаха далеки от самого запаха. Равным образом способность Внешнего круга производить силу и разум, обнаруживает не больше сходства с животворной способностью земли и воздуха, чем материя его напоминает материю нашей планеты. Надеюсь, выражаюсь понятно.
Итак, мне кажется, что мы пришли к представлению об огромном психическом мире, порожденном миром физическим, лежащим вовне относительно нашей планеты и полностью объемлющим ее, за исключением дверей, о которых я надеюсь рассказать вам в другой вечер. Этот колоссальный психический мир Внешнего круга рождает, если я могу воспользоваться этим термином, собственные психические разумы и силы, чудовищные по своей сути и благие, точно так же как этот мир рождает свои физические силы — людей, животных, насекомых и так далее, благих и злых.
Чудовищные сущности Внешнего круга настроены враждебно по отношению ко всему, что мы, люди, считаем благом, точно так же как акула или тигр враждебны в физической области ко всему, что желательно людям. Они хищны по природе — так как хищна всякая позитивная сила. Их желания в отношении нас несравненно более жутки для наших умов, чем показалось бы овце наше вожделение к ее плоти, будь она чуточку разумной. Они грабят и разрушают, чтобы удовлетворить свою похоть и голод, точно таким же образом как удовлетворяют эти свои потребности все прочие формы бытия. И желания этих монстров в основном, если не всегда, направлены на психическую сущность человека.
Вот собственно и все, что я могу сказать вам сегодня. Однажды я соберусь и расскажу вам о великой загадке Психических дверей. А пока, удовлетворил ли я ваше любопытство, Доджсон… хотя бы отчасти?
— И да, и нет, — ответил я. — Вы положили первый кирпич, однако у меня осталось еще десять тысяч вопросов, ответы на которые мне хотелось бы знать.
Карнакки поднялся.
— Вон отсюда! — любезным тоном произнес он привычную формулу. — Убирайтесь! Я хочу спать.
И, по очереди распрощавшись с ним рукопожатием, мы вышли на тихую набережную.

Дело торговца редкостями

Пароход «Иоланта», 
29 октября 
Сегодня встретил на берегу — во Фриско — странного такого клиента. Собственно, покупателем был я, а он, на самом деле, торговал в лавке — одной из тех каким-то образом прибившихся к самому берегу китайских лавчонок, где торгуют всякими редкостями.
Судя по внешности, он был наполовину китайцем, на четверть негром, оставшуюся же четверть определить было трудно. Однако при всем этом говорил он на вполне пристойном английском.
— Отплываете в Англию, кэп? — спросил он.
— В самый Лондон-таун, парень, — ответил я. — Но тебя взять не смогу. Мы не берем пассажиров. Попробуй пройти подальше. Там впереди стоит пассажирский пакетбот, узнаешь по размалеванной трубе.
— Так мне и не надо на борт, — пояснил он и, сделав ко мне шаг, заговорил потише, коротко поглядев перед этим направо и налево, хотя в лавке и так никого не было.
— Хочу отослать домой ящик, кэп… большой длинный ящик. Как раз в ваш рост, кэп, — проговорил он едва ли не шепотом. — Сколько возьмете с меня за перевозку? Можно будет прислать его вечером, после наступления темноты?
— И кого же ты отправил на тот свет? — сказал я, поднося спичку к сигарете. — Лично я на твоем месте сплавал бы в залив и положил в мешок хороший тяжелый камень. Упокоение мертвых тел не по моей части.
Смугло-желтая физиономия моего собеседника на мгновение посерела, а в глазах его промелькнул неподдельный ужас, сменившийся, однако, некоторым пониманием, и он кисловато улыбнулся.
— Шутите, кэп, — проговорил он. — Моя не убивать никого. В ящике находится мумия, которую мне нужно доставить в Лондон.
Однако, отпуская невинную шутку о покойнике, я видел выражение на его лице, и оно выдавало несомненный испуг. Потом, почему не отправить этот ящик с мумией обыкновенным путем; и почему ему так надо доставить ее на борт уже в темноте? Короче говоря, вопросы у меня уже были. И слишком много!
Подойдя к двери, китаец выглянул наружу, посмотрев в обе стороны улицы, а потом вернулся к внутренней двери, за которой, как можно было предположить, располагалось его жилье. Заглянув и туда, он аккуратно закрыл дверь, а потом обошел все прилавки, нырнув под каждый из них. Выйдя из-за прилавков, он раз или два быстро прошелся вдоль лавки, поглядывая на меня абсолютно искренними глазами. Я видел, что лоб его покрыт потом, а руки, теребившие застежки длинного одеяния, трясутся. Мне стало жаль его.
— Итак, сын мой, — сказал я наконец, — в чем дело? Похоже, что тебе нужно как следует выговориться. Если хочешь, можешь вывалить все на меня; помощи не обещаю, однако язык останется на замке.
— Кэп, сэр, — начал он, и умолк, не имея силы продолжить. Вновь отправившись к двери лавки, он выглянул наружу; потом подошел к внутренней двери и осторожно приоткрыл ее. Заглянув внутрь, он закрыл ее столь же аккуратным движением, повернулся и направился уже прямо ко мне. Понятно было, что он наконец принял решение. Приблизившись ко мне, он прикоснулся к амулету, который я ношу на цепочке. — Вот это, кэп! — сказал он. — И я тоже! — Отогнув лацкан своего пальто, он показал мне точно такой же.
— Его можно купить где угодно — за пару долларов, — проговорил я, посмотрев прямо в его глаза. И выслушивая эти слова, он ответил на сделанный мной знак.
— Брат, — сказал он, отвечая на мой второй знак. — Великоблаг Бог, пославший тебя во время горести моей.
— Брат, — обратился я к нему с той же искренностью, с которой говорил бы с собственным братом, — докажем же милость его.
Оснований для сомнений более не оставалось. Этот незнакомец, помесь китайца с негром и еще невесть с кем, являлся членом того же самого братства, к которому принадлежу и я сам. А название этого братства известно только тем, кто принадлежит к нему.
— А теперь, — сказал я и поощрительно улыбнулся — рассказывай свою историю, и если это не нарушит приличий, можешь положиться на меня.
Тут он просто-напросто сломался и зарыдал, уткнувшись носом в широкий рукав.
— Брат мой, кэп, — проговорил он наконец, — ты берешь этот ящик и я, не сходя с места, плачу тебе тыщу долларов.
— Нет, — ответил я. — Сперва рассказывай. Если это убийство, я не смогу помочь тебе, пока ты не найдешь оправдывающих тебя обстоятельств… ибо, если ты убивал, то более не имеешь права обращаться ко мне как к брату.
— Я не делал убийства, брат мой кэп, — проговорил он. — Я расскажу тебе все. И ты тогда возьмешь этот ящик за тыщу долларов?
— Если ты чист в этом деле, при нужде я отвезу этот ящик в пекло и обратно, и об оплате не будет идти никакой речи. А теперь слушаю.
Он поманил меня к себе, за прилавок. Там стоял длинный, крепко сколоченный ящик, с подвешенной на петлях крышкой. Откинув крючок, он поднял крышку.
— Мумия! — воскликнул я, поскольку именно мумия в длинном раскрашенном футляре и находилась перед моими глазами… кстати, весьма рослая мумия невесть какого пола.
— Мой сын, брат кэп, — проговорил китаец.
— Что?
— Он это, — продолжил китаец.
— Что! Как это? — спросил я, не отрывая глаз от предмета.
Китаец кивнул и встревоженными глазами обвел лавку.
— Он мертв? — спросил я. — И забальзамирован?
— Нет, брат кэп, — сказал лавочник. — Коробка с мумией пустой. А сын мой под ней… прячется. Он спит, потому что я дал ему много опиум. Я переправлю его тебе сегодня ночью. Сперва расскажу, почему… Я принадлежу к числу Безымянных, как мы называем себя. Такое есть братство, и это братство жил уже две тысяча лет. Я вхожу еще в два других братства; в Китае я не последний человек по происхождению и связям. Но история эта связана только с братством Безымянных. Сына моя малость буйная. Она пьет англичанский спирит и приходит домой пьяная, а там трое Безымянных обсуждают со мной тайные вещи; а она пьяная и ничего не замечает. Пришла себе, села и ржет. Номер семь, президент, то есть, приказывает ему выйти, а она делает президент козью морду… президент приходит в великий гнев, но сдерживает его; потому что в братстве я старый, а юнец — мой сын и не знает братства.
Президент снова приказывает моя сына выйти; и сына моя в скверне своего великого пьянства… — Тут собеседник нагнулся и в буквальном смысле этого слова прошептал страшную подробность мне на ухо —…так вот, сына моя, дергает президента за косу, а коса накладной, чего я раньше не знал, и коса остается в руке моя сына, и президент оказывается перед нами как голый.
Президент хочет немедленно убить моя сына, однако я говорю с ним великую речь и убеждаю, и он соглашается, чтобы юнец сперва протрезвел, а потом был предан суду Второй Шестидесятки братства Безымянных, живущего две тысячи лет.
Это было вчера, а когда они ушли, я отправил моя сына отсыпаться и приготовил для нее коробку из-под мумии, а когда она протрезвела, рассказал все, и сына моя едва не умерла от великого страха; потому что они вырвут из груди его сердце и повесят в золотом шаре над дверью нашего зала собраний как напоминание о столь великом оскорблении президента братства, старше которого нет во всем Китае.
Тогда я говорю моя сына, что приготовил для него бегство. Я даю ему питье… много опиум и кладу в футляр из-под мумии.
Это случилось за день до вчера. Ночью они пришли за моя сына; но я сказал им, что его нету здесь. Что снова ушла пить. Они говорят, я прячу его. И если найдут, где я прячу его, они выпотрошат меня как лживого брата. Я говорю, что не прячу его. Я говорю, пусть обыщут весь дом. Они ищут в дом, но не в футляре от мумии, потому что мумия уже давно стоит у меня в лавке, но я жгу мумию, когда готовлю футляр для своего сына, а мумия стоит пять тыщ долларов. Но мне не жалко, чтобы спасти сына.
Они посылают братьев обыскать все питейные заведения во Фриско. У них есть сто и двести человек, чтобы найти моего сына, который был груб с президентом Безымянных, которые живут две тыщи лет. Однако они его не находят.
Тогда они ставят брата внутри моего дома, чтобы следил внутри него, и брата снаружи, на улице… как теперь мне спасти жизнь моего сына?
И тут входишь ты, брат кэп, и я вижу знак на твоем сюртуке, и ты ангиличанин, и я набираюсь отваги рассказать тебе эту историю. Теперь ты знаешь все.
— Великий Боже! — промолвил я. — Я слышал о Безымянных, только не надо говорить мне, что они станут убивать парня только за то, что он дернул за свинячий хвост старого бестию-президента?
— Шшш! Брат кэп! — Побелев от страха, китаец посмотрел сперва на дверь за спиной, а потом на входную дверь. — Не говори так, кэп. Теперь иди. Я не хочу, чтобы меня видели за разговором с тобой. Я пришлю тебе ящик ночью, когда станет темно.
— Уйду, когда выясню еще пару вопросов, брат. — Я прошел через лавку, приоткрыл внутреннюю дверь и заглянул в нее. Нужно было проверить эту любопытную историю, казавшуюся совершенно невероятной моему, устроенному по западному образцу уму, хотя я полагал, что каждое ее слово вполне может оказаться верным.
Ну, то, что я там увидел, вполне удовлетворило меня. На циновке, подогнув под себя ноги, сидел самый рослый китаец из всех, кого мне приводилось встречать, а на коленях его покоился самый длинный и отвратительный с вида нож из всех, которые мне доводилось видеть до и после этого случая.
Я прикрыл дверь еще более осторожно, чем открывал ее; а когда обернулся к моему новому другу, обнаружил, что лицо его превратилось в серую маску, и он не мог выдавить из себя даже слова в течение целой минуты.
— Все в порядке, брат, — проговорил я, — он не увидел меня. Мне нужно было получить какое-то доказательство подлинности твоей истории, прежде чем встревать в нее. Теперь я тебе верю, верю вполне; только трудно понять, что здесь есть живой дьявол, и чертовщина эта происходит всего в двадцати фатомах от моего судна.
— Так… так ты возьмешь его, брат кэп, ты обещаешь мне? — Он сумел наконец взять себя в руки, заботясь о своем сыне.
— Да, — пообещал я, — только не надо нести его на корабль сегодня ночью. Если верно то, что ты сказал, они разберутся в ситуации в полмгновения; и тогда будет слишком поздно… останется только похоронить его. Предоставь все дело мне, я придумаю, что надо сделать. Я пришлю к тебе моего второго помощника, чтобы он купил у тебя одну из этих занятных бамбуковых палок. Он передаст тебе записку, в которой будет сказано, что ты должен делать. Ты читаешь по-английски?
Он кивнул и указал на открытую входную дверь, в то же время с нескрываемым ужасом оглядываясь через плечо на закрытую внутреннюю дверь, ручка которой поворачивалась медленно и бесшумно; словом, я почел за лучшее немедленно выйти наружу, чтобы, если у чертова китаезы за дверью вдруг разыграются подозрения, он не мог узнать меня в лицо, что только увеличило бы мои трудности.

Позже, в тот же самый день 
Корабль мой стоит почти напротив лавки того китайца. По прямой — ярдов восемьдесят; но посередине проложены рельсы для пыхтящего паровичка… удивительно, как это они здесь прокладывают железную дорогу прямо по улице!
Вернувшись на борт, я отправился прямо в рубку, на мостик, и извлек из ящика отличный бинокль, который получил от министерства торговли за участие в мелкой, но опасной передряге, в которую меня однажды случайно занесло. И скажу я, что это добрый бинокль, и лучшего даже за шестнадцать гиней не купить. Во всяком случае, он показал мне все, что было нужно, поскольку я включил пару портовых огней на обращенной к берегу стороне штурманской рубки, и еще на корме и на носу, и приглядывал за этой лавкой весь чертов день до самого вечера, то есть с двух до восьми.
Стоя внутри рубки, я мог незамеченным рассматривать все, что меня интересовало, и вот какие результаты принесла мне моя дневная работа.
Во-первых, над дверью моего новообретенного брата сомнительной национальности было начертано имя мистер Хуал Миггет. Во-вторых, мистер Хуал Миггет явным образом не подозревал обо всех масштабах слежки за его заведением.
У меня не оставалось никаких сомнений в том, что знаменитое братство Безымянных испытывало явное недоверие к намерениям мистера Хуал Миггета, ибо представители его высыпали на причал целой ратью. С помощью бинокля я насчитал поболее дюжины китаез, бездельничавших неподалеку, сидя, стоя и расхаживая неторопливой, обыкновенной для этого племени походкой, то и дело встречавшихся друг с другом и тут же расходившихся. На причале поблизости можно было видеть сразу два частных автомобиля с китайцами за баранкой (тут я понял, что в деле этом замешаны богатые люди).
Я легко определил, что сборище это занято наблюдением, поскольку китайцы не оставляли улицы, а также время от времени некоторые из них обменивались какими-то непонятными знаками. За всем этим угадывалась какая-то цель.
В пять часов я прозвонил стюарду, чтобы он принес мне наверх чай, и перекусил в штурманской рубке, не оставляя своего наблюдательного поста.
К половине седьмого начало смеркаться, и я заметил, что количество китайцев на улице увеличилось… теперь на ней можно было видеть уже три открытых автомобиля, управлявшихся китайцами.
Тем не менее, я не мог объяснить подобную суету оскорблением, нанесенным накладной косичке президента; впрочем, пришлось напомнить себе о том, что китайцы могут воспринимать случившееся совершенно иначе.
Электричество включили в семь часов вечера, и на улице сделалось вполне светло, хотя и теней тоже хватало, и в каждой тени, как мне казалось, таился китаец.
Не много же будет шансов выкатить тележку с этим ящиком из лавки и погрузить ее на корабль, отметил я про себя. Китаец, должно быть, свихнулся от страха… исполнить его намерение просто не представлялось возможным. Не стоит сомневаться в том, что эти люди будут ждать здесь всю ночь, всю неделю, следующую неделю и так далее, пока не добьются своей цели.
Без четверти восемь я отправил второго помощника на берег с запиской для Хуала Миггета. Я сообщал китайцу, что если он хотя бы ненадолго выглянет на улицу, то тут же заметит с круглую дюжину Безымянных дьяволов, караулящих его дом; и что если он желает поскорее похоронить сына, для этого достаточно только вынести его из дома в футляре из-под мумии! Если же он действительно хочет сохранить жизнь этого цирюльника-любителя, то должен устроить его поудобнее в лавке, при необходимости накачать наркотиками и дождаться моего появления утром, когда я приду и предложу ему план, согласно которому можно будет безопасно доставить молодого человека на борт.
Я дал второму помощнику соответствующие наставления, чтобы он чего не напортил. Я велел ему сперва отправиться в город и зайти в лавчонку на обратном пути. Передать записку, купить сувенирную трость, немедленно выйти, после чего на час или два отправиться в мюзик-холл и только потом вернуться на корабль… я не хотел, чтобы эта толпа уличных китаез связала меня с лавкой на той стороне улицы, как сказал бы мясник.

30 октября 
Ночью я опять следил за улицей с девяти часов вечера до часа ночи; и все китайцы были на месте… они либо расхаживали, либо стояли где-то неподалеку. Время от времени подъезжал автомобиль и останавливался на какое-то время на углу соседнего квартала, откуда прекрасно была видна лавка Хуала Миггета.
Второй помощник вернулся на борт незадолго до того, как я спустился вниз. Я видел, как он входил в лавку и оставил ее в начале десятого, и с помощью бинокля заметил парочку китайцев, пристроившихся к нему на улице за спиной, после того, как он вышел из магазинчика редкостей; однако в итоге они все-таки отстали, убедившись в том, что видят обыкновенного покупателя.
Я спросил у второго помощника, видел ли он кого-нибудь в лавке, когда передавал записку. Он ответил отрицанием, однако добавил, что, когда покупал трость, в двери позади прилавка вдруг появилась рожа самого рослого из всех китайцев на свете, упорно рассматривавшего моего подчиненного в течение, должно быть, целой минуты.
— Я уже подумал, было, что у него не все дома! — сказал мне второй помощник. — Будь он хоть чуть пониже ростом, я бы спросил, какого дьявола ему надо. Однако колосс этот был настолько громаден, что я постарался промолчать. Как, по-вашему, это тот самый парень, который сидел в задней гостиной с ножом на коленях?
— Не удивлюсь, если так, — ответил я.
— Именно об этом я и подумал, — ответил второй. — На вашем месте, сэр, я бы не стал соваться в это дело. Эти китайские черти, все как один убийцы! Им ничего не стоит перерезать горло человеку!
— Полностью согласен с твоим пониманием этого народа, — сказал я. — Но я справлюсь с этими трудностями.
Позже, днем, я отправился в город, где сделал парочку дел; а потом завернул в костюмерную Джелла, где меня чуточку расписали гримом, а кроме того, наделили соответствующей физиономии одеждой. В подобных делах я стараюсь соблюдать максимальное правдоподобие.
Входил внутрь я таким, как обыкновенно, — со светлыми волосами и бородой, но не рыжий. Рыжим меня непредубежденный человек не назовет. Брови мои чуть посветлее, кожа белая, с красным оттенком. Одет я был в саржевый мундир с пуговицами и фуражку. Вышел я с черной бородой, усами и бровями, выкрашенными, конечно, смываемой краской. Кожа моя сделалась коричневее, а на мне появился костюм в клеточку, шахматную в истинном смысле этого слова этого слова, складной цилиндр, и гетры на башмаках. Словом, я сделался воплощением американского представления об определенной разновидности английского туриста. Господи, помоги ей. Она нуждается в этом.
Завернув в книжный магазин, я приобрел путеводитель по Фриско — из числа тех глянцевых складных книжек, разворачивающихся в целый фатом и усыпанных фотографиями Телеграфного холма, прибрежной полосы, паромов, видов на залив и Окленд, не забывая даже о глинистых равнинах по ту сторону залива, возле которых в прежние времена дюжинами отстаивались клипера, выжидавшие поднятия цен на зерно.
Ну, а после этого, я направился прямо к воде, держа путеводитель в руках и то и дело заглядывая в него — прямо как какой-нибудь там пятилетка.
И в итоге я оказался возле лавки моего китайца и принялся рассматривать лаковые шкатулки, бамбуковые трости, амулеты… изготовленные в Бирмингеме восхитительные вариации на тему некоторых языческих богов, производившие на меня неизгладимое впечатление. Во всяком случае, надеюсь, что со стороны казалось именно так. Скажу по секрету, я действительно веселился, поскольку познания мои, скажем так — в богологии — достаточны для того, чтобы подметить фантастические искажения, которые рождает невежество, каждый день обрушивающее их на головы невежд. Там были боги, каждая черта которых могла рассказать свою повесть, или сделать человеку, отчасти сведущему тайный и зачастую непристойный намек; однако линии и очертания их были для понимающих глаз бессмысленными и перепутанными, похожими на те каракули, которые оставила бы рука невежественного негра, попытайся он воспроизвести написанное по-английски письмо. Тем не менее, подделкой было отнюдь не все.
Итак, я смотрел на богов; и записываю это потому, что в процессе этого меня осенило первое сколько-нибудь ясное представление о том, как можно разрешить некую фазу той ситуации, в которой оказался Хуал Миггет.
Я вошел в лавку, и Хуал Миггет вышел навстречу, чтобы обслужить меня. Лицо его казалось мрачным и желчным, явно указывавшим на то, что выдержке его приходит конец.
— Мне хотелось бы взглянуть на некоторых божков из витрины, — проговорил я, стараясь произносить слова более высоким голосом. — Подобные вещицы всегда интересовали меня.
Полукровка, не говоря ни слова, подошел к окну и отодвинул стеклянную перегородку. Я мог видеть, что он, хотя бы на время утратил всю повадку торговца, превратившись в некое подобие живого автомата.
Сдвигая стекло, он сделал широкий жест рукой, приглашая меня взглянуть на божков и сделать свой выбор. Он казался оглушенным своей ситуацией, слишком усталым и унылым, чтобы прибегнуть к любой из практикующихся торговцами уловок.
Последовав предложению, я взял первого из божков, потом другого, с любопытством рассматривая бирмингемскую работу. Наконец в руки мне попал бронзовый Козлобог, заинтересовавший меня с самого начала. Фигурка редкая и должна чего-то да стоить. Я бросил взгляд на Хуала Миггета, однако он даже не смотрел на меня. Он прислушивался к чему-то, с испуганным, полным отчаяния выражением на плоском лице. Наконец, пробормотав какие-то извинения, он пересек лавку и вернулся за прилавок.
Я понял, что он услышал или вообразил, что услышал, какой-нибудь звук, донесшийся из футляра для мумии, в котором находился его сын.
Пока он отсутствовал, я начал рассматривать загогулины, то есть линии, на фигурке Козлобога. Они сообщили мне множество крайне интересных и абсолютно не пригодных для печати фактов, способных показаться отвратительными даже наиболее сдержанному, современному и уравновешенному человеку.
Обследуя линии, окружавшие основание фигуры, я заметил старинный потайной знак «открой», чередой двойных уменьшающихся кружков уводящий глаз к потайным защелкам. Я решил, что обследовать стоит мосол человеческой лодыжки нал ногой Козла, и многозначительно повернутый внутрь большой палец третьей руки. Нажав на выступающую кость лодыжки, потянув за палец, сперва к себе, потом от меня, я добился того, что дно фигуры упало в мою руку, открыв внутри бога отверстие, достаточное для того, чтобы вместить мою голову; поскольку идол был почти трех футов в высоту и двух в ширину.
В полости ничего не оказалось, и я вернул «крышку» на место, причем, ложась в выемку, она дважды негромко щелкнула.
Когда я завершил свое исследование, Хуал Миггет вновь появился из-за прилавка, уже с менее озабоченным видом. Он направился прямо ко мне, и я сделал рукой некий знак, после чего он остановился и слегка вздрогнул, охваченный волнением и сомнением. А потом ответил на знак.
— Брат, — негромко проговорил я своим естественным тоном и сделал следующий знак. И он тут же узнал меня.
Я не стал ничего говорить ему о тайнике, устроенном внутри Козлобога. Если Хуал Миггет не знал своего дела достаточно хорошо, чтобы уметь читать завитки, учить его этому не входило в мои интересы. Я продолжал вертеть в руках божка, как бы разглядывая его, и все это время говорил, рассказывая ему свой план.
— Сегодня, — сказал я, — ты дашь своему сыну совсем немного опиума. Утром я приду сюда под руку с леди. Мы с ней займемся осмотром твоих редкостей. Потом она снимет платье, шляпку и вуаль. Под платьем у нее, или точнее у него, потому что это будет мужчина, будет костюм твоего сына, который ты должен передать мне сейчас. Когда все будет готово, мы поднимем шум в лавке, чтобы выманить наружу того рослого китайца с ножом, который караулит в твоей комнате. Но прежде, чем ему представится возможность схватить этого человека, которого он примет за твоего сына, тот, будучи спортсменом, быстро выбежит из твоей лавки, и бросится прямо к воде, где его будет ждать спортивная лодка с заведенным мотором. Рослый, естественно, увяжется за ним, как и все прочие наблюдатели с улицы. Мой человек переплывет через залив в Окленд и, если ничего не случится, окажется там много раньше, чем кто-нибудь из преследователей сумеет найти другой катер.
Ну а мы тем временем извлечем твоего сына из футляра для мумии, тут же, за прилавком переоденем его в женское платье, а голову прикроем шляпкой и вуалью. Я под руку выйду с ним из лавки и проведу к своему кораблю, пока внимание почтенного общества будет обращено к бегству тренированного спортсмена, которого оно примет за твоего сына. Он будет едва стоять на ногах после принятой дозы наркотиков, однако сможет опираться на мою руку, к тому же идти до корабля придется недалеко. Ясно ли ты видишь всю перспективу?
— Столь же ясно как луну в безоблачную ночь, брат кэп, — ответил китаец. — Истинно…
— Одну минуту, — прервал его я. — Быть может, твоя радость несколько уменьшится, когда ты узнаешь, что история эта обойдется тебе ровно в тысячу долларов и ни центом меньше, плюс стоимость провоза твоего сына до Англии. Тот парень, который пойдет на риск, не согласится на меньшую сумму. Я уже заплатил ему вчера авансом пятьсот долларов, а завтра, если все закончится благополучно, заплачу вторую половину.
Хуал Миггет не стал торговаться. Достав из своего шкафа пачку купюр, он отсчитал мне нужную тысячу долларов.
— За его проезд я возьму с тебя полторы сотни, — продолжил я. — Столько компания в прошлый раз взыскала с недотепы-немца, возвращавшегося домой вместе с нами.
Китаец заплатил мне и эту сумму, а я тем временем все крутил в руках Козлобога, словно бы действительно раздумывая, покупать его или нет, — на тот случай, если за нами следили. Наконец я серьезно спросил у китайца, сколько он хочет за этого идола, потому что имею слабость к подобного рода вещам.
Тут в глазах его немедленно зажглась жадность, и он произнес:
— Одну тыщу долларов.
На самом деле фигурка стоила, быть может, пять или шесть сотен, плюс тот навар, который он мог получить за нее согласно Кодексу нравов торговцев редкостями; однако я не стал утруждать себя спором. Столь внезапное проявление алчности, учитывая все хлопоты и риск, на который я шел ради него, было противно мне, и я просто, не говоря ни слова, поставил божка на его место на полке.
— Костюм, — сказал я китайцу, и Хуал Миггет вышел из лавки. И когда он исчез за дверью, я скользнул за прилавок и заглянул в ящик с футляром мумии, явно относившимся ко времени XVIII-й династии. На черном футляре над скрещенными на груди рельефными руками была изображена красная маска.
Торопливо приподняв верхнюю половину, я заглянул внутрь и сразу же подумал, что сын Хуала Миггета вовсе не прячется в этом черном ящике, ибо вместо живого тела молодого китайца предо мной оказалась совершенно мертвая мумия, целиком обмотанная сделавшимися коричневыми от времени бинтами. Голова и лицо мумии были так же туго обмотаны такими же коричневыми повязками, что начисто исключало даже мысль о том, что под ними может скрываться живое и дышащее создание.
Однако, приглядевшись повнимательнее, я понял, что мумия все-таки жива. Грудь ее едва заметно вздымалась под всеми покровами. В первое мгновение это произвело на меня воистину неизгладимое впечатление. А потом я вдруг понял, как это было устроено, нагнулся и потянул к себе за одну из туго натянутых, отвердевших за века складок бинтов. Вместе с ней поднялась и вся крышка, повторяющая очертания человеческого тела.
Хитроумный Хуал Миггет! Он придумал этот остроумнейший способ, придававший его тайнику полностью убедительный облик. Видите ли, если взять мумию и острым ножом очень тщательно разрезать бинты сбоку от головы до ног ее, иногда удается отделить бурые древние повязки от самой мумии в виде двух половин, передней и задней; сделавшиеся жесткими от возраста и употребленных некогда бальзамических средств, они в полной точности останутся повторять очертания мумии, которую так долго охватывали собой.
Мудрый Хуал Миггет! Он отделил повязки от, так сказать, прежнего владельца в виде двух продольных половин, а потом, уничтожив, по его словам, мумию, уложил своего сына в нижнюю половину кокона, так что для постороннего взгляда в футляре мумии почивал ее прежний обладатель, завернутый в бинты, остававшиеся неприкосновенными несчетные и канувшие в вечность века. Для дыхания он предусмотрел несколько потайных щелей, проделав таковые же в самом футляре и внешнем ящике.
Можно не удивляться тому, что дотошные китайцы так и не наткнулись на его ухоронку, когда обыскивали лавку!
Подняв повторяющую очертания тела крышку из бурых бинтов, я заглянул внутрь. Под ней лежал нездорового вида китаец, пребывавший в глубочайшем дурмане и одновременно в чрезвычайно немытом состоянии. Оболочка из бинтов была длинной, куда более длинной, чем тело молодого китайца, и в ногах его под причудливой мешковиной было пристроено вырезанное из великолепного янтаря старинное изображение безымянного бога Куха, алчущего крови.
На самом деле чудовище это имени не имеет и его заменяет только некий гортанный и терзающий ухо звук. Потому оно и известно под именем Безымянного бога. В звуковом запасе ни одного народа Земли не найдется подлинного эквивалента этому гортанному звуку, служащего именем воплощению самого страшного из желаний — изначальной кровожадности, являющей собой разновидность алчности, отмиравшей столетие за столетием под воздействием Кодекса сдержанности, чаще именуемого религией.
Как я уже сказал, ни в одном языке не существует знака или письменного эквивалента тому гортанному звуку, которым именуется сие воистину жуткое обожествление самого чудовищного из примитивных желаний, и потому его приблизительное фонетическое соответствие Кух стало тем именем, которым пользуются западные авторы, занимающиеся страшным знанием, касающимся воплощения всего, что стоит за всяким низменным устремлением человека.
И вот перед моими глазами предстало великолепное изображение кровавого монстра, вырезанное из огромного куска желтого янтаря во всех мерзких подробностях своего злодейского облика, воспроизведенных с удивительным, потрясающим и жутким мастерством.
Торопливо опустив все крышки на место, я поспешил выбраться из-за прилавка, так как во внутренней комнате явно зашевелился чудовищного роста китаец. По сему поводу я возобновил изучение бронзового идола Козлобога; и, поворачивая его туда и сюда, отметил, что ручка двери внутренней комнаты медленно поворачивается. Потом дверь медленно отворилась, и в лавку просунулась арбузная башка рослого китайца, немедленно начавшего осматривать помещение. Он смотрел вокруг себя как большое животное; уродливая голова его и плоское некрасивое лицо поворачивались из стороны в сторону… примерно так по моим наблюдениям крутит головой опасный бык, прежде чем броситься рогами вперед.
Внешность этого человека явно напоминала мне о чем-то; и вдруг до меня дошло, что лицо его неприятным и неестественным образом походило на того божка, что приютился в ногах устроившегося в футляре мумии человека. И именно в этот самый момент я осознал всю природу, форму и качество того опасного дела, в которое сунул свой западный нос.
— Ах ты, гнусный лжец, Хуал Миггет! — сказал я себе самому. — Гнусный и прогнивший лжец, заманивший меня в эту историю!
Озарение было мгновенным; однако с того самого мгновения, когда я обнаружил неестественное волнение среди китайцев (ставшее для меня очевидным благодаря количеству и разнообразию типов, следивших за домом), мне было очевидно, что обеспокоило их не просто непочтительное прикосновение к чьей-то там, пусть и высокопоставленной косичке.
Именно это подозрение и заставило меня обследовать ящик с мумией в тот момент, когда Хуал Миггет отправился за китайскими одеждами своего сына. Именно этот божок, носивший имя Безымянного, был истинной причиной всего волнения; я удивился тому, что не понял этого сразу, но теперь все стало ясным; братство Безымянных и Безымянный бог! Вполне понятно, в честь кого братство получило свое имя! И вырезанный из желтого янтаря идол Куха, вне сомнения, принадлежал к числу самых ценных вещей, находившихся во владении братства.
Так что оскорбление, нанесенное косичке президента, было всего лишь умелой, но наглой ложью (ах, ты, лживый Хуал Миггет!). Младший Миггет явным образом не обнаруживал стремления покушаться на творения цирюльника, как уверял его отец. Сильной стороной его дарования, бесспорно, являлось воровство — предпочтительно ценных и редких изображений богов. Весьма смешанное происхождение, конечно же, лишало его того суеверного страха, который присущ в подобных вопросах китайцам!
И меня вовлекли в эту историю в качестве современного и подарочного издания доброй феи. Ну-ну! Я теперь мог представить себе причину, заставлявшую мистера Хуала Миггета-старшего так стремиться переправить свой футляр для мумии со всем содержимым за границу. Но если завтра я спасу его сына, божок, вне сомнения, не останется с нами. А, на мой взгляд, он действительно заслуживал любых хлопот!
В этот самый момент, к моему великому облегчению, переросший допустимые нормы член братства исчез столь же бесшумно, как и появился. Я попытался, было, представить себе, какие жуткие вещи мог бы рассказать этот тип о сокровенных обрядах братства; и пока размышлял об этом, Хуал Миггет вернулся.
Я принял от него два одеяния и забавную маленькую шапочку и кивнул в сторону внутренней двери.
— Монсеньор верховный палач братства только что засовывал в лавку свою уродливую образину, — сказал я Хуалу.
Тот побледнел и посмотрел на меня, как на какого-то сверхчеловека. Должно быть, мой выстрел попал в самое яблочко.
— Не знаю, о чем ты думаешь, связываясь с людьми подобного рода, — сказал я ему. После этого я уложил сделанные из весьма тонкого материала одеяния в свои внутренние карманы, а шапочку сложил несколько раз и заткнул под пояс; поскольку не намеревался выходить из лавки со свертком, достаточно большим для того, чтобы наблюдатели могли заподозрить меня в том, что я уношу их чудовищного божка в другое место. Если бы такая мысль пришла в голову любому из них, меня ожидали бы крупные неприятности еще до того, как я перейду на ту сторону улицы!
— Завтра, около десяти утра, — сказал я и вышел из лавки, не произнеся более ни одного слова.
«Подозрительная они публика, эти полукровки, чистые свиньи», — подумал я про себя, направляясь в город и нисколько не сомневаясь в том, что пара китайцев из караулящей оравы увязалась за мной. Впрочем, они отстали возле конца улицы, явно удовлетворившись тем, что нужен им был явно не я.

31 октября 
В десять часов утра я вошел в лавку Хуала Миггета под руку со стройной «девицей».
Хуал Миггет вышел навстречу нам; и некоторое время мы с «леди» рассматривали разные вещицы и купили парочку безделиц. Полукровка, на мой взгляд, находился в огромном унынии и почти не говорил. Казалось, он углубился в думу о чем-то, позабыв обо всем остальном. Ну, что ж, неприятностей у него было столько, что над ними и впрямь стоило задуматься!
По прошествии нескольких минут я дал знак Хуалу Миггету, чтобы тот осмотрел улицу. После этого я послал его проверить, чем занят большой китаец. Хуал отважно отворил внутреннюю дверь и вошел внутрь, словно бы намереваясь что-то принести оттуда. Вернувшись, он сказал мне, что человек с ножом спит на полу.
— Теперь переодевайся, Билли! — обратился я к бывшей со мной «женщине».
Шляпка и вуаль немедленно полетели в сторону, за ними последовало и широкое платье. Результатом переодевания стало появление вполне обыкновенного китайца, только худощавого и чрезвычайно мускулистого.
— Спрячься за прилавок! — приказал я. — И живее, пока тебя никто не увидел. Держи пистолет под рукой, но ради бога, не стреляй, пока не окажешься в абсолютно безвыходном положении.
В каждом из моих карманов находилось по тяжелому кольту, ибо мне предстояло пережить несколько рискованных минут.
— А теперь, Миггет, — сказал я, — шевелись, если хочешь, чтобы кто-то из нас пережил эту историю и сохранил целой шкуру. Вытаскивай этого своего сына!
Платье было уже наготове в моих руках, и Хуал Миггет в буквальном смысле этого слова выволок одурманенного парня из футляра мумии. Я успел натянуть на него платье еще до того, как он хоть как-то утвердился на ногах. Даже не пытаясь застегнуть его, я потянулся за шляпой и вуалью, чтобы скрыть лицо и голову беглеца, и в считанные мгновения нахлобучил на него шляпку, набросил на нее вуаль и прикрыл ею лицо; и потом лишь торопливо застегнул платье. Пальцы мои летали! Если бы рослый китаец застал нас именно в эту минуту, мне, безусловно, пришлось бы стрелять; и тогда в считанные мгновения в лавке оказалось бы с пять десятков китайских бандитов, в результате чего нас едва ли сумели бы опознать даже самые близкие друзья, ибо упомянутые бедолаги обнаруживают, я бы сказал, чрезвычайное мастерство во владении ножами.
Примерно через минуту я вновь оказался около двери, также под руку с чем-то похожим на женщину. Платье и вуаль способны прикрыть многое, ну не то чтобы прикрыть, но просто сделать похожим!
— Ты готов. Билли? — окрикнул я негромко своего бегуна, присевшего за прилавком.
— Конечно, — отозвался тот.
— Теперь смотри в оба, — сказал я ему. — Сейчас я выманю сюда этого рослого типа. Дай ему увидеть себя, а потом беги со всех ног; иначе мне придется убивать. Готов?
— Похоже, что да, — порадовал он меня уверенным ответом. — Чем крупней будет этот парень, тем лучше. Меня волнует не он, а эти черти снаружи.
Я повернулся к прилавку, схватил фарфоровую вазу, которую только что рассматривал с большим интересом, и, надеясь, что это ценная вещь, вдруг выронил ее на пол, где она разлетелась на куски со страшным грохотом. Тем не менее, звук произвел необходимый эффект, внутренняя дверь немедленно распахнулась, и весь дверной проем заполнила туша рослого китайца, заглянувшего в лавку.
В этот самый миг Билли Джонсон, подготовленный мной бегун, выскочил из-под ближайшего к улице прилавка и бесшумно, на цыпочках, отправился к двери, явив себя целиком глазам большого китайца.
От двери во внутреннее помещение донесся жуткий и нечленораздельный вой, и я бросил взгляд на огромное плоское и трясущееся лицо. Глаза китайца сверкали, как две зеленые щели, на грубых моржовых усах выступила пена. Ломая все на своем пути, он устремился вперед, опрокинув при этом подвернувшийся под руку прилавок со всем его содержимым. После этого огромная туша с удивительной для такого роста скоростью пролетела мимо меня. Когда этот тип громыхал рядом, я заметил в его руке огромный, четырехфутовый нож. Тусклая синева стали промелькнула передо мной в мгновение ока, а затем китаец вместе с ножом вылетел вон из двери, произведя при этом новый грохот, так как огромное плечо его по пути переломило один из дверных косяков.
Но Билли Джонсон уже опережал его на тридцать ярдов и мчался как олень, энергично топая своими прекрасными, сильными ногами.
Замерев в дверях, мы смотрели, как со всех сторон к нему во все возрастающем количестве сбегались китайцы, возникавшие, прямо сказать, ниоткуда. Огромный китаец, однако, находился ближе всех остальных к Джонсону и бежал за ним с мрачным упорством, нелепым образом низко пригнув огромную голову.
В полдюжины быстрых шагов Джонсон преодолел рельсы и повернул прямо к воде. Бррп! Бррп! Вдруг глухо застучал мотор гоночной шлюпки посреди звуков собирающейся толпы. Огромный китаец вдруг взмахнул правой рукой, и я увидел, как блеснуло длинное лезвие. Не замедляя бега, он бросил свое оружие, и я не мог не вскрикнуть, хотя, конечно же, никто не мог услышать мой голос посреди поднявшегося гвалта.
— Промазал! — выкрикнул я, ибо огромный нож пролетел плашмя над самым плечом Джонсона, промахнувшись всего на дюйм-другой. Рослый преследователь, по всей видимости, понял, каким образом бегун намеревается уйти от него. Одновременно с ним сообразили это и его компаньоны, так как на улице затрещали револьверные выстрелы, однако, когда обе стороны бегут, попасть в цель достаточно сложна.
Тут Джонсон оказался на краю причала.
— Ушел! — закричал я снова, увидев, как он прыгает вниз. — Молодец, Джонсон! Добрый парень!
— Думается мне, Миггет, что тысячи долларов за это представление будет маловато, — сказал я китайцу.
Поднялась пальба, у воды собиралась растущая толпа, а по всей улице уже раздавался топот бегущих ног: сотни американских граждан уже стремились установить место нахождения такого большого количества пороха и шума.
Мимо бойко промчался полисмен (судя по внешности — рослый ирландец), в белом шлеме и великолепном летнем мундире. Я увидел, как он начал ретиво оделять ударами своей дубинки по головам и плечам (в основном по головам) заинтересованных происходящим и совсем ни в чем неповинных граждан, которые, тем не менее, воспринимали подобные знаки внимания как нечто вполне естественное.
Пальба у воды не умолкала, но шлюпка, насколько я мог видеть, уже вылетела на просторы бухты и находилась в полумиле или даже более от причала.
В конце улицы грохотали конские копыта, взвод конной полиции как раз огибал угол. Они проскакали мимо лавки — в основном рослые ирландцы, уже веселые и в приятном ожидании державшие оружие наизготовку.
— Сколько шума, Хуал Миггет, — проговорил я, — и все из-за единственной китайской косички!
Толпа возле воды уже исчезала, что там, таяла на глазах, ибо здешняя конная полиция славилась своей приветливой эффективностью. В конце концов, пуля, выпущенная с улыбкой… как бы в шутку, если так можно сказать, столь же смертоносна, как отправленная в цель при более серьезном расположении духа.
Поглядев на Хуала Миггета, я попытался догадаться, о чем он думал в это мгновение: возможно, в равной мере о вызвавшем всю катавасию желтом божке и о вялой и неприветливой «даме», находившейся рядом со мной.
— На мой взгляд, пора уходить… пока не улеглась сумятица, — сказал я. — Пойдемте, милая девушка.
И мы вышли из лавки в приятном отсутствии посторонних глаз, и через какие-то две ничем не примечательные минуты оказались на борту моего корабля.

1 ноября 
Сегодня вечером мы отплываем, и я отправился на противоположную сторону улицы навестить Хуала Миггета. С моей точки зрения, я заслуживал достойной награды и питал неподдельный интерес к изваянию Козлобога. Но сколь низменны эти полукровки!
Я нашел Миггета в мрачном настроении, однако не стал жалеть его.
— Сколько просишь за него? — спросил я, похлопав Козлобога по могучему бронзовому плечу.
— Тыщу долларов, брат кэп, — ответил он.
— Тысячу центов, — ответил я, поворачиваясь к двери.
— Восемь сотен долларов, брат кэп, — предложил он. — Я с радостью потеряю много долларов из благодарности к тебе, за твою великую доброту, брат кэп.
— Я не хочу, чтобы ты терял, — сказал я. — И оставим все разговоры о том, что я сделал или не сделал. Ты не в состоянии заплатить мне, даже если я позволю тебе. Я дам тебе твою тысячу долларов только потому, что хочу этого, и не позволю, чтобы хлопал себя по своей траченной молью тощей заднице, и думал, что оказал мне любезность. Эта штуковина стоит не больше пяти или шести сотен. Вот деньги. И напиши расписку, иначе в следующий раз будешь клясться, что я не заплатил тебе. И не надо никаких слов. Меня уже тошнит от тебя!
Он попытался извиниться, но я просто протянул деньги и дождался расписки. А потом, не падая к нему на шею и не прощаясь, вышел из лавки, взяв пол мышку старинного бронзового Козла.
«Во всяком случае, — подумал я, — останется памятка об этом небольшом приключении».
Спустившись в свою каюту и заперев дверь, я открыл потайное отверстие в основании фигуры божка, а потом аккуратно и ласково извлек из полого нутра янтарного идола Куха, которого взял из футляра мумии и спрятал внутри Козлобога в то самое время, пока Хуал Миггет ходил за одеждой для своего сына.
Я не без удовольствия размышляю о том, что мог подумать этот низменный полукровка, обнаружив исчезновение своего желтого бога. Возможно, суеверие, не смягчаемое более лекарством алчности, помогло ему придумать какое-нибудь немыслимое и фантастическое объяснение. В любом случае у него не было особых оснований возлагать вину на меня — после великолепной басни о косичке президента. Его вчерашняя и сегодняшняя угрюмость, поэтому кажутся мне вполне понятными. Кража янтарного божка не оправдала затраченного времени и труда, не говоря уже о том, что не принесла дохода.
И рассматривая изумительный образчик воплощенной в янтаре свирепости, я не могу не ощущать огромного удовлетворения своими действиями в этой истории. Хуал Миггет заслужил наказание за недостойное поведение. А кроме того, как и Хуал Миггет, я тоже знаю коллекционера, который охотно заплатит внушительную сумму за маленькое желтое чудище.

Обходной маневр

Пароход «Калипсо», 
10 августа 
Мы причалили сегодня утром, и таможня постаралась задать нам перцу, однако ничего найти им не удалось.
— Однажды мы все-таки застукаем вас, капитан Голт, — сказал мне главный среди досматривавших корабль таможенников. — Мы обыскали все ваше судно, однако я недоволен. Мы располагаем самой достоверной информации, однако, признаюсь, что нахожусь в полном недоумении относительно того, где вы спрятали зелье.
— Незачем крестить пса сквернавцем, а затем, добавляя несправедливость к облыжному обвинению, пытаться его повесить, — ответил я. — Как вам известно, я еще ни разу не попадался на провозе контрабанды.
Начальник смотровой бригады расхохотался.
— Не вешайте мне лапшу на уши, капитан, — проговорил он. — Принимайте как должное! Возьмем только последнее ваше достижение, аферу с голубями, на которой вы заработали дважды, как на курочках, так и на алмазах… не будем забывать и о прочих ваших дьявольских штучках. Наглости вам всегда хватало! Полагаю, что вы уже давно заработали на то, чтобы уйти от дел.
— Боюсь, что мне всегда не хватало той удачи и ума, который вы приписываете мне, мистер Андерсон, — сказал я ему. — У вас не было права убивать моих куриц, и я заставил вашего человека извиниться за это отвратительное предположение относительно голубей!
— Все это так, кэп, — проговорил он. — Но мы еще схватим вас за руку. И я готов съесть собственную шляпу, если вы пронесете через ворота что-нибудь такое, чего мы не смогли отыскать сейчас. Должны же вы наконец попасться. До свидания, капитан.
— До свидания, мистер Андерсон, — ответил я.
И он отправился на берег. Итак, поймите мое положение. На борту у меня — в очаровательном укромном местечке — было припрятано жемчуга на шесть тысяч долларов; и об этом каким-то образом прознали в таможне, что делало доставку товара на берег чертовски трудной задачей, требовавшей особенного планирования. Все мои прошлые методы им известны. К тому же, если это возможно, я никогда не прибегаю дважды к одной и той же методике, поскольку это слишком рискованно. Вместе с тем мои идеи нередко оказываются не столь практичными, как это может показаться на первый взгляд. Идея с голубями, например, оказалась сразу и хорошей, и не очень, так как мы с мистером Брауном потеряли камней почти на тысячу фунтов: дело в том, что на свете существует некая разновидность олухов, которые, получив ружье в руки, готовы палить во все, что движется… даже в родную тещу, если та станет на крыло и пролетит мимо. Быть может, в таких обстоятельствах подобного олуха и не следует винить, однако он решительным образом виноват, если стреляет в почтаря. Ибо всякий стрелок обязан отличать почтовых голубей от уличных или садовых. Впрочем, на мой взгляд, упомянутый олух превосходно различает обе разновидности птиц и, тем не менее, палит вовсю. Некоторые из джентльменов подобной разновидности, бесспорно, получают некоторый доход от своих выстрелов! Поэтому-то мы никогда не выпускали голубей до прихода в порт. Не следует доверять свои ценности воздуху — разве что, не имея другого выхода.
В любом случае мистер Андерсон и его присные вынуждают меня потрудиться и доставить товар в нужные руки к двенадцатому числу, то есть до отхода судна.

11 августа 
Мне пришла в голову достаточно остроумная идея, и сегодня я приступил к ее воплощению в жизнь.
Явившись сегодня утром к воротам порта с сумкой в руках, я увидел вышедшего мне навстречу весьма любезного и высокопоставленного таможенника, пригласившего меня зайти в его контору. Там меня вновь пригласили уже в совершенно маленькую и уютную клетушку, где два сотрудника таможенной службы весьма тщательно (действительно весьма тщательно) обыскали меня, как и мою сумку; однако, как вам заранее понятно, ничего облагаемого пошлиной здесь не было на целую сотню ярдов — среди всего принадлежавшего мне.
После завершения обыска и вежливых извинений, принесенных мне сим высокопоставленным и любезным чиновником, меня оставили одеваться — и в равной мере обретать умственное равновесие, поскольку, признаюсь, я был несколько раздражен.
А затем — быть может потому, что умственный чайник мой уже закипал — в пару возникла идея, и я немедленно приступил к уже упомянутому воплощению ее в жизнь.
К тому времени, когда все предметы моей одежды вновь оказались на мне, я не только узнал, что двух занимавшихся мной офицеров звали Уэнтлок и Эвисс, но и установил число членов их семей и прочие милые пустяки. Я излучал такт, добродушие и либерализм и, в конце концов, предложил совершить маленькое путешествие на противоположную сторону улицы и выпить.
Однако оба моих новых (и весьма новых) друга только покачали головами, услышав это предложение: босс может увидеть, а потому нельзя. Я кивнул в знак полного понимания. Когда они освобождаются со службы? Точно в шесть тридцать.
— Ждите меня на углу в семь часов, — сказал я. — Мне нечем заняться и не с кем поговорить. Устроим себе приятный вечерок.
Они заулыбались широко и приветливо и согласились… ну, как соглашается подобная публика!

18 августа 
Намеченный мной обед увенчался полным успехом — как с моей точки зрения, так и по мнению моих новых друзей. То же самое я могу сказать о еще двух обедах, которые последовали пятнадцатого и семнадцатого числа. То есть вчера.
Сейчас уже вечер восемнадцатого, и я записываю происшедшие события в должном порядке.
Вчера вечером, на нашем третьем маленьком обеде (который я разнообразия ради устроил у себя на борту), мы и в самом деле подружились за моим виски. И я подметил мгновение, допускавшее такой вопрос, и открыто спросил, готовы ли они взять по пятерке на брата.
Оба они переглянулись, помолчав какое-то время.
— А это, сэр, зависит от обстоятельств, — ответил Уэнтлок, старший среди них двоих.
— Каких именно? — спросил я.
— Мы должны думать о своем месте, — проговорил он. — Не стоит просить нас рисковать всем этим, если вы имеете это в виду, сэр.
— Риска нет никакого, — возразил я. — Ну, во всяком случае, он настолько мал, что об этом не стоит даже говорить. Я хочу, чтобы вы сделали следующее. Сегодня, если вы согласитесь, я передам вам вот эту сумку, отнесите ее завтра к воротам и оставьте где-нибудь в удобном месте у себя в конторе. Когда завтра я сойду с корабля, чтобы выйти не берег через ворота, в моих руках будет другая сумка, в точности такая же, как и эта. У меня их две, и обе полностью одинаковы.
Ну, меня, как всегда, остановят у ворот, проведут в контору и снова вывернут наизнанку вместе с сумкой; когда все закончится, я скажу вам, что меня уже с души воротит от подобного обращения, которое применяется только ко мне.
Таможенники усмехнулись.
— Неудивительно, кэп, — заметил Уэнтлок, — при вашей-то репутации. Ведь говорят-то, что вы уже скопили себе медяков на старость, протаскивая на берег разный товар без нашего ведома.
— Не надо так бессовестно льстить, — ответил я ему. — И не стоит верить даже половине того, что слышишь. Я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я занимаюсь подобными вещами регулярно. Но сейчас мне нужно пронести несколько безделушек в подарок другу. Не имею такой привычки, но иногда случается.
Оба моих собутыльника громко расхохотались, поскольку, наверное, сочли совершенно правдивое утверждение за отменную шутку.
— Ладно вам, — сказал я, — лучше послушайте, чего я хочу от вас. Когда я вхожу в вашу контору, один из вас всегда забирает мою сумку. Ну, я и хочу, чтобы вы подменили ее той, которую я дам вам сегодня и которую вы можете выворачивать наизнанку перед своим боссом. Когда он выйдет, вы передадите мне необысканную, я с ней ухожу — и фокус закончен. Для вас никакого риска нет вообще. Вы просто берете с собой эту сумку, в которую я положу одежду, и завтра приносите ее в свою контору. Когда я прихожу и меня обыскивают, вы подмениваете сумку номер один сумкой номер два, которую я принесу с собой, и будете обыскивать этот номер один перед своим боссом со всем пылом. Потом я ухожу, и, отпуская меня, вы даете мне номер два. Что касается сумки номер один, я оставлю ее вам в качестве маленького сувенира. Теперь соглашайтесь, и я немедленно вручу каждому по пятерке.
Уэнтлок немедленно выразил согласие от лица обоих таможенников, и я достал свой бумажник и вручил каждому по пятифунтовой банкноте.
— Нет, — торопливо возразил Уэнтлок. — Золотом, если вы не возражаете, кэп. Эти бумажки слишком легко проследить.
Усмехнувшись, я забрал свои купюры и протянул ему десять соверенов.
— Вы смышленый человек, Уэнтлок.
— В нашем деле приходится блюсти себя, сэр, — ответил он, с широкой и бесстыжей улыбкой.

19 августа, утро 
Я отплываю завтра, и если мне сегодня не удастся передать товар, то я крупно пролечу, поскольку обещал привезти его не позже двадцатого числа.

Тот же день, после полудня 
Нетрудно представить, что я шел сегодня с сумкой к воротам в несколько взволнованном состоянии. Рисковать приходилось шестью тысячами фунтов и возможными серьезными неприятностями в случае разоблачения.
Тем не менее, выхода у меня не оставалось, и я подошел к воротам, пытаясь выглядеть, как всегда, приветливо, а потом заявил привычный протест против обыска приветливому и дипломатичному офицеру, встретившему меня и немедленно пригласившему в уже ставшую привычной клетушку.
Когда я входил в двери таможни, ко мне подошел мальчишка-посыльный и коротко прикоснулся к козырьку.
— Это вы — кэп Голт, сэр? — спросил он меня.
— Да, — ответил я.
— Я только что был на вашем корабле, сэр, — объяснил он. — Мне сказали, что вы только что вышли к воротам, и что я смогу догнать вас, если потороплюсь. Я должен передать вам это письмо, сэр, и сказать, что ответа не нужно. Доброго утра, сэр.
— Доброго утра, — отозвался я, наделяя парнишку четвертаком. Письмо я распечатал уже в таможне, куда вошел вместе с любезным офицером.
Текст послания ни в коем случае не мог уменьшить снедавшую меня тревогу. Записка была написана корявыми печатными буквами, чтобы не выдать автора почерка. Вот точный текст ее:

Капитану Голту, 
Пароход «Калипсо» 
Сэр,
получите предупреждение и не пытайтесь пронести свой товар через таможню. В таком случае вас продадут, и некий человек, все-таки питающий к вам дружеские чувства, будет жалеть о том, что не предоставил вам возможности отступить. Заплатите пошлину, даже если вы потеряете на этом деньги. Властям известно много больше, чем вы можете предположить. Им известно все — и что вы купили «товар», который собираетесь провезти без пошлины, и даже та сумма, которую вы заплатили за него — 5 997 фунтов. Сумма достаточно крупная, чтобы рисковать ею, не говоря уже о штрафах и тюремном заключении. Итак, предупреждаю: платите пошлину обычным порядком. Ничего другого сделать для вас я не могу.
Доброжелатель.

Словом, подобная записка не могла вселить в мою душу никакой бодрости, тем более после того, как я вступил в то самое заведение, которого мне рекомендовали избегать, во всяком случае, так сказать, в качестве потенциального контрабандиста. Я не мог выйти оттуда, ибо в таком случае навлекал на себя уже вполне обоснованные подозрения, кроме того, у меня оставался мой надежный план.
Итак, я вступил в помещение таможни с куда большим спокойствием на лице, чем в сердце. Обведя торопливым взглядом комнату, я заметил край сумки, чуть выступавший из-под стола. Итак, похоже, что Эвисс и Уэнток намереваются выполнить вчерашнюю договоренность. Если бы они выдали меня, сумка, конечно же, находилась бы сейчас в руках старших офицеров таможни.
Я пытался понять всю проблему в комплексе. И, пребывая в полном недоумении, все время старался понять, не только кто прислал мне это предупреждение, но и кто на белом свете мог знать во всех подробностях мой уговор.
Как только я вошел в комнату, Эвисс и Уэнток поднялись из-за столов; Уэнток шагнул вперед и взял у меня сумку, а Эвисс жестом пригласил в каморку.
Произведенный ими обыск нельзя было назвать по-настоящему суровым, но и в таком качестве он не показался бы мне обременительным, учитывая все обстоятельства. Ум мой был занят сумками и перспективой того, что оба таможенника все-таки окажутся верными нашей договоренности.
В их пользу свидетельствовал один аргумент. Любезное обращение старшего таможенника было совершенно неподдельным; и я не мог представить себе, чтобы он мог сохранять такое абсолютное, неподдельное и даже скульптурное спокойствие, если бы два моих предполагаемых сообщника уже выдали меня и сказали, что прямо на его ковре (то есть на линолеуме, причем довольно холодном) трепещет крупная рыбина.
Впрочем, в поведении Эвисса угадывалась тревожная нотка. Он казался пристыженным и виноватым и старался не смотреть на меня. Однако об Уэнтлоке сказать такого было нельзя; этот пронырливый тип пребывал, по своему обыкновению, в ровном и (как мне всегда казалось) бесстыжем расположении духа.
Пока я одевался, на стол брякнули мою сумку, и в тот же самый момент я понял, что Уэнтлок и Эвисс продали меня, поскольку они не подменили сумкой номер один сумку номер два, которую я только что принес в таможню, но самым откровенным и жестоким образом проигнорировали весь наш договор и открыли номер два — ту самую сумку, о которой я договаривался с ними, чтобы ее не открывали.
Как только сумку открыли, Уэнтлок посмотрел на меня и широко ухмыльнулся. Он явно считал свой поступок отличным примером сообразительности; однако Эвисс все-таки постарался сохранить мою веру в природу человека как такового: он смотрел в стол и явно чувствовал себя неуютно.
Я рассвирепел настолько, что готов был, в свой черед, выдать их собственному начальнику и разоблачить как взяточников, так как они явно не стали ничего рассказывать ему о моем предложении заменить одну сумку другой. Я понимал ход их мыслей в данном вопросе. Они явно не принадлежали к числу людей продажных, но если кому-то хватало ума предложить им взятку, то она принималась — в качестве подарка: к несчастью для предложившего ее и к вящему удовлетворению офицера, получившего подобную разновидность, скажем так, гонорара! И, по-моему, всякий признает, что у меня были основания для сожаления.
Конечно, я не собирался сдавать их начальству, поскольку мог получить обвинение в подкупе и коррупции, в то время как они, в чем я нисколько не сомневался, будут молчать, чтобы не лишиться полученных от меня «подарков» и не схлопотать выговор просто за то, что обсуждали со мной это предложение.
Внимание, которое Уэнтлок уделил моей сумке, можно было назвать только чрезвычайным. Я наконец возмутился и сказал, что потребую новую сумку, поскольку Уэнток, погружался в исследование все глубже и глубже и, ничего не находя, явно обнаруживал намерение разорвать сумку на отдельные части, настолько уверен было он в том, что я полностью в его руках.
Наконец ему пришлось сдаться и признать, что она свободна от облагаемого налогом товара, как и должно было быть; ибо, как мне пришлось сказать ему потом, я учел возможность предательства с их стороны и постарался в этом случае не класть в сумку ничего, облагаемого налогом. Я сказал им, что данный мой поход следует рассматривать как испытательный, предназначенный для проверки их намерений.
После того как босс оставил каморку, я немедленно набросился на них обоих.
— Среди подлых и чавкающих человекообразных хавроний ваша парочка занимает особое место! — сказал я им. — Одной рукой вы берете мои деньги, а другой пытаетесь меня надуть. Полагаю, что теперь вы обязаны вернуть мне мои деньги!
Услышав это, Уэнтлок открыто расхохотался, словно бы услышал отменную шутку, однако мне было приятно, что на лице Эвисса появилось еще более виноватое выражение.
— Это наш законный приработок, кэп, — проговорил Уэнтлок. — Нас часто приглашают отобедать в компании, а людей, желающих сделать нам небольшие подарки наличными, ad lib , как вы можете выразиться, мы встречаем чуть ли не каждый день. И мы не говорим этим людям «нет», правда ведь, не говорим, Эвисс? Мы с ним женатые люди, у нас есть семьи, и, памятуя тот интерес, с которым вы расспрашивали нас о детях, кэп, вспомните о нас еще раз, когда лишние деньги будут прожигать у вас дыры в карманах. Равным образом мы восхищались и теми обедами, которыми вы кормили нас в городе. Мы готовы поучаствовать в них снова, кэп, в любое удобное для вас время, еще и еще раз. Мы — люди открытые. Если приятно вам, то будем довольны и мы. Сегодняшний вечер вас не устроит? Мы оба свободны, и…
— Ступайте в пекло! — сказал я, — и оставайтесь там. Вы — пара таких же лживых животных, как и вся ваша братия, и вы погубили бы меня, если бы я не был острожен. Давайте мне мои сумки и будьте прокляты! Недаром говорят: не верь полисмену, даже если он — твой родной брат. Он посадит тебя, как только у него появится шанс заработать на этом повышение в чине. Словом, полагаю, что нашел в вашем лице подобную же дешевку.
С этими словами я подобрал свои сумки и направился вон, а Уэнтлок открыл передо мной дверь. Однако Эвисс явно не знал, куда деваться от стыда и позора.
— Так как насчет сегодняшнего вечера, сэр? — крикнул Уэнтлок мне в спину, когда я вышел за ворота.
— Ступай к дьяволу! — посоветовал я. — И попроси, чтобы он запечатал твое хайло раскаленным докрасна кирпичом.
После этого я погрузился в трамвай и в задумчивости направился в город.

19 августа. Ближе к вечеру. 
Вышло так, что я опять пригласил их к обеду — обоих; дело в том, что я не принадлежу к числу тех людей, которые способны легко смириться с неудачей. Вот какое письмо я отправил Уэнтлоку на таможню:

Дорогой мистер Уэнтлок, 
Как следует продумав положение дел, я пришел к выводу о том, что во время нашей последней встречи было высказано не все, что должно было прозвучать. Я не испытываю по отношения к вам обиды за несколько колких выпадов, прозвучавших в мой адрес. Положение мое располагало к подобным колкостям.
Я подумал, что, на мой взгляд, до сих пор существует способ уладить наше дело в большем согласии с моими интересами, и могу заверить вас и вашего друга в том, что вы получите собственную выгоду, не претерпев ущерба в вопросах личного достоинства и чести.
Приглашаю вас обоих сегодня явиться в наш маленький ресторан в обыкновенное время, и я изложу вам свои соображения, поскольку отплываю завтра, и для меня существенно исполнить свой план прежде, чем мой корабль отойдет от пристани.
Помните, я не имею на вас зла. Считайте мое небольшое приглашение полностью деловым и в известной степени дружеским.
Искренне ваш, Дж. Голт.

Послание это я отправил с нарочным и сегодня рассчитываю отобедать в ресторане.

20 августа 
Оба пришли вовремя. Уэнтлок, как всегда, веселый и наглый. И Эвисс — в смущении и явно против собственной воли.
— А теперь, — сказал я, когда мы уселись за столик, — сперва удовольствие, а бизнес потом.
И протянул руку к бокалу с рейнвейном.
— Одну минуту, сэр, — вдруг проговорил Эвисс, пододвинув ко мне небольшой бумажный пакетик, который я принял с некоторым недоумением. В нем оказались долларовые бумажки — в количестве приблизительно эквивалентном пяти фунтам.
Я посмотрел на Эвисса с радостью и искренним уважением, так как понял его. Но сказал так:
— Что это, мистер Эвисс?
— Ваши гроши, кэп, — ответил тот. — Я тут тоже подумал и решил, что не могу оставить их у себя. Я не осуждаю отношения мистера Уэнтлока к этому делу. Многие люди отнеслись бы к этому подобным образом; но даже если вы не имели права пытаться подкупить меня, это совершенно не означает, что я мог брать ваши деньги, одновременно намереваясь продать вас. Если я считаю, что стою выше того дела, которое вы мне предлагали, я должен быть выше и того, чтобы брать за это деньги. Поэтому возьмите их назад, сэр, и после этого я отобедаю вместе с вами с тем же удовольствием, с каким обедал бы в обществе любого другого человека.
Я посмотрел на Уэнтлока и спросил:
— Ну, а вы?
— А я, — ответил он, как обычно, приветливо ухмыляясь, — смотрю на этот вопрос иначе, кэп. И Эвисс всегда вел себя забавно в этом отношении. Иногда мне удавалось наставить его на путь истинный, каким следует большинство, однако, чаще всего мне это не удается, но я осуждаю его не в большей мере, чем он меня. Я смотрю на это так: если вы или кто-то еще оскорбляет меня попыткой подкупа, то этот человек должен за это заплатить.
— Добрый Уэнтлок, — сказал я. — Каждую разновидность совести можно умаслить только пригодными именно для нее аргументами. У меня совесть одна, вы наделены ее другой разновидностью, а мистер Эвисс — третьей. В любом случае, считаю эти деньги вашими, мистер Уэнтлок. Что касается вас, мистер Эвисс, вы, как я вижу, не можете взять их; поэтому я беру эти деньги себе и приношу вам свои извинения. На мой взгляд, ваша разновидность совести заслуживает наибольшее уважение среди всех трех. А теперь забудем об этой истории, оставим все серьезные вопросы и приступим к обеду.
Я приступил к пояснениям уже за вином. Активное участие в разговоре принимал только Уэнтлок. Эвисс просто слушал, хотя делал это с глубочайшим вниманием, и время от времени мелькавшая на его губах улыбка свидетельствовала о том, что он наделен чувством юмора.
— Видите ли, Уэнток, — начал я, — дело в том, что я и не намеревался подкупать вас, но хотел заставить думать, что совершил такую попытку. Ни один находящийся в здравом уме человек не станет рисковать 6 000 фунтов, или точнее 5 997 фунтами, — я посмотрел на Эвисса и улыбнулся, так как успел догадаться, кем был мой «доброжелатель», — потратив такую смешную сумму как пара пятерок. Если бы я действительно намеревался купить вас, то предложил бы более серьезную цену, скажем пятьдесят или сто фунтов. А так в мои намерения входило посредством этой смешной суммы убедить вас в том, что я намереваюсь пронести свой товар именно тем способом, который с таким старанием объяснил вам. Иными словами, я хотел заставить вас сфокусировать все свое внимание на сумке номер два, тем самым добившись того, что сумка один, которую я оставил в ваших руках, была подвергнута лишь самому поверхностному осмотру, поскольку вы, естественным образом, ничего не подозревая, думали только о второй сумке, которую я, якобы, хотел избавить от обыска. Более того, вам казалось совершенно очевидно, что сумка номер один, которую я полностью поручил вашему попечению, не будет содержать ничего облагаемого налогом; поскольку, если бы вы выполнили свою часть плана, она никаким образом не должна была попасть обратно в мои руки.
Чтобы впечатать эту мысль в ваше подсознание, я даже сказал, что вы сможете оставить эту сумку себе, после того как она исполнит свое предназначение в качестве подмены.
Конечно, если бы вы честно выполнили наш договор и подменили перед обыском сумку номер один второй сумкой, которую я принес с собой, я мог бы оказаться в дыре. Дело в том, что в ручку сумки номер один как раз и были заделаны некие, скажем так, безделушки, на которые вы стремились наложить свои лапы.
Однако, судя по предложенной вам скромной сумме, по выражениям ваших лиц и по обычаям таможенной службы как таковой, мне было понятно, что вы сочтете разумным исповедаться пред «большим копом». Это сулило бы вам повышение по службе, а также уйму всяких приятных, с вашей точки зрения, вещей.
— И теперь, Уэнтлок, даже вы, — проговорил я самым дружелюбным образом, — согласитесь с тем, что честность является лучшей политикой! Это все, что я намеревался вам сказать. Я спланировал все — в том числе вспышку гнева… и уход с двумя сумками в руках в состоянии высшего негодования, вызванного вашим предательством. Я хорошо сыграл свою роль, не правда ли?.. А вы столь мило и умно приглашали себя на этот наш прощальный обед, который я, кстати, запланировал, как и все остальное. В своей записке я обещал вам некоторую выгоду, если вы придете сюда. Так и есть: вы стали богаче на один обед и на одно объяснение, а мистер Эвисс к ним добавил и полученное извинение. Вот и все.

Банка с сахарином

Пароход «Адриатик», 
23 мая 
Мистер Армс, мой первый помощник, и мистер Джеймс, второй мой помощник, сегодня повздорили. Дело в том, что, будучи в порту, они скинулись и приобрели сотню фунтов сахарина.
Пошлина на него при ввозе в Англию весьма существенна — семь и более пенсов за унцию. В таком случае общая сумма налога должна составить примерно пятнадцать шиллингов с фунта, поскольку товар весьма качественный, как я бы сказал, а размер пошлины как раз от качества и зависит. По-моему, оба молодца сами изумились собственной отваге; и теперь, на пути домой, постоянно толкуют о том, как пронесут свой товар мимо таможни.
Мистер Армс открыл мне план, вызревший у них со вторым помощником. Это случилось сразу после того, как они купили свой сахарин, я сказал ему, что их планы не противоречат моим, и они могут продолжать свое дело. Однако в том случае, если таможенники обнаружат их товар, им придется взять вину на себя и заплатить штраф. Я не мог допустить, чтобы виноватым оказался корабль.
Дело происходило на мостике, и он лукаво ухмыльнулся:
— Шшш! Не будем забывать про рулевого, сэр!
Ссора у них сегодня случилась из-за того, что мистер Армс предложил спрятать товар в большой банке из-под краски, которую следовало герметично закупорить и спустить за борт прежде, чем явятся таможенники. К банке следовало привязать линь, конец которого надо было привязать к невинному куску пробки. После окончания досмотра оставалось только подцепить маленький поплавок и поднять на борт товар.
Второй помощник, напротив, предлагал, повесить товар на проволоке внутри полой стальной мачты, а конец ее закрепить под одной из гаек, удерживающих крышку наверху каждой мачты, не заканчивающейся острием. Перебранку свою они затеяли как раз на утренней вахте — каждый настаивал на собственном способе, уверяя, что таковой и является самым надежным.
Наконец они явились, чтобы спросить мое мнение. Я как раз находился на мостике, и мне даже пришлось сказать им, чтобы говорили потише, поскольку рулевой Седвелл явно прислушивался к спору.
Когда мои офицеры объяснили свои предложения, я высказал собственное мнение. С моей точки зрения, план второго помощника был ничем не хуже, чем первого; однако не был он и лучше, и безопасней; поскольку если товар будет обнаружен вне корабля, ни их самих, ни корабль нельзя будет подвергнуть штрафу, если не найдется свидетелей, и в таком случае они потеряют только его стоимость, хотя плохо уже и это, так как оба вложили в свою спекуляцию годовые сбережения.
Однако я дал им понять, что выбор остается их собственным делом. Я лично предпочитал метод первого помощника, главным образом потому, что при этом корабль не нес никакой ответственности; по моему мнению, нужно было дать ситуации успокоиться: судя по постоянно нарастающей дотошности каждого последующего досмотра, можно было заключить, что мы находимся под колпаком! Быть может, и по заслугам, ибо крупная удача в последнее время не оставляла меня.
— Только имейте в виду, — сказал я, — меня в это дело не вмешивайте. Делайте, как хотите, и вне зависимости от того, чем закончится дело, убытком или доходом, ответственность ляжет на вас. Но все же советую вам воспользоваться планом первого помощника и привязать банку к какому-нибудь небольшому поплавку еще до того, как досмотровая бригада появится у нас на борту…
— Шшш, сэр! Не так громко! — торопливо поднял руку мистер Джеймс, второй помощник.
Я немедленно смолк, поскольку, бесспорно, позволил себе слишком возвысить голос, чтобы ясно показать, что остаюсь полностью вне этого дела — с ушами, рогами и копытами, как можно выразиться.
Я посмотрел на находившегося возле руля Седвелла. Было заметно, что он явным образом прислушивается к нашему разговору, и я подошел к нему, чтобы взглянуть на компас. Оказалось, что рулевого и в самом деле более занимает разговор обоих офицеров, чем соблюдение курса: корабль уклонился от него на два градуса. Я намекнул Седвеллу на то, что наши с ним представления о правильном курсе не вполне идентичны и, постаравшись изложить эту мысль при помощи возможно меньшего числа слов, возвратился к тому месту, где находились оба помощника.
— Парень, бесспорно, пытался подслушать нас, — сказал я им, — однако я не сомневаюсь в том, что ему не удалось разобрать ничего существенного. Более того, я практически уверен в том, что он не слышал ничего такого, что могло бы выдать ваши планы.
— И мы тоже, сэр, — проговорил второй помощник, мистер Джеймс. — Мы тут пытались расслышать те тщательно отобранные фразы, с которыми вы обратились к нему, — оба они ухмыльнулись, однако сумели разобрать лишь наиболее крепкую их часть!

24 мая 
Вечером мы подошли к причалу, и мне было весьма интересно узнать, сумеют ли оба моих офицера пронести свой товар мимо таможни: сто фунтов сахарина представляют собой достаточно увесистый груз, чтобы его можно было укрыть в порту, а потом пронести через ворота таможни.
Явным образом они предпочли план первого помощника, поскольку исчезли внизу с самой большой пустой банкой из-под краски, которая нашлась на корабле. Я провел все утро на мостике, предоставляя им полную свободу, так что они закупоривали и запечатывали свой груз в моей каюте, где их никто не мог увидеть.
И как раз перед самым визитом таможенников мой старший помощник украдкой улизнул на корму, где уже предварительно свесил свою банку за борт. Оглядевшись, он торопливо спустил ее за борт и выпустил из рук конец линя, привязанного к куску грубой пробки, по внешнему виду давным-давно болтавшейся в гавани.
На вахте у руля по случайности находился Седвелл, и когда я коротко обернулся назад, проверяя, как там управляется с делом старпом, а потом вновь посмотрел вперед, оказалось, что Седвелл также смотрит через плечо на моего помощника.
Я объяснил Седвеллу, что разнообразия ради он вполне может смотреть и вперед, проверяя, насколько точно нам удается идти за буксиром.
Когда таможенники поднялись на борт, мы уже успели на сотню футов отойти от того места, где старпом спустил за борт свою банку; и я подумал, что все мероприятие вполне может увенчаться успехом, поскольку корабль все еще неторопливо продвигался вперед.
Тем не менее, Седвелл чуть беспокоил меня. Он явно что-то подозревал, но поскольку корабль ровно двигался вперед, участь сахарина показалась мне более благополучной.
Он-то не сможет сойти с корабля на берег до темноты. Я позабочусь об этом! А после того он уже не сможет навредить моим помощникам: у них будет достаточно времени, чтобы управиться с товаром самостоятельно.
Таможенники представились мне, но прежде чем мы спустились в каюту, чтобы уладить обычные формальности, я отошел на мгновение, чтобы переговорить с мистером Армсом.
— Этот тип Седвелл что-то замышляет, — сказал я. — Проследите за ним.
— Хорошо, — заметил старпом, — не спущу с него глаз, сэр!
Оказавшиеся в моей каюте таможенники показались мне самыми небрежными в своей работе из всех, кого мне приходилось встречать.
Я просил их проверить мою каюту, сославшись на то, что намереваюсь поскорее сойти на берег. Их отношение к делу и в этом случае оказалось весьма странным. Вместо точных и совершенных методов, регулярно использовавшихся в последнее время на моем корабле, они коротко осмотрели мои пожитки и буквально через пять минут покинули каюту.
Это заставило меня сделать определенные выводы, и снова поднявшись на палубу, я переговорил со своими помощниками.
— Они уже обыскали мою нору, — сказал я. — Ни на что, собственно, и не смотрели!
— У нас было то же самое, сэр, — подтвердили мои офицеры. — Похоже, что, с их точки зрения, мы стали, как бы это сказать — перевоспитавшимися.
— Скорее богатыми, после того как вы, сэр, благополучно пристроили весь товар после прошлого плавания! — добавил мистер Джеймс, мой второй помощник.
Оба заулыбались, однако я одернул их.
— Будете ухмыляться потом, — сказал я, — когда накроется ваш бизнес! Вы смотрели за этим Седвеллом?
— Да, сэр, — проговорил первый помощник.
— Простите, сэр, что суюся без спросу, сказал подошедший к нам боцман, — но я тож приглядывал за Седвеллом. Слыхал малость, что за вами числятся контры с людишками из таможни, а тут, гляжу, старпом спускает товар за корму; а Седвелл, гляжу, видит это не хуже меня самого. Ну, я особо не обратил на это внимания, пока таможенные не отправились к вам на мостик, сэр, а вы не заговорили со старпомом. Тут я и забеспокоился; потому как таможня-то, смотрю, тихо так обменялась словами с Седвеллом; а там уже, вышедши на мостик, они на него смотрят и как бы не узнают. А теперя, гляньте сами, просто изображают, что обыскивают корабль. Надеюсь, что вы не сочтете, что я напрасно так лез без спросу, сэр; но ставлю свое дневное жалованье против хвоста марлина, Седвелл уже заложил вас.
— Спасибо, боцман, — ответил я. — Я запомню вашу помощь. Пока вы на палубе, приглядывайте за Седвеллом.
Когда боцман отошел, я посмотрел на обоих помощников, а они на меня.
— Над этим придется серьезно подумать, — проговорил я.
— И как, по-вашему, что они сделают? — спросил мистер Армс. Оба они не отводили от меня глаз.
— Именно то, чего вы ждете от них, — сказал я. — Они пошлют шлюпку, чтобы отыскать ваш поплавок. А потом выставят караул, ожидая, когда вы отправитесь за товаром. После чего вас арестуют и отправят на встречу с более чем серьезными неприятностями. Дело ведь не в этих жалких ста фунтах сахарина; они буду мечтать взгреть нас за прошлые успехи. Я бы оставил эту банку на месте. У них нет против вас никаких доказательств, и на банке нет никаких особенностей, которые мог бы подтвердить Седвелл. Словом, пока вас не повязали при попытке извлечь ее, можете спокойно помалкивать себе и улыбаться им. Однако при этом вы потеряете весь свой ценный товар!
Оба помощника отреагировали на мои слова улыбками, которые посторонний наблюдатель назвал бы несколько болезненными.
— Во всяком случае, ничего лучшего вы не можете предпринять, — продолжил я, — а в таком случае приходите сегодня вечером в отель, и я угощу вас обедом, чтобы как-то подбодрить.
Они признали мою правоту и приняли приглашение. В конце концов, никакой другой возможности действий у них уже не оставалось.
Чуть погодя спереди нам просигналила посыльная шлюпка, тут же причалившая к борту. Мальчишка-посыльный прислал мне срочное письмо от владельцев корабля, приглашающее немедленно спуститься на берег по важному делу. Пока я читал его, ко мне подошел старший таможенник, уже собравшийся на берег, и мне пришлось обменяться с ним несколькими словами.
Он со своими людьми, бесспорно, осмотрел корабль в рекордное время. Было уже очевидно, что Седвелл является шпионом таможни, засланным к нам на все плавание туда и обратно, чтобы найти улики против офицеров или самого корабля.
Власти иногда поступают подобным образом (хотя никогда не признаются в этом) в том случае, если подозревают какой-то корабль в контрабанде, хотя не могут собрать никаких доказательств против него.
— Не согласитесь ли доставить меня на берег в вашей шлюпке? — спросил я у начальника досмотра, обмениваясь с ними рукопожатием. — Владельцы корабля срочно вызывают меня на берег.
Он любезно согласился, и я крикнул стюарду, чтобы он принес мой чемодан, который только что собрал в моей каюте.
— Оставляю все дела на вас, мистер, — обратился я к первому помощнику. — Как только покончу с делами, остановлюсь в отеле «Гвалия».
Это было сказано, чтобы он знал, где найти меня, прежде чем отправиться на обед, который я обещал ему и второму помощнику.
Через двадцать минут я уже оказался на берегу и половину пути от причала провел в такси вместе с нашим любезным, но опасным врагом, начальником службы таможенного досмотра. И расставаясь с ним, я все думал, успел ли он уже послать лодку на поиски утопленного сахарина? Странная, едва ли не дружеская схватка идет между нами… странная и не менее опасная от той вежливости и обходительности, с которыми может быть нанесен разящий удар. И вот в этом такси рядом со мной сидит приятный и благовоспитанный человек, который при первой же возможности сделает все от него зависящее, чтобы доставить мне самые серьезные неприятности, в то время как благодаря собственному уму до сих пор мне удавалось обводить его вокруг пальца, о чем знает — и не имеет никаких доказательств — и он сам, и его начальство, время от времени, безусловно, устраивавшее ему, благодаря моим стараниям, изрядные выволочки.
Мне показалось, что в глазах его промелькнула тайная мысль, прежде чем, обменявшись со мной рукопожатием, он сошел на мостовую. Вне сомнения, он уже предвкушал, как этой же ночью поймает нас, плывущих на приманку из утопленной банки с сахарином.
Быть может, при прощании лукавая искорка промелькнула и в моих глазах. «Он будет ждать долго, во всяком случае в том, что касается меня, прежде чем большая банка из-под краски удостоится посещения. Если бы только он знал то, что известно мне». Так подумал я, с улыбкой откидываясь назад.
А потом я погрузился в более серьезные размышления — сотня фунтов сахарина стоит изрядного количества денег. Но такую ставку поставили мои помощники на один-единственный бросок игральной кости в руках таможенников, если так можно выразиться.
Ну, ладно! Ладно!.. И мысли мои обратились к обеду. Во всяком случае, я обещал, что он будет веселым.

Обед нам подали в кабинете ресторана «У Сесиля».
— Мистер Армс и мистер Джеймс, — сказал я, вручая каждому из них по крупной и оттого приятной сумме, — оказия подразумевает веселье с нашей стороны, и, на мой взгляд, наш маленький праздник имеет под собой едва ли не моральное оправдание.
Подчиненные улыбнулись мне, и я поднял бокал.
— Слушайте мой тост: За муку, набитую в банку из-под краски, за шпика, оставленного нами без маски, за два чемодана, в которых уместился товар, за полученный нами навар, за таможенников, надутых нами, за тупицу Седвелла, слышавшего только то, что хотели мы сами, за успех и за нас, и за этот радостный час!
Зарифмовал я свое пожелание, пока дожидался парней, и думаю, что из нескладушки этой все становится ясным. И мы сели пить и веселиться; и пока мы пили, не сомневаюсь, на темных водах реки несколько таможенников, ежась и чертыхаясь, ожидали не торопящихся попадаться в их лапы контрабандистов.

Брошенное судно

— Все дело в материале, — промолвил старый судовой врач, — в материале и условиях… а может быть, — добавил он неторопливо, — существует и третий фактор… да, третий; но тут, тут… — оборвав незаконченное предложение, он принялся набивать трубку.
— Продолжайте, доктор, — заговорили мы, поощряя его к продолжению и рассчитывая на интересный рассказ. Мы сидели в курительной комнате «Сенд-а-леи», бежавшей по волнам Северной Атлантики, и доктор пользовался в нашем обществе репутацией чудака. Набив полностью свою трубку, он раскурил ее, а потом, устроившись поудобнее, приступил к более полному изложению своих мыслей.
— Материалом, — проговорил он с глубокой убежденностью, — неизбежно становится среда выражения жизненной силы — точка ее опоры, по сути дела; при отсутствии таковой она делается неспособной проявить себя, или, точнее, выразить себя в любой форме или облике, понятном или очевидном для нас. Доля материала в создании того, что мы именуем жизнью, в предоставлении жизненной силе возможности проявить себя, настолько велика, что, согласно моим убеждениям, при наличии надлежащих условий она могла бы проявить себя и в столь безнадежной среде, как простое пиленое полено; ибо, джентльмены, скажу вам, что жизненная сила сразу свирепа и неразборчива как огонь-разрушитель; в то время как некоторые начинают сейчас называть саму сущность жизни просто буйной. Здесь усматривается некий кажущийся парадокс, — заключил он, покачав старой седой головой.
— Да, доктор, — согласился я. — Короче говоря, вы утверждаете, что жизнь — это предмет, состояние, факт или элемент, зовите его как угодно, нуждающийся в материале, чтобы проявить себя, и при наличии такового материала вместе с соответствующими условиями возникает жизнь. Иными словами, жизнь представляет собой продукт развития, проявленный через материю и порожденный условиями… так?
— В той мере, насколько мы понимаем мир, — проговорил старый доктор. — Хотя, имейте ввиду, что может существовать и третий фактор. Однако в сердце своем я предполагаю, что все дело в химии… условиях и подходящей среде; однако при определенных условиях тварь может сделаться настолько могущественной, что сумеет захватить тот объект, в котором проявляет себя. Такая сила генерируется условиями; но, тем не менее, это не подводит нас даже на йоту к ее объяснению, как это оказывается в случае электричества или огня. Все три эти силы принадлежат к числу внешних… чудовищ внешнего пространства. Ничто из того, что мы способны сделать, не создаст ни одной из них; в нашей власти лежит лишь возможность создать условия, заставить их проявиться перед нашими физическими чувствами. Я выразился понятно?
— Да, доктор, в известной степени, — проговорил я. — Однако не стану соглашаться с вами, хотя, кажется, понимаю вас. Электричество и огонь принадлежат к числу сил, которые я назвал бы естественными, однако жизнь иногда абстрактна и представляет собой нечто вроде пронизывающего все вокруг бодрствования. Нет, я не умею этого объяснить! Да и кто сможет? Но она носит духовный характер и не является предметом, порожденным условиями — подобно огню, как вы сказали, или электричеству. Ваша мысль просто ужасна. Жизнь — это разновидность духовной тайны…
— Полегче, мой мальчик! — старый доктор негромко усмехнулся. — Или я попрошу вас продемонстрировать мне духовную тайну жизни моллюска или какого-нибудь там краба.
Он улыбнулся мне с неисправимым упрямством.
— Во всяком случае, как все вы уже, наверное, догадались, я бы хотел поведать вам одну историю, подтверждающую мой тезис о том, что в жизни содержится не больше чуда, чем в огне или в электричестве. Но, пожалуйста, запомните, джентльмены, что, невзирая на то, что мы сумели дать имена двум этим силам и научились использовать их, они остаются столь же глубоко таинственными, какими были и прежде. В любом случае то, что я хочу вам рассказать, не может объяснить тайну жизни, поскольку представляет собой всего один из колышков, на которые я вешаю собственную убежденность в том, что жизнь представляет собой силу, как я уже говорил, проявляющуюся через условия, то есть в виде какой-то природной химии, и способную использовать для своей цели и необходимости самую невероятную и немыслимую материю; ибо без материи она не способна обрести существование… не способна проявить себя…
— Не соглашусь с вами, доктор, — перебил я его. — Ваша теория способна уничтожить всю веру в жизнь после смерти. Она…
— Тихо, сынок, — проговорил старик с полной понимания и легкой улыбкой. — Сперва внемли тому, что я намереваюсь рассказать; и, потом, какие возражения ты имеешь против материальной жизни после смерти? И если ты возражаешь против материального обрамления, я хочу напомнить, что говорю о той жизни, какой мы понимаем ее в этом мире. А теперь побудь хорошим мальчиком, иначе я никогда не приступлю к рассказу. Итак, это случилось, когда я был еще совсем молодым, то есть достаточно давно, джентльмены. Я успешно сдал экзамены, но настолько переутомился, что меня решили отправить в морское путешествие. Мне весьма повезло, и в итоге я получил должность судового врача на пассажирском клипере, отправляющемся в Китай.
Корабль носил название «Бхеоспса», и вскоре после того как я перенес все свои пожитки на борт, клипер отчалил и мы спустились по Темзе, а на следующий день уже шли по каналу.
Капитан Ганнигтон был вполне порядочным человеком, хотя и довольно неграмотным. Первый его помощник, мистер Берлиз, человек незаметный, строгий и сдержанный, оказался большим книгочеем. Второй помощник, мистер Селверн, по праву рождения и воспитания был наиболее благовоспитанным из них троих, однако ему не хватало выносливости и непоколебимой уверенности остальных двоих. При той чувствительности, умственной и эмоциональной, которая была ему отпущена, он был наиболее настороженным из этой тройки.
По пути в Китай мы зашли на Мадагаскар, где высадили нескольких пассажиров, а потом поплыли прямо на восток, намереваясь выйти к северо-западному мысу; но примерно на сотом градусе восточной долготы нас встретила жуткая непогода, унесшая наши паруса и расщепившая утлегарь вместе с фок-мачтой.
Шторм утащил нас на несколько сотен миль к северу и когда наконец выпустил наш корабль из своих объятий, мы оказались в весьма скверном положении. Набор расшатался, корабль принял на три фута воды через швы в обшивке; кроме утлегаря и фок-мачты пострадал и верх грот-мачты, еще мы потеряли две лодки и клетку с тремя превосходными свиньями, которую смыло за борт едва ли не за полчаса до того, как стих ветер, что произошло очень быстро, хотя сильная волна сохранялась еще несколько часов.
Ветер оставил нас как раз перед темнотой, и наступившее утро принесло с собой великолепную погоду — спокойное и едва дышащее море, ослепительное солнце и полное безветрие. Оно принесло нам и соседа, ибо в двух милях к западу от нашего корабля обнаружилось другое судно, на которое мне указал мистер Селверн, второй помощник.
— Весьма странный пакетбот, скажу вам, доктор, — проговорил он, передавая мне свой бинокль.
Поглядев в бинокль на далекий корабль, я понял, что именно он имеет в виду; по крайней мере, мне так показалось.
— Да, мистер Селверн, — сказал я. — Довольно старый на вид.
Он усмехнулся в своей обыкновенной милой манере.
— Сразу видно, что вы не моряк, доктор. В этом корабле наберется уйма странностей. Корабль этот брошен… судя по всему, брошен давно, и с тех пор носится по волнам. Поглядите-ка на обводы — на кормовой подзор, бак и водорез. Судно это старо как мир, если можно так выразиться, и должно было давным-давно отправиться к Дэви Джонсу на дно морское. Посмотрите на наросты на бортах, на толщину стоячего такелажа; это сделала соль, как мне кажется, если вы заметили белый цвет. Корабль этот был небольшим барком; но разве вы не видите, на нем не осталось на своем месте ни одной реи. Они все повыпали из строп; прогнило все, удивительно только, почему остался стоять такелаж? Надо бы попросить старика, чтобы позволил нам взять шлюпку и обследовать этот корабль. Дело может оказаться стоящим.
Впрочем, на это как будто бы не было особенных шансов, поскольку все матросы были заняты устранением ущерба, нанесенного мачтам и такелажу, и дел по вполне понятным причинам им хватило на весь день. Часть этого времени я провел, проворачивая вместе с другими один из палубных кабестанов, ибо физические упражнения благотворно влияют на печень. Старый капитан Ганнингтон одобрил мою идею, и я убедил его присоединиться ко мне в поисках того же лекарства, что он и сделал; за работой мы с ним разговорились.
Разговор зашел о брошенном корабле, и он отметил, что нам повезло в том, что мы не наскочили на него впотьмах, поскольку судно находилось как раз со стороны подветренного борта, и во время шторма нас несло прямо на него. Он также считал, что корабль выглядит странно и кажется достаточно старым; однако в отношении последнего пункта познания его уступали познаниям второго помощника, ибо, как я уже говорил, он принадлежал к числу людей необразованных и не знал о море ничего из того, что выходило за пределы его практического опыта. Ему не хватало книжных знаний второго помощника о кораблях минувших дней, к которым явным образом принадлежало брошенное судно.
— Старая посудина, доктор, — вот и все, что смог он сказать мне по этому поводу.
Тем не менее, когда я упомянул, что было бы интересно подняться на борт этого судна и по возможности обыскать его, он кивнул головой, словно бы подобная идея уже успела посетить его голову и вступить в согласие с собственными намерениями капитана.
— Только после работы, доктор, — проговорил он. — А сейчас, понимаете ли, не могу выделить и единого человечка. Нужно привести корабль в порядок. Но потом мы возьмем мою гичку и сходим на второй собачьей вахте. Волна улеглась, так что можно развлечься.
Вечером, после чая, капитан отдал приказ спустить гичку на воду. С нами намеревался отправиться второй помощник, и шкипер обещал ему присмотреть, чтобы в шлюпку поместили пару-тройку фонарей, поскольку вот-вот должно было стемнеть. И чуть погодя мы уже быстро резали ровную воду усилиями шестерых находившихся на веслах матросов.
А теперь, джентльмены, я намереваюсь со всей возможной точностью поведать большие и малые подробности этого дела, чтобы вы могли шаг за шагом проследить его развитие, и прошу вас уделить им самое пристальное внимание. Я сидел на корме вместе со вторым помощником и капитаном, правившим шлюпкой, и по мере того, как мы все ближе и ближе подходили к незнакомому судну, рассматривал корабль со все возраставшим интересом — как, впрочем, капитан Ганнингтон и второй помощник. Как вы уже знаете, брошенное судно находилось на запад от нас, и разлившееся по небосводу пламя заката окутывало его, делая нечетким и незаметным стоячий такелаж, прогнившие реи, скрывая их в своей алой славе.
Именно из-за заката, лишь приблизившись к кораблю на относительно небольшое расстояние, мы обнаружили, что он окружен слоем какой-то непонятной грязи, цвет которой скрывали лучи заката, хотя впоследствии она показалась нам бурой. Грязь эта разливалась вокруг судна неправильным и неровным пятном поперечником в несколько сотен ярдов, тянувшим свою оконечность к востоку, к правому борту шлюпки уже примерно в дюжине фатомов от нас.
— Странное вещество, — произнес капитан Ганнингтон, склоняясь в сторону пятна. — Как будто, какой-то груз сгнил… сгнил и просочился наружу сквозь швы.
— Посмотрите на корму и нос корабля, — воскликнул второй помощник. — Только посмотрите на эти наросты!
Там, куда он указывал, корму и нос покрывали наросты странно выглядевших морских водорослей. С оставшегося от утлегаря пенька свисали бороды слизи и морских растений, спускавшиеся в пятно, удерживавшее корабль в себе. Судно было обращено к нам правым бортом — мертвым, грязно-белого цвета, покрытым полосами и неровными пятнами более густой окраски.
— Смотрите, над ним поднимается пар или какая-то дымка, — вновь заговорил второй помощник. — Видно, если посмотреть против света. Она как бы пульсирует. Смотрите!
Тут и я заметил слабое облачко или дымку, то ли висевшую над старым судном, то ли поднимавшуюся над ним. Капитан Ганнингтон также обратил на нее внимание.
— Самопроизвольное горение! — воскликнул он. — Придется быть повнимательнее, когда станем открывать люки… если только на борту не застрял какой-то бедолага. Но это едва ли.
Мы находились теперь в паре сотен ярдов от брошенного корабля, внутри бурого пятна. Разглядывая, как плавучая грязь стекает с весел, я услышал, как один из матросов буркнул себе под нос:
— Чертова патока!
И в самом деле, вещество это по виду действительно напоминало патоку. Лодка приближалась все ближе и ближе к борту старого корабля, и слой грязи становился при этом все толще и толще, заметно замедляя нас.
— Ребята, навались! Мышцой действуйте, мышцой! — пропел капитан Ганнингтон.
После этого нас окружило молчание; слышно было только дыхание матросов и негромкое, все время повторявшееся чавканье, производившееся веслами шлюпки, то и дело уходившими в бурую жижу, проталкивая вперед лодку. Мы продвинулись еще ближе, и я ощутил в вечернем воздухе некий особенный запах, явно производившийся взбаламученной веслами грязью; я не мог отыскать ему подходящего имени, однако не испытывал сомнения в том, что некая нотка в нем была смутно знакома мне.
Мы оказались уже совсем рядом с одряхлевшим судном, и наконец освещенный меркнувшим светом заката борт его поднялся над нашими головами. После этого капитан приказал всем сушить весла, а одному из матросов стать на носу шлюпки с багром, что и было исполнено.
— Эй, на борту! Эй! Эй, на борту! Эй! — несколько раз прокричал капитан Ганнингтон, но так и не получил ответа, только негромкие отголоски его зова гуляли над морем всякий раз, когда он выкрикивал эти слова.
— Эй! Эй! Эй, там, на борту! — выкрикнул он еще раз, и опять его голосу ответило лишь усталое молчание старого корпуса. И тут, еще под звуки его голоса, я полными ожидания глазами посмотрел наверх, и странное нехорошее, граничащее с нервозностью предчувствие овладело мной. Оно тут же оставило меня, однако я до сих пор помню, что вдруг ощутил, как темнеет вокруг. Ночь в тропиках приходит быстро, хотя и не настолько внезапно, как это считают многие сочинители; однако дело было не в том, что сумерки как-то резко сгустились, а скорее в том, что нервы мои вдруг обрели некую сверхчувствительность. Я особенно подчеркиваю собственное состояние, потому что обыкновенно не принадлежу к числу нервных людей, и мое внезапное волнение оказывается существенным в свете происшедшего далее.
— На борту нет никого! — проговорил капитан Ганнингтон. — Навались ребята!
Дело в том, что экипаж шлюпки инстинктивно опустил весла, пока капитан пытался добиться ответа с борта старого судна. Матросы налегли на весла, и тут второй помощник с волнением в голосе воскликнул:
— Эй, смотрите-ка, вот наша клетка со свиньями! Видите — на ее торце написано «Бхеоспса». Она приплыла сюда и застряла в грязи. Удивительное совпадение!
Действительно, как он сказал, это была наша клетка, смытая в бурю за борт волнами; и то, что мы наткнулись на нее в этом месте, действительно было обстоятельством чрезвычайным.
— Отбуксируем ее к себе, когда поплывем обратно, — сказал капитан и крикнул, чтобы матросы приналегли на весла, так как вблизи старого корабля слой грязи оказался особенно толстым, и буквально едва позволял продвигаться вперед. Помню, что меня удивило, пусть и неосознанно, что клетка с тремя мертвыми свиньями преспокойно приплыла к самому кораблю, в то время как мы едва пробивались сквозь слой грязи. Однако мысль эта не успела задержаться в моей голове, так как уже в следующие несколько минут произошло много событий.
Наконец матросы сумели развернуть лодку бортом к корпусу корабля, поставив ее в какой-то паре футов от ветхой посудины, и матрос на носу зацепил борт багром.
— Зацепился, баковый? — спросил капитан Ганнингтон.
— Да, сэр! — ответил тот; и над головой его послышался странный треск.
— Что такое? — спросил капитан.
— Оторвался, сэр. Начисто оторвался! — воскликнул матрос, и в голосе его прозвучали нотки истинного потрясения.
— Значит, цепляйся снова! — раздраженно бросил капитан Ганнингтон. — Или ты решил, что этот пакетбот построили только вчера! Цепляй за главную цепь…
Матрос протянул багор, скажем, так осторожно, что в сгущающихся сумерках мне показалось, что он вовсе никак не налегал на крюк, хотя, конечно, в этом не было нужды: лодка просто не могла далеко отплыть от корабля в окружавшей его вязкой жиже. Помню, что я думал об этом, когда глядел на выпуклый борт старого судна. И тут я услышал голос капитана Ганнингтона:
— Великий Боже, насколько же стара эта посудина! И что за цвет, доктор! Краски и вовсе не осталось, правда? Эй, кто-нибудь, дайте весло.
Ему передали весло, и он прислонил его к старинному выпуклому борту; после этого капитан крикнул второму помощнику, чтобы зажгли пару фонарей и приготовились подать их наверх, ибо на море уже легла тьма.
Второй помощник зажег два фонаря и приказал одному из матросов зажечь третий и держать его наготове в шлюпке; а потом, держа по фонарю в каждой руке, подошел к капитану Ганнингтону остававшемуся у прислоненного к борту весла.
— А теперь, парень, — обратился капитан к матросу, задававшему ритм гребли, — лезь наверх, а мы передадим тебе фонари.
Матрос с готовностью повиновался, схватился за весло и навалился на него всем весом; и в этот миг словно что-то шевельнулось.
— Смотрите! — воскликнул второй помощник и показал, посветив фонарем. — Весло вдавливается!
Это было действительно так: весло оставило на выпуклом, несколько слизистом борту старинного судна заметную вмятину.
— Сплошная гниль, понятно, — заявил капитан Ганнингтон, пригибаясь к борту, чтобы посмотреть, а потом бросил матросу. — Ступай наверх, парень, и будь проворен! Не стой, раскрыв рот!
После этих слов матрос, помедливший было, ощутив, что весло вдавливается под его весом в борт, полез наверх, в считанные секунды оказался на борту корабля и наклонился через борт, чтобы взять фонари. Их передали наверх, и капитан крикнул, чтобы матрос придержал весло. Затем наверх полез сам капитан, крикнув, чтобы я следовал за ним, а за мной второй помощник.
Когда лицо капитана оказалось над краем борта, он удивленно воскликнул:
— Плесень, ей-богу! Плесень… здесь ее тонны. Великий Боже!
Услышав такие слова, я поторопился залезть наверх и через пару мгновений увидел то же самое что и он — повсюду, куда падал свет двух фонарей, виден был только толстый слой грязно-белой гнили. Перевалившись через фальшборт, я ступил на покрытую тленом палубу корабля, второй помощник последовал за мной.
Досок под гнилью могло уже не оставаться: во всяком случае, наши ноги уже не ощущали их. Слой тлена оказался упругим и жестким. Он покрывал все палубное оборудование старого корабля, так что форма каждого предмета и приспособления нередко лишь угадывалась под ним.
Капитан Ганнингтон отобрал фонарь у матроса, а второй помощник протянул руку за вторым. Они подняли лампы повыше, и мы принялись оглядываться по сторонам. Зрелище было прелюбопытное, и в то же время предельно отвратительное. Я просто не могу придумать другого слова, джентльмены, которое бы более точно описывало то чувство, которое я испытывал в этот момент.
— Великий Боже! — несколько раз повторил капитан Ганнингтон. — Великий Боже!
Однако второй помощник и матрос молчали, что касается меня самого, то я просто глядел, начиная, однако, принюхиваться к воздуху, ибо в нем угадывалась слабая примесь чего-то наполовину знакомого, непонятным образом повергнувшего меня в состояние полуосознанного испуга.
Я поворачивался туда и сюда и вглядывался во тьму. Повсюду тлен лежал столь толстым слоем, что полностью скрывал все, что было под ним, превращая палубные принадлежности в непонятные груды грязно-белой гнили, покрытой тусклыми фиолетовыми прожилками и пятнами.
В слое этом была заметна некая странность, к которой мое внимание привлек капитан Ганнингтон: ноги наши не проламывали поверхность гнили, как следовало бы ожидать, а просто проминали ее.
— Никогда не видел ничего подобного! Никогда! — проговорил капитан, посветив себе под ноги фонарем и пригнувшись, чтобы повнимательнее рассмотреть тлен. Он притопнул ногой, и плесень глухо скрипнула под каблуком. Он вновь торопливо пригнулся, поднеся фонарь поближе к палубе. — Ей-богу, на взгляд, чистая кожа!
Мы со вторым помощником и матросом тоже пригнулись и принялись разглядывать поверхность палубы. Второй помощник потыкал в нее указательным пальцем, я, как помню, несколько раз постучал по ней кулаком, прислушиваясь к глухому отзвуку и отмечая плотную структуру слоя.
— Или тесто! — заметил второй помощник. — Похоже, во всяком случае! Фу!
Резким движением распрямившись, он проговорил:
— По-моему, воняет…
Едва он проговорил эти слова, я вдруг понял, что показалось мне знакомым в том запахе, который окружал нас — в нем угадывалось нечто животное, нечто похожее на вонь, производимую стайкой мышей. Тут я начал осматриваться по сторонам уже с подлинной тревогой. На борту могли оказаться голодные крысы… причем в неисчислимом количестве. И если они уже умирали от голода, то положение наше сделалось бы весьма опасным; однако, как вы понимаете, я не собирался предлагать эту идею в качестве повода для беспокойства — по причине известной надуманности ее.
Тем временем капитан Ганнингтон вместе со вторым помощником повернул на корму, оба они держали фонари высоко, стараясь хорошенько освещать судно. Я торопливо повернулся и последовал за ними, причем матрос в явном смятении следовал за моей спиной. На ходу я ощутил в воздухе сырость и вспомнил легкую дымку или туман, висевший над корпусом и заставивший капитана Ганнингтона предположить самовозгорание.
Мы шли вперед, в ноздри нам ударял этот едва различимый животный запах, и мне вдруг захотелось оказаться как можно дальше от старого судна. Через несколько шагов капитан остановился и указал на два ряда продолговатых выступов по каждую сторону верхней палубы.
— Пушки, — проговорил он. — Должно быть, в прежние времена этот корабль был приватиром, если не хуже! Надо бы глянуть вниз, доктор; гляди, найдется что-нибудь стоящее. Этот кораблик будет постарше, чем я думал. Мистер Селверн считает, что ему будет сотни две лет… впрочем, не знаю.
Мы продолжили свой путь к корме, и, помню, я вдруг обнаружил, что стараюсь ступать так легко и осторожно, насколько это вообще было возможно, словно я подсознательно боялся даже ступать на гнилые, укрытые слоем тлена доски. Думаю, что и все остальные ощущали нечто подобное, если судить по походке. Иногда мягкая субстанция под ногами облепляла каблуки, отпуская их с легким чавканьем.
Капитан несколько опередил второго помощника, и я понял, что воображением его овладела перспектива обнаружить внутри корабля что-нибудь стоящее. Второй помощник, похоже, уже чувствовал примерно то же самое — во всяком случае, так мне казалось тогда. Думаю, что если бы не непреклонная отвага капитана Ганнингтона, мы, остальные, немедленно покинули бы это судно, ибо всем владело настолько нездоровое чувство, что отваги в нас почти не оставалось, и как вы скоро узнаете, чувство это было вполне оправданным.
Как только капитан оказался возле нескольких обросших тленом ступеней, спускавшихся на короткий полуют, я вдруг ощутил, что сырость в воздухе сделалась более очевидной. Теперь она воспринималась как некое подобие редкого, влажного тумана, странным образом то наступавшего, то отползавшего, при этом чуть скрывая очертания палубы. Невесть откуда донесшееся дуновение ударило мне в лицо, окатив странным, болезненным и тяжелым запахом, странным образом полным затаившейся и непонятной опасности.
Преодолев следом за капитаном Ганнингтоном три покрытые гнилью ступени, мы неторопливо шли по кормовой палубе. Капитан Ганнингтон остановился возле бизани и поднес к ней поближе фонарь.
— Скажу тебе, мистер, — обратился он ко второму помощнику, — что она просто обросла тленом. Фута на четыре выходит, ей-ей!
Он посветил фонарем на нижнюю часть мачты.
— Великий Боже! Поглядите-ка, сколько здесь морских блох!
Шагнув вперед, я увидел, что морские блохи густым слоем покрывают основание мачты; некоторые среди них были огромными, величиной никак не менее крупного жука, но все казались прозрачными и бесцветными, как вода, если не считать серых пятнышек.
— Никогда не видел, чтобы они водились, кроме как на живой треске, — молвил капитан Ганнингтон чрезвычайно озадаченным голосом. — Честное слово! Но громадины-то какие!
Он сделал несколько шагов вперед, но почти сразу остановился и опустил свой фонарь к покрытой тленом палубе.
— Господи боже мой, доктор, — воззвал он ко мне негромким голосом, — вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное? Эта блоха будет с целый фут длиной!
Заглянув через плечо капитана, я увидел то, о чем он говорит: бесцветное, светлотелое создание примерно в фут длиной и высотой дюймов так восемь, с изогнутой и чрезвычайно узкой спиной. И пока мы всей группой рассматривали ее, тварь чуть вздрогнула всем телом и была такова.
— Прыгнула! — удивился капитан. — Ну, другой такой морской блохи я и в жизни не видел. Футов на двадцать отскочила, не иначе. — Он разогнулся и почесал в затылке, посвечивая фонарем в другой руке во все стороны и оглядываясь. — Только что они делают на борту, а? Ихнее место на жирной треске и на всякой ее родне. Ей-богу, доктор, ничего не понимаю.
Он направил луч фонаря на объемистую груду тлена, занимавшую заднюю часть низкой палубы на баке, за которой поднимался второй и более высокий полубак, доходивший до самого гакаборта. Груда оказалась довольно внушительной — высотой более чем в ярд и поперечником в несколько футов. Капитан Ганнингтон подошел к ней.
— Надо думать, крышка люка, — заметил он, хорошенько пнув ее ногой.
Единственным результатом стала глубокая вмятина в белой поверхности корки тлена, словно удар был нанесен по поверхности субстанции, подобной тесту.
Впрочем, нельзя сказать, чтобы дело ограничилось этим единственным результатом, случилось и нечто другое: из впадины, учиненной ногой капитана, хлынул поток багрянистой жидкости, сопровождавшейся особенным запахом, знакомым и незнакомым одновременно. Некоторый кусок подобной тлену субстанции прилип к носку ботинка капитана, и из него также начала сочиться жидкость такого же цвета.
— Это еще что? — проговорил с удивлением капитан Ганнингтон и снова занес ногу, чтобы нанести еще один удар по груде тлена. Однако восклицание второго помощника остановило его.
— Не делайте этого, сэр!
Я обернулся к Селверну, и в свете фонаря капитана Ганнингтона увидел на лице его гримасу, выражавшую смесь удивления и испуга, словно бы нечто только что вселило в него ужас, и язык выдал внезапную тревогу без всякого намерения заговорить с его стороны. Капитан также обернулся и посмотрел на него.
— С чего бы это, мистер? — спросил он несколько озадаченным тоном, в котором, впрочем, сквозила легкая нотка досады. — Надо сдвинуть это дерьмо, если мы рассчитываем попасть внутрь.
Я посмотрел на второго помощника, и мне показалось, что он, как ни странно, внимает не столько словам капитана, сколько какому-то другому звуку. И вдруг он проговорил странно напрягшимся голосом:
— Слушайте все!
Тем не менее, мы ничего не слышали, кроме слабого ропота голосов переговаривавшихся в шлюпке у борта корабля матросов.
— Ничего не слышу, — проговорил капитан Ганнингтон после короткой паузы. — А вы, доктор?
— И я тоже, — отозвался я.
— И что же, по вашему мнению, вы услышали? — спросил капитан, снова поворачиваясь ко второму помощнику.
Однако тот тряхнул головой почти с раздражением, словно бы вопрос капитана помешал ему вслушиваться. Посмотрев на него какое-то мгновение, капитан Ганнингтон поднял фонарь повыше и принялся оглядываться по сторонам — уже не без тревоги. Помню, я и сам ощутил странную напряженность.
Однако свет фонаря со всех сторон выхватывал из темноты лишь серую поверхность грязно-белого тлена.
— Мистер Селверн, — проговорил капитан, наконец поглядев на второго помощника. — Не надо ничего придумывать. Возьмите себя в руки. Вы же ничего толком не слышали, так?
— Нет, я кое-что слышал, сэр, — возразил второй помощник. — Мне показалось…
Он резко смолк и принялся прислушиваться почти с болезненным вниманием.
— На что был похож этот звук? — спросил я.
— Да все в порядке, — проговорил капитан Ганнингтон, негромко усмехнувшись. — Можете дать ему успокоительного, когда вернемся назад. А пока я намереваюсь сдвинуть эту кучу.
Отступив на шаг, он еще раз пнул уродливую груду, которая, по его мнению, скрывала трап. Пинок привел к неожиданному результату, куча затряслась, напоминая собой какое-то мерзкое желе.
Капитан торопливо извлек из нее ногу и отступил назад, чтобы, высоко подняв лампу, повнимательнее рассмотреть ее.
— Вот те и на, — проговорил он, на сей раз не скрывая изумления, — проклятая дрянь стала мягкой!
С выражением отчаянного страха на лице матрос отскочил на несколько шагов от внезапно сделавшейся дряблой груды. Впрочем, не сомневаюсь в том, что он не имел ни малейшего представления о том, чего боится. Второй помощник застыл на своем месте, рассматривая кучу. Помню, меня в этот миг снедало самое зловещее предчувствие. Капитан не отводил своего фонаря от трясущейся груды и все смотрел на нее.
— Вот, вся расквасилась, — сказал он наконец. — Но люка здесь нет. Не вижу в этой проклятой куче никакой столярки! Фу! Что за мерзкая вонь!
Он обошел странную кучу сзади, чтобы проверить, не найдется ли там отверстия в ней.
— Тихо! — проговорил вдруг второй помощник самым странным тоном, какого мы никогда не слышали от него.
Капитан Ганнингтон распрямился, и последовала пауза, полная немыслимой тишины, не нарушавшейся даже отголосками разговора в причаленной к кораблю шлюпке. И тут все мы услышали это негромкое и глухое «туп, туп, туп», где-то под собой, в недрах корпуса… звук столь слабый и далекий, что я даже усомнился бы в том, что слышу его, если бы не реакция остальных.
Капитан Ганнингтон вдруг повернулся к застывшему на месте матросу.
— Скажи им… — начал он. Однако тот выкрикнул нечто неразборчивое и указал в сторону. Не склонное к выражению эмоций лицо этого человека напряглось настолько, что взгляд капитана немедленно обратился туда же. Как вы понимаете, я также последовал его примеру. Матрос указывал на большую груду. Я сразу же понял, в чем дело. Из двух вмятин, оставленных в тлене сапогом капитана Ганнингтона, с непонятной регулярностью струями выбрасывало багровую жидкость — как если бы ее качали насосом.
Честное слово! Я не отводил глаз! И тут из груды ударила струя посильнее, долетевшая уже до матроса и забрызгавшая его сапоги и штанины. Он и так нервничал до того — в той невозмутимой манере, что присуща невежественным людям — и испуг его постепенно нарастал; но теперь он просто испустил вопль и повернулся, чтобы бежать. Промедлив на месте, он сдался страху перед той тьмой, что скрывала все палубы между ним и кораблем. Вцепившись в фонарь второго помощника, он вырвал его из рук офицера и бросился бежать по зловещей гнили.
Мистер Селверн, второй помощник, не проронил и слова, взгляд его был прикован к двум струйкам дурно пахнувшей темно-багровой жидкости, вылетавшим из рыхлой груды. Капитан Ганнингтон, напротив, рявкнул матросу, чтобы он возвращался, но тот все топал и топал по слою тлена, и ноги его как будто прилипали к внезапно сделавшейся мягкой субстанции. Он дергался из стороны в сторону, фонарь раскачивался в его руках, а из-под ног его то и дело вылетало «чмок, чмок, чмок», тяжелое, полное страха дыхание его разносилось по всему кораблю.
— Немедленно верни фонарь! — вновь взревел капитан, однако беглец как будто не слышал его. И капитан Ганнингтон тут же умолк, лишь губы его беззвучно шевелились, словно бы на мгновение парализованные гневом на нарушившего всяческие каноны подчиненного. И в молчании этом я вновь услышал те звуки — «туп, туп, туп, туп». Вполне различимые теперь удары доносились, как мне показалось, прямо из-под моих ног — из глубины.
Я опустил глаза к тому слою тлена, на котором стоял, вдруг ощутив окружавший нас со всех сторон ужас; посмотрев на капитана, я попытался что-то сказать, стараясь не выдать испуга. Капитан как раз повернулся к груде тлена, и весь гнев разом оставил его лицо. Он прислушивался, выставив фонарь вперед, к груде. Настало новое мгновение, полное абсолютной тишины… во всяком случае я осознавал, что не замечаю ни одного звука на всем свете, кроме этого неведомого «туп, туп, туп», доносившегося из недр огромного корпуса.
Охваченный внезапным волнением, капитан переступил на месте, и тлен хлюпнул под его ногами! Он бросил на меня торопливый взгляд и попытался улыбнуться, словно бы доказывая этим незначительность происходящего.
— Что вы скажете обо всем этом, доктор? — спросил он.
— Кажется… — начал было я. Однако второй помощник прервал фразу единственным словом; его внезапно сделавшийся тонким голос заставил нас обоих внезапно посмотреть на него.
— Смотрите! — воскликнул он, указывая на груду. Вся она медленно сотрясалась. Странная волна сбежала с нее на палубу, подобная той ряби, что набегает на берег спокойного моря. Волна добежала до небольшой груды гнили, находившейся перед нами, под которой, как я считал, располагается фонарь каюты, и в какой-то миг эта вторая груда почти сравнялась с палубой, при этом вяло подрагивая самым необычным образом. Внезапная быстрая дрожь сотрясла тлен под ногами второго помощника… вскрикнув хриплым голосом, он выставил руки в стороны, пытаясь сохранить равновесие. Дрожь разбегалась во все стороны, покачнулся и капитан Ганнингтон, расставивший ноги с внезапным, полным страха проклятьем. Подскочивший к нему второй помощник ухватил капитана за руку.
— В лодку, сэр, — проговорил он те самые слова, на которые мне так и не хватило отваги. — Ради бога…
Однако договорить ему так и не удалось, так как внезапный хриплый вопль заглушил его слова. Капитан и второй помощник резко обернулись, но я видел происходящее и так. Бежавший от нас матрос застыл на месте в середине корабля, примерно в фатоме от правого фальшборта. Он раскачивался на месте и самым жутким образом вопил. Матрос пытался высвободить ноги, и свет его раскачивавшегося фонаря открывал едва ли мыслимое зрелище. Слой тлена вокруг него двигался. Ноги его скрылись из вида. Тлен поднимался все выше, и вот мелькнула нагая плоть. Жуткое вещество вспороло брючину, как бумагу. Испустив воистину душераздирающий вопль, матрос колоссальным усилием высвободил одну ногу. Она был уже отчасти изъедена. В следующее мгновение он повалился лицом вперед, и тлен, словно обладая собственной, страшной и жестокой жизнью, наполз на него. Зрелище это было достойно ада.
Матрос исчез из вида. На том месте, где он упал, зашевелилась продолговатая горка, на бока которой со всех сторон натекали новые волны гнили.
Капитан Ганнингтон и второй помощник буквально приросли к месту, охваченные немыслимым ужасом, но я уже успел прийти к тому жуткому и немыслимому заключению, которому в равной степени помогала и препятствовала моя профессиональная подготовка.
Громкие крики донеслись и от матросов, находившихся в лодке. Два бледных лица внезапно появились над поручнем. Свет фонаря, выхваченного матросом у мистера Селверна, явным образом обрисовывал их, поскольку светильник этот, как ни странно остался стоять на палубе чуть впереди этой жуткой, удлиненной, растущей груды, все еще трепетавшей и дергавшейся, повергая нас в неописуемый ужас.
Пробежавшая по тлену волна заставила фонарь приподняться и повалиться набок — так пляшет лодка на невысокой ряби. С психологической стороны мне сейчас интересно отметить, что это вот движение фонаря более всего остального потрясло меня, явив ужасающую невероятность… да что там — откровенную немыслимость всего происходящего вокруг.
Лица матросов вдруг исчезли, послышались крики… они словно бы поскользнулись или ощутили боль; из шлюпки донеслась новая волна воплей. Матросы звали нас уходить… уходить скорее. В это же самое мгновение я почувствовал, что мою левую ногу внезапно и грубо потащила вниз страшная и болезненная хватка. Я вырвался на свободу с воплем гнева и страха.
Перед нами колыхалась вся зловещая поверхность, и я вдруг понял, что незнакомым себе самому тонким голосом кричу:
— К шлюпке, капитан! К шлюпке, капитан!
Капитан Ганнингтон повернулся ко мне через правое плечо и посмотрел на меня каким-то тупым взглядом, сообщившим мне, что он полностью находится во власти недоумения и ошеломлен происходящим. Сделав в сторону него торопливый и нерешительный шаг, я поймал капитана за руку и встряхнул его.
— В шлюпку! — закричал я на него. — В шлюпку! Ради бога, прикажите матросам перегнать шлюпку к корме!
Должно быть, в этот миг груда тлена потянула вниз его ноги, так как капитан вдруг отчаянно завопил от ужаса, и короткое мгновение апатии сменилось бурным взрывом энергии.
Мускулистое, крепко сложенное тело капитана сгибалось и извивалось, пытаясь вырваться на свободу, он выронил фонарь. Наконец он высвободил ноги, что-то хрустнуло. Наше положение и требования ситуации наконец обрушились на него с жестокой реальностью, и он завопил, обращаясь к матросам в шлюпке:
— Сдайте шлюпку к корме! К корме, говорю вам! К корме!
Мы со вторым помощником отчаянно выкрикивали те же самые слова.
— Ради бога, поторопитесь, ребята! — взревел капитан, торопливо нагибаясь за непогасшим фонарем. Тут ноги его вновь зацепило, и, сопровождая усилия потоком ругательств, он вырвался из хватки тлена, подпрыгнув при этом на целый ярд. После этого он тяжело побрел к борту, выдирая ноги из вязкого слоя на каждом шагу. Тут уже второй помощник выкрикнул что-то неразборчивое и вцепился в руку капитана.
— Ноги! Мои ноги! Я влип! — истошно закричал он. Ноги его погрузились в слой тлена по самый обрез сапог, но капитан Ганнингтон обхватил своего помощника могучей левой рукой, дернул изо всех сил, и в следующее мгновение тот оказался на свободе, хотя и без каблуков на обоих сапогах. Все это время я отчаянно перепрыгивал с места на место, стараясь не застревать в тлене, а потом также рванулся к борту. Однако прежде, чем я успел оказаться там, в слое гнили между бортом и нами возникла странная прореха, шириной в пару футов, но какой глубины — не знаю. Она закрылась в одно мгновение, и на ее прежнем месте началось некое жуткое колыхание, так что я бежал от него, не смея поставить ногу на это место. Капитан крикнул мне:
— На корму, доктор! На корму! Сюда, доктор! Беги!
Пробежав мимо меня, он поднялся на заднюю, приподнятую часть полуюта. Второй помощник пустым и неподвижным мешком свисал с его левого плеча; мистер Селверн потерял сознание, и его длинные и тощие ноги колотились на бегу о массивные колени капитана. Странно, как запоминаются иногда мелкие подробности… оторванные каблуки второго помощника до сих по стоят перед моими глазами.
— Эй, на шлюпке! Эй, на шлюпке! Эй, на шлюпке! — завопил капитан, и, оказавшись рядом, я присоединился к нему. Матросы отвечали громкими, подбадривавшими нас возгласами… было понятно, что они напрягают все силы, чтобы провести шлюпку к корме окруженного густым месивом судна.
Добравшись до древнего, укрытого тленом фальшборта, мы стали вглядываться в полутьму, пытаясь разглядеть, что происходит вокруг. Поднимая второго помощника, капитан Ганнингтон оставил свой фонарь возле высокой груды; и когда мы, задыхаясь, остановились, вдруг оказалось, что весь слой тлена между нами и источником света пришел в движение. Лишь часть его, размером в шесть или восемь футов, на которой стояли мы, оставалась твердой.
Через каждую пару секунд мы взывали к матросам, чтобы они поторопились, а они отвечали, что осталось всего какое-то мгновение. Но глаза наши оставались прикованными к палубе жуткого судна; мне, во всяком случае, было уже просто дурно от уже казавшегося безумным промедления, и я был готов сигануть за борт в окружавший корабль слой грязной мерзости.
Где-то внутри огромного корпуса все время раздавалось тупое и мощное «туп, туп, туп», становившееся все громче и громче. Каждое новое глухое биение воистину заставляло содрогаться весь корпус брошенного судна. И, если учесть то гротескное и жуткое подозрение, которое сложилось у меня относительно причины этого звука, ничего ужаснее и немыслимее мне слышать просто не приходилось.
Итак, мы дожидались шлюпки, и я отчаянно вглядывался в освещенное фонарем серо-белое пространство. Странное движение захватило всю палубу. Перед самым фонарем я мог видеть горки гнили, гнусным образом шевелившиеся и трепетавшие за пределами кружка самых ярких лучей. Более близкая к нам и полностью освещенная светом фонаря груда, должно быть находившаяся на месте светового люка, медленно раздувалась. На ней проступали уродливые багровые прожилки, и по мере того, как она раздувалась, мне казалось, что эти жилы и пятна становятся заметнее — так проступают жилы на теле могучего, полнокровного коня. Необычайное было зрелище. Тот бугор, который, по нашему мнению, скрывал трап вниз, уже сравнялся с окружавшим нас слоем тлена и перестал извергать из себя струйки багровой жидкости.
Тут груда перед фонарем затрепетала и покатилась прямо на нас… движение это заставило меня залезть на оказавшийся на ощупь губчатым фальшборт и завопить, обращаясь к гребцам. Голоса их ответили мне криком, показавшим, что лодка уже приблизилась, однако мерзкий состав был здесь настолько густым, что любое движение шлюпки давалось им с боем. Рядом со мной капитан Ганнингтон яростно тряс второго помощника, тот пошевелился и застонал. Капитан тряхнул его еще раз.
— Очнись! Очнись, мистер! — заорал он.
Оторвавшись от рук капитана, второй помощник сделал неровный шаг и повалился, вскричав:
— Мои ноги! О, Боже! Мои ноги!
Мы с капитаном оттащили его подальше от груды и усадили на фальшборт, где он разразился новыми стонами.
— Держи его, доктор, — сказал мне капитан. И передав второго помощника мне, отбежал на несколько ярдов вперед и перегнулся через поручень.
— Ради бога, ребята, поторопитесь! Поторопитесь! Живее! — крикнул он вниз матросам, и они отозвались напряженными голосами, уже близкими, но не настолько, чтобы шлюпка могла оказаться рядом через мгновение.
Придерживая стонущего, наполовину потерявшего сознание офицера, я смотрел вперед на палубы полубака. Неторопливый поток тлена медленно натекал на корму. И тут я вдруг увидел нечто более близкое.
— Осторожнее, капитан! — закричал я. И тут тлен вокруг него внезапно расселся. Я увидел, как в его сторону покатилась невысокая волна. Совершив неловкий и отчаянный прыжок, капитан приземлился возле нас на безопасной части покрова, однако волна покатилась к нему. Отчаянно ругаясь, он повернулся и стал к ней лицом. Вокруг ног капитана открывались небольшие рытвинки, издававшие кошмарные чмокающие звуки.
— Назад, капитан! — завопил я. — Живо, назад!
И в этот миг волна докатилась до его ног… лизнула их; капитан в бешенстве притопнул и отпрыгнул назад, лишившись половины сапога. Отчаянно завопив от боли и гнева, он немедленно прыгнул на поручень.
— Живо, доктор! Прыгаем за борт! — приказал он, вспомнил про грязную жижу внизу, остановился и еще раз крикнул гребцам поспешить. Я также посмотрел вниз.
— А второй помощник? — спросил я.
— Беру его на себя, доктор, — сказал капитан Ганнингтон, перехватывая у меня мистера Селверна. В этот миг мне показалось, что я вижу внизу некие очертания. Перегнувшись через борт, я пригляделся. Слева под бортом, определенно что-то виднелось.
— Там, внизу, что-то есть, капитан! — выкрикнул я, указав во тьму. Он нагнулся пониже и всмотрелся.
— Шлюпка! Ей-богу, шлюпка! — завопил капитан и принялся, извиваясь, торопливо продвигаться вдоль фальшборта, увлекая за собой второго помощника. Я следовал за ними.
— Точно шлюпка! — воскликнул он несколько мгновений спустя и, оторвав второго помощника от поручня, отправил его вниз, в лодку, куда он со стуком свалился на дно.
— Пожалуйте за борт, доктор! — обратился он ко мне и, таким же образом оторвав мою плоть от поручня, отправил ее следом за офицером. И в этот самый момент я успел ощутить, что весь древний, сделавшийся пористым поручень странно и тошнотворно подрагивает, начиная терять жесткость. Я упал на второго помощника, капитан последовал за мной едва ли не сразу, но, к счастью, приземлился не на нас, а на переднюю банку, с треском переломившуюся под его весом.
— Слава богу! — услышал я его негромкое бормотанье. — Слава богу! Едва-едва не перебрались в Аид.
Он чиркнул спичкой в тот момент, когда я поднялся на ноги; нас разделяло распростертое на средней и кормовой банках тело второго помощника. Мы закричали, призывая к себе шлюпку, чтобы дать понять гребцам, где мы находимся: свет их фонаря угадывался за правым бортом заброшенного судна. В ответ они сообщили нам, что делают все, что от них зависит, тем временем капитан Ганнингтон зажег новую спичку, чтобы осмотреть шлюпку, в которую мы свалились. Суденышко оказалось современным, с заостренным носом, на корме было написано — «Циклон», Глазго. Шлюпка находилась в прекрасном состоянии, и ее явно занесло течением в эту дрянь, в которой она и застряла.
Зажигая по очереди спички, капитан Ганнингтон приблизился к носу суденышка. Вдруг он позвал меня, и я перепрыгнул через банки, чтобы присоединиться к нему.
— Полюбуйтесь на это, доктор, — предложил он, и я увидел то, что имел в виду капитан — целую груду костей, обнаружившихся на самом носу. Нагнувшись и присмотревшись, я понял, что в ней самым причудливым образом смешались кости, по меньшей мере, трех людей — чистые и сухие. В голову мне немедленно пришли кое-какие соображения относительно костей, однако я не стал ничего говорить вслух, хотя идея моя еще не оформилась до конца и была связана с тем абсурдным и немыслимым предположением относительно причины глухого, но громкого стука, воистину адским образом сотрясавшего изнутри корпус судна и слышного даже теперь, когда мы убрались с корабля. И все это время умственному взору моему представлялась жуткая, шевелящаяся горка тлена, оставшаяся над нами на палубе.
Когда капитан Ганнингтон зажег последнюю спичку, я увидел действительно тошнотворное зрелище, не оставшееся незамеченным и капитаном. Спичка погасла, неловкими пальцами он извлек другую и зажег ее. Увы, ничто не изменилось. Мы не ошиблись. Огромная губа серо-белого тлена нависала над лодкой, неторопливо наползая на нас — от самого корпуса, словно бы сделавшегося живым! И тут капитан Ганнингтон вложил в три слова одолевавшую меня невероятную и не укладывавшуюся ни в какие рамки мысль:
— Этот корабль — живой!
Мне еще не приводилось слышать такое сочетание постижения тайны и ужаса в голосе человека. Само жуткое утверждение это открыло мне ту мысль, которая витала до того всего лишь в моем подсознании. Я понимал, что капитан прав; я понимал, что объяснение, которое отвергали сразу мой рассудок и образование и к которому они, тем не менее, стремились, является истинным. Хотелось бы знать, найдется ли такой человек, который сумеет понять одолевавшие нас в тот момент чувства? Этот неописуемый ужас и полную невероятность всего происходящего!
Пока догорала спичка, я успел заметить, что наползавшая на нас масса живой материи была пронизана багровыми жилками, набухавшими и наполнявшимися прямо на глазах. Выступ плоти содрогался в такт биениям — «туп, туп, туп» — чудовищного органа, пульсировавшего внутри огромного серо-белого корпуса. Огонек спички дополз до пальцев капитана… до меня донесся дымок обожженной плоти, однако капитан не замечал никакой боли. Огонек погас, и в последний момент я успел заметить свежую щель, вдруг появившуюся на конце чудовищного выступа. Ее покрывал мерзкий багровый выпот, тьму понизила трупная вонь.
Я услышал, как треснул коробок в руках капитана Ганнингтона, пытавшегося найти новую спичку. Потом он выругался незнакомым мне, полным испуга голосом, обнаружив, что израсходовал все свои спички. Неловко повернувшись во тьме, он споткнулся о ближайшую к нам банку, пытаясь перебраться подальше от корабля на корму лодки; я последовал за ним. Оба мы понимали, что тварь тянется к нам во тьме, над носом шлюпки, над жалкой кучкой смешавшихся костей. Мы отчаянно закричали, призывая к себе матросов, и в качестве ответа из-за обвода правого борта брошенного судна выдвинулся едва заметный нос шлюпки.
— Слава богу! — выдохнул я.
Однако капитан Ганнингтон рявкнул, чтобы они посветили в нашу сторону, но этого сделать было нельзя: на фонарь только что наступили в отчаянной попытке обвести лодку вокруг корабля.
— Быстрее! Быстрее! — закричал я.
— Ловчей… ловчей, ребята, бога ради! — взревел капитан.
Оба мы не отводили глаз от кормового подзора, из недр которого приближалась к нам невидимая пока тварь.
— А теперь весло мне! Живо… быстро весло! — вскричал капитан, протягивая руки во тьму к приближавшейся шлюпке. На носу ее обнаружился силуэт, что-то протягивавший нам над разделявшими нас ярдами мерзости. Сделав резкое движение руками, капитан Ганнингтон торопливо произнес напрягшимся голосом:
— Порядок! Взял! Отпускай!
И в этот же самый миг колоссальная тяжесть прижала к правому борту корабля лодку, в которой мы находились. Я услышал голос капитана:
— Пригни голову, доктор!
После этого он занес тяжелое четырнадцатифутовое весло за голову и нанес удар во тьму. Что-то хлюпнуло, и он ударил снова, заворчав от натуги. После второго удара лодка неторопливо выровнялась, и тут об нее ударился нос подошедшей шлюпки.
Выронив весло, капитан Ганнингтон подскочил ко второму помощнику, поднял его над банками и, держа на весу, передал на нос шлюпки матросам; после этого он велел перейти в шлюпку мне, и после того как я исполнил приказание, перебрался в нее, прихватив с собой весло. Мы перенесли второго помощника на корму, и капитан крикнул гребцам, чтобы они подали шлюпку назад; отойдя от покинутой нами лодки, мы сразу направились сквозь слой мерзости в открытое море.
— А Том-то… Аррисон, где? — выдохнул воздух, заводя весло, один из матросов. Он был особенно дружен с Томом Гаррисоном, и капитан Ганнингтон ответил предельно кратко:
— Погиб! Греби! И молчи!
Если провести лодку на выручку к нам через слой мерзости было просто трудно, теперь задача сделалась тяжелее в десять раз. После пяти минут отчаянной гребли лодка едва ли сдвинулась более чем на фатом, и жуткий страх вновь овладел мной, когда один из задыхавшихся гребцов вдруг выронил:
— Попались! Погибнем, как бедный Том!
Это был тот самый матрос, который интересовался судьбою Тома.
— Захлопни пасть и греби! — рыкнул капитан.
Прошло еще несколько минут. И вдруг мне показалось, что глухие и мощные биения — «туп, туп, туп» — сделались более отчетливыми в недрах мрака, и я принялся вглядываться за корму. Мне стало как-то не по себе, поскольку я мог поклясться, что мрачная туша монстра уже где-то неподалеку… что она все ближе и ближе к нам в этой тьме. Капитан Ганнингтон явно испытывал то же самое чувство, поскольку, бросив короткий взгляд во тьму, он вскочил и начал загребать веслом по обе стороны относа.
— Переберись под веслами, доктор, — сказал он мне задушенным голосом, — стань на носу, попробуй разгонять эту дрянь.
Я исполнил его приказание и через какую-нибудь минуту оказался на носу шлюпки и принялся разгребать мерзкую, вязкую и липкую жижу, пытаясь расчистить в ней путь для шлюпки. От жижи поднимался густой, едва ли не животный запах, воздух наполняла тяжелая, мертвящая вонь. Мне никогда не найти подходящих слов, чтобы описать весь этот ужас: опасность, словно бы наполнявшую воздух над нами, немыслимую тварь, неторопливо подступавшую к нам из-за кормы, и разлитую вокруг жидкую грязь, удерживавшую нас на месте, подобно разлитому клею.
Шли минуты… мертвые, напоминавшие вечность, а я все вглядывался во мрак за кормой, не забывая разгребать грязь у носа лодки, перекидывая весло из стороны в сторону… покрываясь холодным потом.
И тут капитан Ганнингтон вскричал:
— Стронулись с места, ребята. Гребите!
Я и сам почувствовал, что лодка пошла вперед, когда матросы навалились на весла с новой надеждой и энергией. Скоро в этом не осталось никакого сомнения, так как жуткое «туп, туп, туп» начало удаляться, оставаясь где-то за кормой, и брошенное судно скрылось из моих глаз, ибо ночь была чрезвычайно темной и низкое небо укутали плотные облака. Мы подплывали все ближе и ближе к краю грязного пятна, шлюпка шла все более и более ходко, и вдруг наконец вокруг заплескали чистые, свежие, благодатные морские волны.
— Слава богу! — проговорил я вслух, убрал весло и перешел на корму, где возле руля сидел капитан Ганнингтон. Я заметил, что он беспокойно поглядывает то на небо, то на огни нашего корабля и время от времени внимательно прислушивается.
— Что это там, капитан? — вдруг спросил я, ибо мне померещился вдали за кормой странный звук — нечто среднее между визгом и свистом. — Что там?
— Ветер, доктор, — ответил он негромко. — Боже, хотелось бы мне прямо сейчас оказаться у себя на борту. И крикнул матросам: — Навались! Гребите изо всех сил, не то никогда не есть вам больше доброго хлеба!
Матросы старались изо всех сил, и мы благополучно добрались до своего корабля и успели поднять шлюпку до того, как яростным облаком водяной пены на нас с запада налетел шторм. Я видел, как ветер гнал на нас белую стену фосфоресцирующей пены; и когда он налетел на нас со всей силой, странный этот визг стал нарастать и нарастать, пока не стало казаться, что навстречу нам мчится огромный паровой гудок. Шторм был из сильных, и на следующее утро мы оказались посреди белых гребней, и рядом с нами не было никого, а наш мрачный сосед остался во многих милях от нас, как того и желали наши сердца, стремившиеся навсегда забыть его.
Занявшись ногами второго помощника, я обнаружил их в весьма странном состоянии: пятки его казались частично переваренными. Я не знаю никакого другого слова, которое могло бы более точно описать их состояние, и выпавшие на его долю муки оказались воистину ужасными.
— А теперь, — завершил свой рассказ доктор, — обратимся к сути этого дела. Если бы мы могли в точности знать, чем именно было гружено то старинное судно, если бы знали расположение различных грузов, знали, как палило его солнце и в течение какого времени, знали еще один-два фактора, о которых можно только догадываться, то могли бы понять химию жизненной силы, джентльмены. Не обязательно происхождение ее, учтите это; но, по меньшей мере, мы смогли бы сделать крупный шаг в эту сторону. А знаете, мне в известной степени даже жаль, что налетел тот шторм… в известной степени, конечно. Это было удивительное открытие… но в то же время можно лишь радоваться тому, что оно прошло мимо меня. Удивительный был шанс. Я часто гадаю о том, почему монстр очнулся от своего оцепенения? И эта грязь! И мертвые свиньи в ней! Наверное, это было что-то вроде сети, джентльмены. Много чего попадалось в нее. Это…
Старый доктор вздохнул и кивнул.
— Если бы только я мог заглянуть в судовой журнал того старинного корабля, — проговорил он, не скрывая сожаления. — Если бы… я мог бы узнать из него нечто полезное. Но все же…
Он вновь стал набивать свою трубку.
— Думается мне, — закончил он, глянув на нас серьезными глазами, — думается мне, что мы, люди, в лучшем случае являемся сборищем неблагодарных бродяг! Но… но какая была возможность! Какая возможность, а?

Голос в ночи

Ночь выдалась темной и беззвездной. Мы штилевали в северной части Тихого океана. Нашего точного положения я не знаю, ибо солнце долгую, утомительную и душную неделю скрывалось за тонкой дымкой, парившей над нами прямо над верхушками мачт, иногда спускавшейся пониже и ложившейся на окружавшее нас море.
Поскольку ветра не было вообще, мы закрепили руль, и на палубе, кроме меня, не оставалось ни одного человека. Наш экипаж, состоявший из двоих мужчин и мальчишки, спал на носу в собственном логове; в то время как Уилл — мой друг и хозяин маленького суденышка — валялся на своей койке, находившейся по левому борту в нашей маленькой каюте.
И вдруг из окружавшей нас тьмы до моего слуха донесся крик:
— Эй, на шхуне!
Крик оказался настолько неожиданным, что я не ответил на него сразу — из-за большого удивления.
Голос послышался снова — странным образом гортанный и даже нечеловеческий, он взывал ко мне из недр ночного моря, раскинувшегося по левому борту нашего судна:
— Эй, на шхуне!
— Эгей! — выкрикнул я, успев несколько прийти в себя. — Кто ты? И чего тебе надо?
— Не надо бояться, — ответил странный голос, поскольку обладатель его явно отметил нотку смятения в моем тоне. — Перед тобой всего лишь старик.
Пауза показалась мне странной; и лишь впоследствии я понял ее подлинный смысл.
— Тогда почему бы тебе не подплыть поближе? — спросил я несколько раздраженным тоном, поскольку мне не понравился этот намек на то, что я могу чего-то там испугаться.
— Я не могу этого сделать. Это не безопасно. Я… — Голос умолк и настала тишина.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я, не скрывая более удивления. — Почему это не безопасно? Где ты находишься?
Какое-то мгновение я прислушивался, однако ответа не последовало. И подчинившись мгновенно возникшему нечеткому и непонятному мне самому подозрению, я торопливо подошел к нактоузу и достал из него зажженный фонарь. Одновременно я стукнул каблуком по палубе, чтобы разбудить Уилла. А потом вернулся к борту, чтобы бросить узкую полоску желтого света в непроглядную даль, начинавшуюся за бортом нашего судна. Сделав это, я услышал глухой и негромкий вскрик, за которым что-то плеснуло — словно весла вдруг опустились в воду.
Тем не менее, не могу сказать, будто увидел нечто определенное; скорее мне показалось, что когда свет только лег на воду, на ней что-то было, было и немедленно исчезло.
— Эй, там! — крикнул я. — Хватит дурачиться!
Однако ответом мне стал только плеск воды у бортов удалявшейся лодки.
Тут я услышал голос Уилла, доносившийся от заднего люка:
— В чем дело, Джордж?
— Иди сюда, Уилл! — позвал я.
— В чем дело? — спросил он, оказавшись на палубе.
Я рассказал ему о происшедшем странном разговоре. Задав мне несколько вопросов, он какое-то мгновение помолчал, после чего поднес руки к губам и крикнул:
— Эй, на лодке!
Издалека до нас донесся едва слышный ответ, и мой товарищ повторил свой зов. Наконец после короткой паузы мы услышали негромкий плеск воды под веслами, после чего Уилл крикнул еще раз.
На сей раз мы получили ответ:
— Уберите свет.
— Черт меня побери, если я так сделаю, — пробормотал я; однако Уилл сказал, чтобы я выполнил пожелание голоса, и я убрал фонарь под фальшборт.
— Приблизься к нам, — сказал Уилл, и снова зазвучали удары весел. Они стихли, когда до лодки осталось примерно с полдюжины фатомов.
— Причаливай, — воскликнул Уилл. — У нас на борту тебе нечего будет бояться!
— Обещай мне, что вы снова не выставите свет?
— Что это с тобой случилось такого, — взорвался я, — что ты адски ненавидишь свет?
— Это потому… — начал, было, голос и умолк.
— Так почему же? — торопливо переспросил я, и Уилл опустил руку на мое плечо.
— Помолчи-ка минуту, брат, — проговорил он негромко. — Позволь это сделать мне.
Он перегнулся через поручень.
— Слушай сюда, мистер, — сказал он, — странная у нас с тобой выходит история, ты сваливаешься нам на голову прямо посреди чертова океана. И как мы должны догадаться о том, что ты намереваешься учинить? Ты говоришь, что, кроме тебя, в твоей лодке никого нет. А как мы проверим твои слова, если не глянем на тебя… а? Кстати… почему ты все-таки не любишь света?
Когда он договорил, весла заплескали снова, и голос прозвучал уже с большего расстояния, причем теперь уже с полной безнадежностью и душераздирающей печалью:
— Мне жаль… очень жаль! Мне не следовало бы беспокоить вас, но я голоден, и… она тоже.
Голос растаял вдали, и снова заплескала вода под неровными ударами весел.
— Остановись! — выкрикнул Уилл. — Я не хочу прогонять тебя. Вернись! Мы будем держать свет укрытым, если он так не нравится тебе.
Он повернулся ко мне.
— Чертовски странная история; однако, по-моему, бояться здесь нечего?
В голосе его прозвучал вопрос, и я ответил:
— Согласен, наверное, бедняга потерпел здесь кораблекрушение и съехал с панталыку.
Звук весел приблизился к нам.
— Поставь-ка фонарь в нактоуз, — проговорил Уилл, перегнулся через поручень и прислушался.
Поставив фонарь на место, я вернулся к своему другу. Плеск весел остановился примерно в дюжине ярдов от нас.
— Не причалишь ли теперь к кораблю? — спросил Уилл ровным тоном. — Я убрал фонарь в нактоуз.
— Я… не смею, — ответил голос. — Не смею приблизиться. Я даже боюсь заплатить вам за провизию.
— Ну, ладно, — проговорил Уилл и задумался на мгновение. — Разрешаю тебе взять столько, сколько сможешь унести…
Он снова задумался.
— Вы очень добры, — воскликнул голос. — Да вознаградит вас Господь, который все видит…
Неведомый собеседник умолк.
— А как насчет… дамы? — спросил вдруг Уилл. — Она…
— Я оставил ее на этом острове, — проговорил голос.
— На каком острове? — спросил я.
— Я не знаю его названия, — ответил голос. — И была бы на то моя воля, ей-богу…
Он не договорил, словно бы осадив себя.
— Не надо ли послать за ней шлюпку? — спросил тут Уилл.
— Нет! — с необычайным пылом возразил голос. — Ей-богу! Нет! — После недолгой паузы он продолжил тоном, полным достойной укоризны:
— Лишь из-за нашей нужды осмелился я… больно было смотреть на ее страдания.
— Я — забывчивое чудовище! — воскликнул Уилл. — Кем бы вы ни были, подождите немного, и я принесу вам еды.
Спустя пару минут он вернулся с полными руками всяких съестных припасов и остановился у борта.
— Вы можете подойти к борту, чтобы принять вот это? — спросил он.
— Нет, я не смею этого сделать, — ответил голос, и мне показалось, что интонация скрывала в себе подавленное желание — причем желание великое. И я вдруг понял, что скрывающееся там во тьме бедное создание воистину страдало, испытывая жизненную необходимость в том, что Уилл держал в своих руках; однако некий неизъяснимый ужас не позволял ему причалить к борту нашей крошечной шхуны, чтобы принять предложенное. Меня словно ударом молнии осенило; невидимка отнюдь не был сумасшедшим; находясь в здравом уме, он имел дело с неизвестным нам кошмаром.
— К черту, Уилл! — сказал я, исполнившись сразу многих чувств, над которыми доминировало искреннее сочувствие. — Найди ящик. Придется переправить его по воде к незнакомцу.
Так мы и поступили, оттолкнув ящик от корабля во тьму багром. Через минуту негромкий возглас невидимки донесся до нас, и мы поняли, что наш неведомый гость получил посылку.
После некоторой паузы он распрощался с нами с такой сердечностью, которой мы, на мой взгляд, не заслуживали. А потом без лишних слов вновь заплескала вода под веслами удалявшейся лодки.
— Мог бы и не спешить, — заметил Уилл, не без легкой обиды.
— Подожди, — возразил я. — По-моему, он вернется. Просто еда отчаянно нужна этому человеку.
— И его даме, — добавил Уилл и, немного помолчав, продолжил: — Самая странная встреча в моей жизни после того как я занялся рыбной ловлей.
— Да, — согласился я, погружаясь в размышления. Медленно текло время… прошел час, другой, Уилл оставался рядом, ибо странное приключение лишило его всякого желания спать.
Когда закончилась третья четверть третьего часа, мы вновь услышали плеск весел над простором безмолвного океана.
— Слышишь! — проговорил Уилл с ноткой волнения в голосе.
— Он возвращается, как я и думал, — пробормотал я.
Весла будоражили воду все ближе и ближе, и я отметил, что гребки стали тверже и длиннее. Пища действительно была необходима.
Звуки стихли чуть поодаль от борта, и из темноты до нас вновь донесся странный голос:
— Эй, на шхуне!
— Это вы? — спросил Уилл.
— Да, — ответил голос. — Мне пришлось быстро оставить вас; но это было вызвано великой необходимостью.
— А дама? — спросил его Уилл.
— Моя… дама благодарна вам сейчас на земле. И скоро будет благодарить еще больше — на небе.
Уилл начал было что-то говорить полным недоумения голосом, но вскоре смутился и смолк. Я молчал, пытаясь понять причину этих непонятных мне пауз, но кроме удивления мной владело великое сочувствие к этому человеку.
Голос продолжил:
— Мы с ней поговорили, разделяя плоды Господнего попечения и вашей заботы…
Уилл перебил его, но без результата.
— Прошу вас не… не умалять деяние христианского милосердия, совершенное вами этой ночью, — продолжил голос. — Не сомневайтесь, что поступок этот не остался незамеченным Господом.
Голос умолк, и на минуту воцарилось полное безмолвие. А потом наш неведомый гость продолжил:
— Мы с ней говорили о том, что… выпало на нашу долю. Мы уже считали, что уйдем, так никому не поведав о том ужасе, который явился в нашу жизнь. Она, как и я, полагает, что события сегодняшней ночи происходят по особому промыслу, и что Богу угодно, чтобы мы рассказали вам обо всем, что нам пришлось перестрадать с тех пор, как… с тех пор, как…
— Как что? — негромко переспросил Уилл.
— С тех пор, как потерпел кораблекрушение «Альбатрос».
— Вот как! — воскликнул я невольно. — Корабль этот отправился из Ньюкасла во Фриско шесть месяцев назад, и с тех пор о нем ничего не было слышно.
— Да, — ответил голос. — Но в нескольких градусах к северу отсюда корабль ночью попал в ужасный шторм и лишился мачт. Когда настал день, оказалось, что корабль получил сильную течь, и когда установился штиль, моряки уселись в шлюпки, оставив молодую леди, мою невесту, и меня на потерпевшем крушение корабле.
Мы находились внизу, собирая кое-какие пожитки, когда они бросили нас. Они полностью очерствели от страха, и, поднявшись на палубу, мы увидели лишь силуэты шлюпок на горизонте. Мы не стали отчаиваться, но взялись за работу и соорудили небольшой плот. На него мы погрузили совсем немногое — в том числе некоторое количество воды и корабельных сухарей. А потом, когда судно уже глубоко погрузилось в воду, мы перебрались на плот и оттолкнулись от борта.
Впоследствии я заметил, что нас подхватил какой-то прилив или течение, уносившее нас от корабля под углом; так что по прошествии трех часов по моему наручному хронометру, корпус его исчез за горизонтом, и лишь обломки мачт выступали за него еще какое-то время. Потом, к вечеру на море наполз туман, оставшийся не только до ночи, но и до следующего дня, также оставшегося тихим.
Четыре дня мы дрейфовали в той странной дымке, пока под вечер четвертого дня до нашего слуха не донесся дальний рокот прибоя. Постепенно он делался все отчетливее, и уже после полуночи оказалось, что он слышен по обе руки от нас и достаточно близко. Валы несколько раз приподняли плот, а потом мы оказались на спокойной воде и грохот прибоя остался позади.
Когда наступило утро, мы обнаружили, что оказались внутри какой-то большой лагуны; но тогда мы не обратили на это внимания, поскольку впереди нас в тумане маячил корпус большого парусного корабля. Единым движением мы упали на колени и поблагодарили Господа, так как решили, что настал конец нашим бедам. Сколь многое нам еще предстояло узнать!
Плот подносило все ближе к кораблю, и мы стали кричать, чтобы нас подняли на борт; однако никто не ответил нам. Наконец плот толкнулся о борт корабля, и, увидев свисавшую с борта веревку, я схватил ее и полез вверх. Тем не менее, подъем дался мне нелегко из-за какого-то серого лишая, облепившего веревку и запятнавшего борт корабля.
Я добрался до поручня и перевалился через него на палубу. Там я увидел, что вся она покрыта комьями какой-то серой массы, иногда достигавшими высоты в несколько футов; однако в тот момент я думал скорее не об этом, а о том, чтобы обнаружить людей на корабле. Я принялся звать, однако никто не ответил мне. Тогда я направился к двери в надстройке юта. Открыв ее, я заглянул внутрь. Изнутри корабля пахнуло затхлостью, так что в какой-то миг я понял, что внутри никого не может быть, и потому быстро захлопнул дверь, ощутив внезапное одиночество.
Я вернулся к тому борту, по которому залезал наверх. Моя… моя милая все еще сидела на плоту. Увидев меня, она спросила, нашел ли я кого-нибудь на корабле. Я ответил, что, судя по внешнему виду, люди покинули корабль давным-давно; но если она подождет еще немножко, я поищу лестницу, по которой она сможет подняться наверх. Тогда мы сможем вместе осмотреть корабль. Скоро на противоположной стороне палубы обнаружилась веревочная лестница. Я перенес ее к плоту, и через минуту невеста оказалась рядом со мной.
Мы вместе обследовали каюты и апартаменты в кормовой части корабля, однако признаков жизни не обнаружили нигде. Там и сям в каютах мы замечали странные наросты этого серого лишая; но на это моя милая сказала, что все можно убрать.
В конце концов, убедившись в том, что в кормовой части корабля ничего нет, мы перебрались на нос, к уродливым наростам серого лишая и продолжили свои исследования, показавшие, что, кроме нас самих, на борту никого нет.
Окончательно установив это, мы возвратились на корму корабля и стали устраиваться поудобнее. Совместными усилиями мы прибрали в двух каютах, после чего я отправился искать на корабле хоть что-нибудь съедобное. Вскоре я обнаружил припасы и возблагодарил в своем сердце Бога за Его великую милость. Потом я нашел водяной насос и, поправив его, обнаружил, что пресная вода пригодна для пить, хотя и не слишком приятна на вкус.
Несколько дней мы провели на корабле, не пытаясь выйти на берег. Мы занимались тем, что превращали корабль в обитаемое место. И уже тогда мы получили возможность понять, что участь наша не столь завидна, как это могло показаться, поскольку, когда мы начали с того, что отскребли странные наросты, покрывавшие стены каюты и салона, через двадцать четыре часа они восстановились почти что в прежнем размере, что не только обескуражило нас, но и вселило нехорошее предчувствие.
Однако мы не хотели признавать свое поражение и потому приступили к работе заново и не только отскребли помянутые лишаи, но протерли те места, на которых они находились карболкой, полную жестянку которой я обнаружил в кладовке. Тем не менее, к концу недели наросты приняли прежний вид и помимо того распространились на те места, где их прежде не было, словно бы своими прикосновениями мы только разнесли эту заразу.
На седьмое утро, проснувшись, моя милая обнаружила небольшой нарост этой гадости на своей подушке, рядом с лицом. Едва одевшись, она тут же явилась ко мне.
Я находился в это время на камбузе и разжигал печь, чтобы мы могли позавтракать.
— Пойдем со мной. Джон, — сказала она и повела меня на корму.
Увидев эту штуковину на подушке, я поежился, и мы немедленно решили покинуть корабль и посмотреть, нельзя ли устроиться поудобнее на берегу.
Мы поспешно собрали свои скудные пожитки, среди которых лишай уже творил свое дело: на одной из ее шалей, возле края, обнаружился небольшой нарост. Я выбросил шаль за борт, ни слова не сказав ей.
Наш плот все еще находился возле борта, однако он был слишком неуклюж на ходу, и я спустил на воду небольшую лодку, висевшую за кормой, и на ней мы добрались до берега. Увы, как только мы приблизились к берегу, я получил возможность убедиться в том, что мерзкий лишай, изгнавший нас с корабля, разросся здесь во всей красе. Местами он поднимался жуткими, фантастическими грудами, едва ли не трепетавшими от переполнявшей их жизни под дуновениями ветра.
Там и сям они торчали вверх подобиями пальцев, в других лишай растекался по земле, образуя предательские пластины. Кое-где торчали подобия уродливых деревьев, чрезвычайно извилистых и корявых — и противно подрагивавших временами.
Сперва нам показалось, что на всем берегу не найдется местечка, не покрытого отвратительным лишаем; однако оказалось, что я все же ошибся в этом отношении, потому что чуть позже, проплывая на небольшом расстоянии от берега, мы заметили на берегу ровное пятно как будто бы мелкого песка, на котором и высадились. Однако это был не песок. Я до сих пор не представляю, что это такое. Мне известно лишь то, что лишай не растет на этом грунте, разбегающемся по острову узкими, похожими на тропы полосками, в то время как все остальные места он покрывает своей мерзкой серостью.
Трудно передать вам ту радость, которую мы ощутили, обнаружив место, свободное от лишая, куда и выгрузили свои пожитки. Затем мы вернулись на корабль, чтобы взять оттуда способные оказаться полезными вещи. Среди прочего я отвез на берег один из корабельных парусов, из которого соорудил две небольшие палатки, при всей чрезвычайной примитивности внешнего облика все же отвечавшие своему назначению. В них мы жили и хранили нужные нам вещи, так в течение примерно четырех недель все было в относительном порядке, и мы не испытывали особенных горестей. Скорее, напротив, мы были счастливы, потому что… потому что были вместе.
Лишай появился впервые на большом пальце ее правой руки. Небольшое, круглое пятнышко, похожее на серую родинку. Бог мой! Какой страх испытал я, когда она показала мне это место. Вдвоем мы обработали его, смыли водой и протерли карболкой. Утром следующего дня она показала мне свою руку, на которой снова красовалась серая бородавка. Некоторое время мы просто молча смотрели друг на друга. А потом, не говоря ни слова, снова стали удалять ее. Посреди этого дела она вдруг заговорила.
— Что это у тебя на лице, дорогой? — Голос ее был полон тревоги. Я приложил руку к щеке. — Здесь! Под волосами, у самого уха. Только чуть ближе к виску.
Палец мой прикоснулся к наросту, и я все понял.
— Давай сперва займемся твоим пальцем, — предложил я. И она подчинилась, — лишь потому, что боялась прикасаться ко мне, прежде чем очистит его. Я обмыл и продезинфицировал ее палец, после чего она занялась моим лицом. Закончив с этим делом, мы сели рядом и начали разговор о многих вещах, ибо жизнь нашу посетили страшные мысли. Вдруг оказалось, что нам угрожает нечто более страшное, чем сама смерть. Мы подумывали о том, чтобы загрузить лодку провизией и водой и отправиться в море; однако на его просторе мы были беспомощны, и к тому же… к тому же лишай уже поразил нас обоих. И мы решили остаться. Пусть Бог совершит над нами Свою волю. И мы просто будем ждать ее исполнения.
Миновал месяц, другой, третий, пятна на нашей коже разрастались, появились и новые. И все же мы так усердно боролись с этим ужасом, что продвижение его было относительно медленным.
Время от времени нам приходилось возвращаться на корабль за необходимыми припасами. Лишай на корабле разрастался. Один из его наростов на верхней палубе уже поднялся вровень с моей головой.
Теперь мы уже отказались от всякой надежды покинуть остров. Мы поняли, что с такой болезнью нам просто нельзя появляться среди здоровых людей.
Приняв такое решение и понимая его причины, мы должны были экономить еду и воду; потому что в то время предполагали, что сумеем прожить таким образом много лет. Помню, что, обращаясь к вам, я назвал себя стариком. Считая по годам, это совсем не так. Но… но…
Он умолк и не сразу заговорил снова:
— Как я уже говорил, мы понимали, что должны экономить еду. Однако мы и представления не имели, насколько мало ее у нас оставалось. Уже через неделю я обнаружил, что остальные баки с хлебом пусты, а я-то считал их полными, и что, если не считать немногих консервных банок с овощами, мясом и еще чем-то, мы можем положиться только на хлеб во вскрытом мною уже баке.
После этого я попытался заставить себя что-нибудь предпринять и начал ловить рыбу в лагуне, однако без какого-либо успеха. Я уже начинал впадать в отчаяние, когда мне пришло в голову попытаться перенести свою ловлю в открытое море.
Здесь мне иногда удавалось поймать несколько рыбок; однако случалось это настолько нечасто, что моя добыча едва ли могла помочь нам избежать подступающего голода.
Мне казалось уже, что причиной нашей смерти станет голод, а не этот завладевший нашими телами лишай.
Мы пребывали в такой уверенности, когда завершился четвертый месяц нашего пребывания на острове. И тут мне пришлось сделать жуткое открытие. Однажды утром, незадолго до полудня, я вернулся с корабля, прихватив с собой часть оставшихся сухарей. Милая моя сидела у входа своей палатки и что-то ела.
— Что это у тебя, моя дорогая? — крикнул я, выпрыгивая на берег. Услышав мой голос, она смутилась и, лукаво повернувшись ко мне спиной, швырнула нечто к краю нашей маленькой прогалины. Предмет не долетел до зарослей, и в душе моей немедленно зародилось подозрение. Подойдя поближе, я поднял его — кусок серого лишайника.
Я подошел к ней, держа его в руке, и она сперва смертельно побледнела, а потом покраснела.
Я ощущал странное головокружение и испуг.
— Дорогая моя! Дорогая! — промолвил я, не имея силы сказать что-то еще. Тем не менее, она горько расплакалась, услышав эти слова. Постепенно моя милая успокоилась, и я узнал от нее, что она попробовала есть эту растительность только вчера. Я заставил ее пообещать на коленях, что она более не прикоснется к лишайнику, сколь бы ни был велик наш голод. Дав такое обещание, она сказала мне, что желание есть эту мерзость овладело ею внезапно, хотя до этого мгновения она испытывала к лишайникам крайнее отвращение.
В тот же самый день, ощущая странное беспокойство, потрясенный неожиданным открытием, я шел по одной из тех извилистых троп, что следуют жилам белого, похожего на песок грунта, среди грибовидных зарослей. Мне уже приходилось бродить по ним, но я ни разу не заходил настолько далеко. На сей раз, углубившись в полные смятения мысли, я и не заметил, как удалился от привычных мест.
Внезапно меня заставил очнуться странный хрип, прозвучавший с левой стороны. Торопливо повернувшись, я заметил странное шевеление в необыкновенной груде лишайника, росшей совсем рядом с тропинкой. Она натужно раскачивалась, словно обладала собственной жизнью. Я бросил на нее взгляд, и мне вдруг показалось, что очертания этой груды чем-то напоминают контуры, пускай и искаженной, человеческой фигуры.
Пока мысль эта проникала в мою голову, внутри груды что-то хрустнуло, и одна из похожих на руки ветвей отделилась от серой массы и направила свое движение в мою сторону. Нечто похожее на голову этой груды — бесформенный серый шар — наклонился в мою сторону. Я тупо замер на месте, и гибкая ветвь ударила меня по губам. Испуганно вскрикнув, я отступил на несколько шагов. Губы мои ощутили сладковатый вкус там, где к ним прикоснулась эта растительность. Я облизнул их, меня немедленно наполнило нечеловеческое желание. Повернувшись, я оторвал горсть лишайника. За ней последовала другая и следующая. Я не мог насытиться. Охваченный восторгом пожирания, я вдруг вспомнил об ужаснувшем меня утреннем открытии. Напоминание это было послано Богом. Я бросил на землю тот кусок, что оставался в моей руке, и в полном расстройстве, ощущая свою жуткую вину вернулся в наш маленький лагерь.
По-моему, следуя той чудесной интуиции, которой наделяет человека любовь, она поняла все, едва увидела меня. Безмолвное сочувствие несколько умерило мою боль, и я рассказал ей о внезапно овладевшей мной слабости, однако не стал упоминать о внезапно ожившем кусте: незачем было излишне пугать ее. Однако в моей памяти появилась неистребимая и мучительная зарубка, вселявшая чистый ужас в мой и без того измученный мозг, ибо я уже не сомневался в том, что видел смерть одного из людей, приплывших в лагуну на корабле; и страшная эта кончина предвещала мою собственную.
После этого мы упорно воздерживались от отвратительной пищи, хотя стремление к ней уже успело поразить нашу кровь. Тем не менее, безотрадное наказание уже поразило нас, ибо день ото дня с чудовищной быстротой нарост лишая покрывал наши несчастные тела. Мы ничем не могли остановить ход этого процесса, и в результате его… постепенно… прежде бывшие людьми превратились в… впрочем, с каждым днем это имеет все меньше и меньше значения. Увы… мы были некогда людьми… я мужчиной, а она девушкой!
И с каждым днем нам становится все труднее сдержаться от стремления к этому проклятому лишайнику. Неделю назад мы съели последний сухарь, после чего мне удалось поймать трех рыб. Я заплыл сюда, чтобы половить рыбу, когда из тумана ко мне приблизилась ваша шхуна. Я окликнул вас. Остальное уже известно вам, и пусть Господь по великой благости Своей благословит вас за милосердие, проявленное вами к паре бедных отверженных душ.
Весло окунулось в воду… за ним опустилось другое. Голос прозвучал снова, в последний раз нарушая покой тонкого утреннего тумана, призрачного и скорбного:
— Да благословит вас Господь! Прощайте!
— Прощай! — закричали мы дружно, ощущая бурю чувств в своих сердцах.
Я огляделся. Оказалось, что уже наступил рассвет.
Случайный луч солнца осветил море, пронзив павший на него туман и окатив мрачным пламенем удалявшуюся лодку.
Я успел различить нечто, раскачивавшееся между весел. Ближайшим подобием была губка… большая, серая, шевелящаяся. Весла опускались и поднимались… серые, как сама лодка, и какое-то время я тщетно пытался разглядеть то место, где рука соприкасалась с веслом. Мой взгляд снова обратился к голове. Она ритмично вздымалась и опускалась с каждым взмахом весел. А потом весла в последний раз погрузились в воду, лодка скользнула из лежавшего на воде светового пятна, и… бывший человек растворился в тумане.

«Или, Или, лама савахфани»

Далли, Уитлоу и я обсуждали страшный взрыв, происшедший недавно в окрестностях Берлина. В первую очередь нас удивляла наступившая после него тьма, вызвавшая столько газетных комментариев и целый поток теорий.
Газеты уцепились за факт, свидетельствующий о том, что военные власти экспериментировали с новой взрывчаткой, изобретенной неким химиком по имени Баумофф, постоянно именуя ее «новым взрывчатым веществом Баумоффа».
Мы находились в клубе, и четвертое место за нашим столиком занимал Джон Стаффорд, медик по образованию и сотрудник разведывательной службы. Во время беседы я пару раз поворачивался к Стаффорду, желая задать ему вопрос как человеку, лично знакомому с Баумоффом. Однако мне пришлось придержать язык, поскольку я понимал, что на заданный в лоб вопрос Стаффорд, парень хороший, но несколько нудный со своим тупым кодексом молчания, скорее всего ответит, что-де не уполномочен делать какие бы то ни было заявления по этому поводу. Я прекрасно знаю этого осла: если он произнесет подобную фразу, то заговаривать на эту тему с ним более не стоит до самого конца жизни. Тем не менее, я с удовлетворением заметил, что он как будто взволнован и стремится вставить собственное словечко; это позволило мне понять, что цитировавшиеся нами газеты, как всегда, переврали все, что касалось, по крайней мере, его приятеля Баумоффа.
И вдруг он заговорил.
— Какой наглый и злобный вздор! — с пылом проговорил Стаффорд. — Поймите, как это несправедливо и жестоко — связывать имя Баумоффа с военными изобретениями и прочими ужасами. Он был самым поэтичным и искренним последователем Христа среди всех знакомых мне людей; и только по жестокой иронии обстоятельств одно из рожденных его гением произведений было использовано ради разрушения. Но вы еще убедитесь в том, что они не сумеют воспользоваться формулой Баумоффа, хотя им и удалось захватить ее. Применение этого вещества в качестве взрывчатки нецелесообразно. Я бы сказал, что действие этой формулы слишком универсально, поскольку не существует никакого способа, позволяющего взять его под контроль.
Мне известно об этом более чем кому бы то ни было; так как я был у Баумоффа самым близким другом, и когда он умер, я потерял лучшего товарища на всем свете. Не стану делать из этого тайны перед вами, друзья. По долгу службы я находился в Берлине, куда меня отправили, чтобы вступить в контакт с Баумоффом. Правительство давно положило на него глаз; как вам известно, он занимался экспериментальной химией и проявил слишком большие способности, чтобы это можно было оставить без внимания. Однако бояться его не было никаких причин.
Я познакомился с ним, мы крепко сдружились; и я скоро обнаружил, что он никогда не направит свои способности на создание какого-нибудь нового оружия; поэтому, понимаете ли, я мог наслаждаться нашей дружбой со спокойной совестью — на что сотрудники мои способны отнюдь не всегда. О, я могу честно сказать вам, что дело наше коварно и полно обманов по своей сути; хотя оно и необходимо стране; в конце концов, кому-то приходится даже исполнять обязанности палача. Существует изрядное количество грязных дел, благодаря которым вращаются колеса общественного механизма!
По-моему, Баумоффа следует назвать самым пылким и умным сторонником Христа, равного которому просто невозможно представить. Я узнал, что он составляет трактат, содержащий самые чрезвычайные и убедительные доказательства всех необъяснимых фактов жизни и смерти Христа. Когда я познакомился с ним, он концентрировал все свое внимание на попытке доказать, что Тьма Распятия, воцарившаяся между шестым и девятым часами, была подлинной и обладала колоссальным значением. Он намеревался разом отмести все толки о вовремя пришедшей грозе и другие возникающих время от времени в той или иной степени невразумительные теории как не имеющие никакого значения.
За Баумоффом числилась некая распря с атеистом, профессором физики по имени Гаутч, который использовал чудесные факты из жизни и смерти Христа в качестве основания для нападок на теории Баумоффа, покушаясь на них как в своих лекциях, так и в прессе. Особенно едкому неверию он подвергал теорию Баумоффа о том, что Крестная Тьма представляла собой нечто большее, чем растянувшаяся на несколько часов облачность, превращенная во тьму восточным образом мышления и речи.
Однажды вечером, по прошествии некоторого времени после того, как дружба наша приобрела реальные очертания, я забежал к Баумоффу и застал его пребывающим в состоянии огромного возмущения какой-то статьей профессора, содержавшей самые свирепые нападки на его теорию значения Крестной Тьмы. Бедняга Баумофф!
Атака эта была исключительно тонкой, предпринятой весьма ученым и здравомыслящим логиком; человек этот был гением. Подобного титула способны удостоиться немногие, но Гаутчу он принадлежал по праву!
Баумофф принялся рассказывать мне о своей теории, а потом предложил, не сходя с места, провести небольшой эксперимент, подтверждающий его мнение. Походя, он сообщил мне несколько чрезвычайно заинтересовавших меня вещей. Напомнив мне для начала о том основном факте, что свет передается к глазу посредством не поддающейся определению среды, именуемой эфиром, он сделал и следующий шаг, указав, что с точки зрения более фундаментальной, то, что мы называем светом представляет собой вибрацию эфира, содержащую определенное количество волн в единице времени и создающую на нашей сетчатке определенное ощущение.
Я согласно кивнул, поскольку, как и все, прекрасно знаком с подобным утверждением. Основываясь на этом он немедленно предпринял новый шаг и сообщил мне, что во время великого эмоционального напряжения существует и невыразимо нечеткое, но измеримое потемнение атмосферы (большее или меньшее в зависимости от силы духа конкретной персоны), всегда наблюдающееся в непосредственной близости от человека.
Шаг за шагом Баумофф объяснил мне, каким образом исследования привели его к заключению, что это необычайное потемнение (в миллион раз более слабое, чтобы стать явным для невооруженного глаза) может быть произведено лишь посредством некой субстанции, обладающей способностью возмущать или прерывать вибрацию света. Иными словами, в момент любой необычной эмоциональной активности в непосредственной близости от страдальца возникает некоторое возмущение эфира, способное оказать воздействие на вибрации света, прерывая их и создавая упомянутое бесконечно малое потемнение.
— В самом деле? — спросил я, когда он сделал паузу и посмотрел на меня, словно рассчитывая, что я успел прийти к некоему определенному заключению на основании предложенных им соображений. — Продолжайте.
— Итак, — сказал он, — разве вы не понимаете, что тонкое потемнение вокруг страдающего человека имеет большую или меньшую величину в зависимости от личности страдающего человека. Теперь ясно?
— Ох! — удивленно и с долей понимания вздохнул я. — Теперь ясно. Вы хотите сказать, что если муки обыкновенного человека могут привести к слабому возмущению эфира и соответственно слабому потемнению, то Муки Христа, обладателя Неподдающейся измерению Личности, вызовут в эфире страшное потрясение, способное невероятно ослабить вибрацию света, и в этом содержится подлинное объяснение Тьмы Распятия; и тот факт, что подобная чрезвычайная и явным образом немыслимая Тьма была зафиксирована, ни в коей мере не умаляет совершенного Христом Чуда? Но напротив является неизреченно чудесным, несомненным доказательством Его Божественной природы? Так ведь? Так? Скажите мне?
Баумофф только удовлетворенно покачивался в своем кресле, постукивая кулаком одной руки по ладони другой и удовлетворенно кивая в такт моему изложению его теории. Понимание было приятно ему… исследователь всегда алчет понимания.
— А теперь, — сказал он, — я намереваюсь показать вам кое-что.
Достав из жилетного кармана небольшую заткнутую пробкой пробирку, он высыпал ее содержимое (состоявшее из единственного серо-белого зернышка величиной примерно с две булавочные головки) на десертную тарелку. Аккуратно раздавив ее сделанной из слоновой кости рукояткой ножа, он капнул на порошок каплю воды и размял в серо-белую пасту. Достав затем свою золотую зубочистку, он поместил ее в пламя небольшой химической спиртовки, горевшей на столе после обеда для раскуривания трубок. Он продержал золотую металлическую полоску в огне, пока она не раскалилась добела.
— Теперь смотрите! — произнес он, прикасаясь концом зубочистки к маленькому пятнышку, оставшемуся на десертной тарелке. Сверкнуло фиолетовое пламя, и я вдруг обнаружил, что смотрю на Баумоффа сквозь облачко прозрачной мглы, быстро сделавшейся черной тьмой.
Сперва я подумал, что она является дополнительным результатом воздействия вспышки на сетчатку моего глаза. Однако прошла целая минута, а мы все еще пребывали в этой необычной тьме.
— Боже милостивый! Друг мой, что это такое? — спросил я наконец.
Голос Баумоффа, доносившийся до меня из недр тьмы, объяснил мне, что посредством химии ему удалось воспроизвести в несколько преувеличенном виде тот эффект, который создают колебания эфира, вызываемые волнами, производимыми в нем лицом, находящимся в нравственном кризисе или в муках. Волны или вибрации, рожденные в этом эксперименте, лишь отчасти воспроизводили тот эффект, который он хотел продемонстрировать мне — а именно временное прекращение вибраций света, породившее ту тьму, в которой мы теперь находились.
— Этот состав, — проговорил Баумофф, — при определенных условиях может стать страшным взрывчатым веществом.
Я слышал, что он попыхивает трубкой, однако вместо красного огонька в ее чашечке видел только неопределенное свечение, трепетавшее и исчезавшее самым неожиданным образом.
— Боже мой! — проговорил я, — когда же рассеется эта тьма?
И посмотрел на другую сторону комнаты, где большая керосиновая лампа превратилась всего лишь в слабое пятно света посреди общего мрака; слабый огонек странно подрагивал и мерцал, словно я видел его сквозь колоссальную толщу темной и взбаламученной воды.
— Все в порядке, — донесся до меня из темноты голос Баумоффа. — Тьма уже рассеивается; через пять минут возмущение успокоится, и свет лампы равномерно потечет во все стороны. Но пока мы ждем… скажите, разве это не колоссально, а?
— Да, — согласился я. — Удивительное зрелище, но какое-то, знаете ли, неземное.
— О, но я хочу показать вам вещь более тонкую, — проговорил он. — Реальный процесс. Подождите еще минуту. Тьма уже рассеивается. Смотрите! Теперь вы можете видеть лампу более четко. Кажется, что она погружена в кипящую воду, не так ли? И она становится все прозрачнее и спокойнее с каждым мгновением.
Все было, так как он говорил; мы молча рассматривали лампу до тех пор, пока не улеглись все признаки возмущения светоносной среды. Тогда Баумофф вновь повернулся ко мне лицом.
— Только что, — проговорил он, — вы видели весьма поверхностный эффект примитивного горения изобретенного мной состава. Теперь я намереваюсь продемонстрировать вам результаты его горения в топке человеческой, то есть в моем собственном теле; и тогда вы увидите одно из великих чудес смерти Христа воспроизведенным в миниатюрном масштабе.
Он подошел к каминной полке и вернулся от нее с небольшой стеклянной посудинкой-стаканчиком и другой закупоренной крошечной пробиркой, содержавшей серо-белое зернышко того же самого химического вещества. Откупорив пробирку, он вытряхнул зернышко вещества в химическую посудинку и стеклянной мешалкой раздавил ее, потом добавил, по одной, шестьдесят капель воды.
— А теперь, — проговорил он, поднося посудинку к губам, — дадим этому составу тридцать пять минут, чтобы он мог совершить свое действие, и тогда по мере развития процесса карбонизации вы обнаружите, что пульс мой ускорится, как и частота дыхания, и тогда сюда снова явится тьма — самым утонченным и странным образом, сопровождаемая некими физическими и психическими явлениями, обязанными своим существованием тому факту, что создающие их вибрации порождают и, так сказать, вибрации эмоциональные, которыми будет сопровождаться томление моего духа. Они будут усиливаться немыслимым образом, и вы, вероятно, получите возможность присутствовать при чрезвычайно интересном экспериментальном подтверждении выдвинутых мной теоретических соображений. Я сам опробовал эту идею на прошлой неделе (он показал мне перевязанный палец) и прочитаю в клубе лекцию о полученных результатах. Там к моей работе относятся с большим энтузиазмом; они пообещали мне содействовать в большом эксперименте, который я намереваюсь провести в следующую Великую Пятницу… то есть через семь недель.
Он прекратил курить, но продолжал негромко беседовать со мной все последующие тридцать пять минут. Упоминавшийся им клуб представлял собой сообщество избранных, соединившихся под председательством самого Баумоффа, и назывался следующим титулом, если я только правильно перевел его: Почитатели и Свидетели Христа. Если можно так выразиться, без малейшей доли непочтительности, в основе своей это были люди фанатично преданные превознесению Господа. Впоследствии вы согласитесь, наверное, что я избрал правильные слова, описывающие сущность основной массы членов этого необычайного клуба, в известном смысле характеризующегося проявлением религиозно-маниакальных излишеств, вызванных к временному бытию некоторыми из наиболее религиозно пылких представителей наших обретающихся за океаном кузенов.
Поглядев на часы, Баумофф протянул ко мне свою руку.
— Сосчитайте мой пульс, — сказал он, — сердце уже начинает частить. Интересный, знаете ли, факт.
Кивнув, я извлек из кармана собственный хронометр. Я уже видел, что частота его дыхания возрастает, а ровные и сильные сердцебиения имели место 105 раз в минуту. Три минуты спустя частота пульса увеличилась до 175, причем за минуту он делал 41 вздох. Я сосчитал его пульс еще через три минуты, оказалось, что он составляет уже 203, сохраняя правильный ритм. Частота дыхания возросла до 49. Насколько мне было известно, у Баумоффа были великолепные легкие и крепкое сердце. Емкость легких, могу сказать, у него была отменной, и на этой стадии я не замечал никакой одышки. Еще три минуты спустя я обнаружил, что пульс его поднялся до 227, а частота вдохов достигла 54.
— Баумофф, вы уже в избытке запаслись красными кровяными тельцами! — проговорил я. — Но надеюсь, что вы не зайдете чересчур далеко.
Он кивнул мне и улыбнулся, но ничего не сказал. По прошествии новых трех минут пульс его возрос до 233 ударов в минуту и обе стороны его сердца выталкивали неравное количество крови и в неровном ритме.
Частота дыхания возросла до 67, оно сделалось неглубоким и неэффективным, проявилась заметная одышка. Нехватка артериальной крови, выталкиваемой из левого желудочка, привела к тому, что лицо его приобрело нездоровый сине-белый оттенок.
— Баумофф! — проговорил я, начиная тревожиться, однако он остановил меня полным уверенности жестом.
— Со мной все в порядке! — с легким нетерпением выдохнул он. — Я держу под контролем все, что происходит со мной. Не забудьте, что я так же, как и вы, являюсь дипломированным медиком.
Это было действительно так. И я вспомнил, что докторскую степень по медицине он получил в Лондоне — добавив ее к полудюжине подобных дипломов в различных отраслях науки, полученных им в своей собственной стране. И в тот момент, когда память уверила меня в том, что он полностью представляет грозящую ему опасность, Баумофф провозгласил едва слышным голосом:
— Тьма! А теперь начинается тьма. Старайтесь заметить все происходящее. И не обращайте внимания на меня. Со мной все в порядке!
Я торопливо обвел комнату взглядом. Все было так, как он и сказал. Теперь я это заметил. Вокруг нас собирался какой-то необычайный мрак… синеватый на взгляд, прозрачный, не мешавший еще атмосфере пропускать свет.
Тут Баумофф сделал неприятную, на мой взгляд, вещь. Убрав от меня руку, он достал металлическую коробочку, из тех, в которых стерилизуют шприцы. Открыв ее, он извлек из нее четыре необычного вида канцелярские кнопки, если так можно назвать эти предметы, только острия их были длиной в полный дюйм и края головок (также стальных) были усажены обращенными вниз и параллельными основному острию небольшими шипами, длиной, быть может, в восьмую долю дюйма.
Сбросив с ног туфли, он нагнулся и снял носки, под которыми оказались вторые — полотняные.
— Пропитаны антисептиком! — заметил он, поглядев в мою сторону. — Я приготовил ноги перед вашим приходом. Незачем рисковать напрасно.
Баумофф задохнулся на этих словах, а потом взял в руки одну из своих жутковатых на вид стальных кнопок.
— Я простерилизовал их, — проговорил он, а потом решительным и уверенным движением всадил острие по самую головку в свою ногу между вторым и третьим ответвлениями дорсальной артерии.
— Боже мой, что вы делаете! — воскликнул я, приподнявшись в кресле.
— Садитесь! — произнес он суровым тоном. — Прошу вас не мешать мне. Я хочу, чтобы вы только наблюдали и отмечали все, что будет происходить. Вам следовало бы поблагодарить меня за представившуюся возможность, а не беспокоить понапрасну, тем более, что вы прекрасно понимаете, что я пройду своим путем до конца.
С этими словами он вдавил в свою левую стопу стальные шипы второй кнопки, постаравшись при этом не задеть артерий. При этом Баумофф не испустил даже стона; только лицо его свидетельствовало об испытываемой боли.
— Мой дорогой друг! — проговорил он, заметив мое смятение. — Не волнуйтесь. Я до мельчайших подробностей понимаю, что именно делаю. Эксперимент требует, чтобы я страдал, и состояния этого проще всего достигнуть через физическую боль.
Речь его прекратилась в ряд следующих друг за другом, с трудом выдавливаемых между вздохами слов, пот высыпал крупными каплями на его лбу и губе. Вытянув из брюк пояс, он пристегнул себя к спинке кресла, чтобы не упасть.
— Но это же скверно! — проговорил я. Баумофф попытался пожать плечами, совершив самый горестный жест из всех, которые мне приходилось видеть, немедленно обнаруживший ту муку, которую он старался скрыть от меня.
Теперь он протирал ладони небольшой губкой, которую время от времени обмакивал в чашку с каким-то раствором. Я понимал, что он намеревается сделать… Баумофф вдруг вздрогнул, с мучительным напряжением попытался улыбнуться, сославшись при этом на забинтованный палец. Во время своего последнего эксперимента Баумофф держал палец над пламенем спиртовки; однако теперь, как он дал мне понять несколькими с натугой выдавленными словами, он намеревался, насколько возможно, сымитировать ту великую сцену, которую имел в виду. Он настолько четко объяснил мне, что мы должны испытать нечто чрезвычайно важное, что я находился в состоянии едва ли не суеверного волнения.
— Жаль, что вы начали этот эксперимент, Баумофф! — проговорил я.
— Не… говорите… таких… глупостей! — едва выдохнул он. Впрочем, оба последних слова его скорее напоминали стон, поскольку перед каждым из них он до шляпки втыкал оставшиеся стальные шипы в собственные ладони. Баумофф сжимал кулаки в порыве дикой решимости, и я заметил, что острие одного из них вышло наружу с тыльной стороны ладони между сухожилиями второго и третьего пальцев. Верхушка шипа была окрашена кровью. Я посмотрел на Баумоффа: он глядел мне прямо в глаза.
— Только не вмешивайтесь, — выдавил он. — Я пошел на все это не развлечения ради. Я… знаю… что… делаю. Смотрите… тьма… собирается. Замечайте… все!
Он погрузился в болезненное молчание, прерывавшееся только полными боли вздохами. Я понял, что должен уступить, и принялся разглядывать комнату, пребывая в состоянии, соединявшем в себе почти нервическую тревогу с истинным и совершенно здравым любопытством.
— Так, — наконец промолвил Баумофф, — скоро произойдет нечто. Я чувствую… это. Ну, подождите… подождите… до моего… большого опыта. Я покажу этому мерзавцу Гаутчу.
Я кивнул; однако Баумофф едва ли мог видеть меня; так как зрение его явно обратилось в глубь себя, радужная оболочка глаз расслабилась. Я вновь обвел комнату взглядом; исходящие от лампы лучи явным образом время от времени прерывались, создавая тем самым впечатление того, что ее кто-то попеременно включал и выключал.
В комнате заметно потемнело… атмосфера сделалась тяжелой… по-особенному мрачной. Сумрак этот заметно отливал синевой; однако в нем не было еще той густоты, которую мы недавно наблюдали в результате простого горения… только лампа мигала время от времени.
Баумофф заговорил снова, с усилием выталкивая из себя слова.
— Э… этот мой прием… позволяет… в полной мере… воспользоваться… испытываемой мной болью. Результат… требует… правильного… сочетания… идей и эмоций. Вы понимаете меня? Я… воспроизвожу… ситуацию… как можно… ближе. Фиксирую… все внимание… на сцене смерти…
Несколько мгновений он пытался отдышаться.
— Мы… доказали… что Тьма была; но ее следует… соединить… с психическим… эффектом… чтобы в точности… воспроизвести все… условия. Подлинная… ситуация… требует… чрезвычайной точности. Отмечайте все. Записывайте.
А потом единым порывом Баумофф выпалил:
— Боже мой… Стаффорд, замечайте все. Скоро произойдет нечто. Нечто… удивительное… и обещайте… не мешать мне. Я знаю… что делаю.
Баумофф, охнув, умолк, и в охваченной тишиной комнате стало слышно лишь его надсаженное дыхание. Вглядываясь в его лицо, дюжину раз заставляя себя смолчать о вещах важных с моей точки зрения, я вдруг заметил, что более не могу видеть его со всей четкостью; некий трепет в разделявшей нас атмосфере временами делал его облик каким-то нереальным. За последние тридцать секунд в комнате существенно потемнело, и, озираясь по сторонам, я вдруг заметил, что в сгущающейся синей мгле, уже пронизывавшей буквально все вокруг, заметно какое-то внутреннее кружение. Я посмотрел на лампу и понял, что чередующиеся вспышки света и синей тьмы сменяют друг друга с удивительной быстротой.
— Бог мой! — услышал я голос Баумоффа, доносившийся до меня из недр полумрака. — И как же Христос терпел эти гвозди!
Я посмотрел на него, ощущая предельное удовольствие и смесь жалости с раздражением; однако мне было ясно, что время протестов и возражений уже миновало. Трепетавший между нами воздух доносил до меня его облик с большими искажениями. Я словно бы видел Баумоффа сквозь восходящий над раскаленным камнем воздушный поток, прерываемый лишь накатывавшими то и дело волнами черной синевы.
Однажды я сумел увидеть его лицо более отчетливо, его наполняла бесконечная боль, показавшаяся мне почему-то скорее духовной, чем физической, и властвовало на нем выражение полной решимости и концентрации, наделявшее болезненно-бледное, покрытое потом, измученное лицо обликом героического великолепия.
А потом вибрации искусственно вызванной им муки окончательно прервали вибрации света, затопив комнату волнами и всплесками тьмы. Последний быстрый взгляд, брошенный мною по сторонам, открыл для меня мгновенное вскипание невидимого эфира; вихри его вдруг поглотили огонек лампы, превратив ее сперва во вращающееся световое пятно, несколько мгновений остававшееся на своем месте, а затем померкшее, побледневшее и погасшее… внезапно передо мной не оказалось ни капли света, ни чего угодно еще. Я словно бы затерялся на просторах черной и непроглядной ночи, которую пронзало лишь напряженное и полное боли дыхание Баумоффа.
Целая минута миновала настолько медленно, что если бы я не подсчитывал частоту дыхания Баумоффа, то мог бы сказать, что их было пять. А потом Баумофф вдруг произнес удивительно преобразившимся голосом, в котором слышалась некая невыразительная нотка.
— Боже мой! — донеслось до меня из середины тьмы. — Какие же страдания перенес Христос!
И в наступившей тишине я вдруг понял, что отчасти испуган; однако ощущение это, с моей стороны, было слишком неопределенным и необоснованным… даже можно сказать, подсознательным. Прошли еще три минуты, в течение которых я подсчитывал полные отчаяния вздохи, доносившиеся до меня из тьмы. А потом Баумофф заговорил снова, тем же самым странным образом преобразившимся голосом.
— Муками Твоими и Кровавым Потом, — пробормотал он, дважды повторив эти слова.
Ясно было, что все внимание его в этом немыслимом состоянии с полнейшей самоотдачей обращено к сцене смерти Господа.
Эта самоотдача произвела на меня интересный и в некоторых отношениях чрезвычайный эффект. Анализируя свои ощущения, эмоции и общее состояние ума, я вдруг осознал, что Баумофф производит на меня едва ли не гипнотический эффект.
Отчасти желая прийти в нормальное состояние, а также для того, чтобы внести некоторое изменение в характер дыхания Баумоффа, я спросил его о том, как он себя чувствует. Голос мой, странным образом пустой и невыразительный, отправился в непроглядную черную тьму.
Он ответил:
— Тихо! Я несу Крест.
И, знаете ли, воздействие этих простых слов, произнесенных тем новым, бесстрастным тоном, в атмосфере, полной почти непереносимого напряжения, оказалось настолько могущественным, что я вдруг широко открытыми глазами увидел в этой сверхъестественной тьме Баумоффа несущим Крест. Нет, не таким образом, как обыкновенно изображают несущего Крест Господа, возложившего его на плечо; но держащим Крест под самой поперечиной, так что конец бруса волочился по каменистой земле. Я увидел даже волокна неоструганной древесины там, где с нее ободрали кору; а под волочащийся по земле конец набился пучок жесткой травы, вырванной с корнями, и так и застрявший между Крестом и кремнистой почвой. Даже сейчас эта картина стоит перед моими глазами. Видение обладало чрезвычайной четкостью; однако оно пришло и рассеялось во мгновение, и я вновь очутился во тьме, механически подсчитывая число вздохов и не зная, сколько я уже насчитал.
И пока я сидел там, до меня вдруг дошло, какое чудо сумел совершить Баумофф. Я находился во мраке, воспроизводившем чудо Тьмы при Распятии Христа. Короче говоря, поместив себя в эти аномальные условия, Баумофф сумел развить такую энергию чувств, которая по своему воздействию в известной, и малой, конечно, степени, повторяла Крестные муки Господа. И поступком своим он с совершенно новой точки зрения неопровержимо доказал колоссальную силу личности и духа, явленные Христом. Он создал и продемонстрировал среднему уму доказательство, давшее новую реальность чуду совершенной Христом жертвы, заставившее по новому убедительно прозвучать это слово — ХРИСТОС. Я уже ощущал только ошеломляющее своей интенсивностью восхищение.
Однако в этот же самый момент я ощутил, что эксперимент надо немедленно окончить. Испытывавшееся мной волнение указывало на то, что Баумофф должен закончить его здесь и сейчас и никогда более не пытаться копировать психические условия. Некое странное предвидение, подсознательное видение, указывало мне на то, что подобным образом можно вызвать к жизни нечто чудовищное, вместо подлинного познания.
— Баумофф! — позвал я. — Прекратите эксперимент.
Однако он не ответил, и в комнате на несколько минут воцарилась тишина, нарушавшаяся только его тяжелым дыханием. И вдруг Баумофф произнес между вздохами:
— Женщина… вот… сын… твой.
Он произнес эти слова несколько раз, тем же самым бесстрастным голосом, которым говорил до наступления полной тьмы.
— Баумофф, — позвал я еще раз. — Баумофф! Прекратите это.
И ожидая ответа, я с облегчением услышал, что дыхание его сделалось более глубоким. Организм моего ученого друга ощутил аномальную потребность в кислороде, и чрезвычайная потребность в усилении сердечной деятельности отпала.
— Баумофф! — опять повторил я. — Баумофф! Прекратите это!
И тут вдруг мне показалось, что комната чуть дрогнула. Напомню вам, что все это время, как я уже говорил вам, меня наполняла странная и постепенно нарастающая тревога. Думаю, что слово это до того самого мгновения наилучшим образом описывала мое состояние. Но когда воцарившуюся в комнате тьму взбудоражил этот легкий толчок, я встревожился уже в высшей степени. Меня окатил порыв подлинного и отчаянного страха, не имевшего, впрочем, под собой никакой оправдывавшей меня причины; посему, просидев в состоянии подобной напряженности несколько долгих минут, я решил, что следует взять себя в руки и успокоить расходившиеся нервы. И тут, едва я сумел кое-как успокоить себя, комнату вновь тряхнуло… незнакомое мне прежде и мучительное сотрясение лишило меня всяческого утешения.
— Боже мой! — прошептал я. И, внезапно набравшись храбрости, позвал: — Баумофф! Ради бога… прекратите это.
Вы не имеете ни малейшего представления о том усилии, которое требуется, чтобы говорить в полный голос в присутствии этой тьмы; и когда я заговорил, звуки собственного голоса повергли меня в панику. Пустые и грубые слова мои пробежали по комнате, вдруг отчего-то показавшейся мне чрезвычайно огромной. Словом, я надеюсь, что вы постараетесь понять, как скверно мне было в тот миг без дальнейших объяснений с моей стороны.
Баумофф не отвечал мне ни слова; однако я слышал, что дыхание его сделалось более полным; хотя частота движений его грудной клетки явным образом указывала на то, что организм его нуждается в воздухе. Комната уже перестала трястись; наступило мгновение спокойствия, позволившее мне подумать о том, что следует подняться с места и подойти к креслу Баумоффа. Однако я не смел этого сделать. Я понимал, что по какой-то непонятной причине не могу вообще прикоснуться к нему. И все же, даже в тот миг, как я теперь понимаю, не страх запрещал мне сделать это.
А потом сотрясения начались снова. Я ощущал, что седалище мое скользит по креслу, и выставил вперед ноги, упершись ими в ковер, чтобы только так или иначе не соскользнуть на пол. Сказать, что я был охвачен страхом, не значит описать мое тогдашнее состояние. Мною владел ужас. И тут вдруг я ощутил утешение, пришедшее ко мне самым неожиданным образом; ибо меня буквальным образом осенила идея, давшая основание для надежды. Это была одна-единственная строчка; «эфир, душа железа и прочих вещей», которую Баумофф некогда использовал в качестве иллюстрации на своей чрезвычайно интересной лекции о сути вибраций, которую я прослушал на раннем этапе нашей дружбы. Он сформулировал тогда предположение о том, что in embryo , материя в своем первичном аспекте, представляла собой локализованную вибрацию, передвигавшуюся по замкнутой орбите. Эти первичные локализованные вибрации имели бесконечно малую величину, однако были способны при определенных условиях соединиться под воздействием ключевых вибраций во вторичные вибрации размера и формы, определяемые множеством подлежащих области догадок факторов. Вторичные вибрации, в свой черед, могли сохранять свою новую форму до тех пор, пока ничто не искажало их комбинацию или не понижало или не отвращало их энергию… единство их отчасти определялось инерцией невозмущенного эфира, находящегося вовне замкнутой траектории, на которой они совершали свою активность. И такая комбинация первичных локализованных вибраций представляет собой не более и не менее как материю. Людей, миры и вселенные.
А потом он произнес слова, которые поразили меня больше всего. Он сказал, что если бы мы могли создать достаточно мощную вибрацию эфира, то получили бы возможность дезорганизовать или возмутить вибрации материи. То есть, располагая машиной, способной произвести в эфире вибрацию соответствующей силы, он мог бы уничтожить не только наш мир, но и всю вселенную, вместе с раем и адом, если такие края существуют, и притом существуют в материальной форме.
Помню, какими глазами я глядел тогда на него, восхищаясь масштабом и продуктивностью его воображения. И теперь эта лекция вспомнилась мне, помогая вернуть отвагу здравыми аргументами. Разве не было возможно, что созданное им эфирное возмущение обладало достаточной энергией, чтобы дезорганизовать вибрации материи в непосредственной близости от него, производя, таким образом, сотрясение земли вокруг дома, передающееся непосредственно самому строению?
И тут мысль эту сменила в моей голове другая, куда более важная.
— Боже мой! — произнес я вслух, обращаясь к окутавшей нас тьме. Таким образом становится понятной еще одна тайна Распятия: возмущение эфира, порожденное муками Господа, нарушило обыкновенные вибрации материи возле Креста, вследствие чего произошло небольшое землетрясение, открывшее могилы и разорвавшее завесу, скорее всего за счет движения опор.
И, конечно же, землетрясение являлось следствием, а не причиной, как всегда утверждали те, кто стремился умалить Христа.
— Баумофф! — позвал я. — Баумофф, вы доказали еще один факт. Баумофф! Баумофф! Отвечайте. С вами все в порядке?
Голос Баумоффа прозвучал во тьме комнаты резко и внезапно, но отвечал он не мне.
— Боже мой! — проговорил он. — Боже мой!
В голосе его чувствовался вопль истинной умственной агонии. В своем наведенном гипнотическом трансе он переживал некоторое подобие мукам Самого Христа.
— Баумофф! — крикнул я, заставляя себя подняться на ноги. Кресло его шевельнулось, следом за движением тела. — Баумофф!
Пол комнаты тряхнуло с необычайной силой, я услышал, как скрипнули балки, как что-то упало и разбилось во тьме.
Дыхание Баумоффа сделалось мучительно напряженным, однако я оставался на месте. Я не смел приблизиться к нему. Теперь я понял, что боюсь сделать это, что боюсь его… боюсь его состояния, боюсь неизвестно чего. Меня переполнял жуткий страх.
— Бау… — начал, было, я и смолк, вдруг ощутив, что боюсь даже разговаривать с ним. Я не мог заставить себя даже стронуться с места.
И вдруг он воскликнул голосом, полным немыслимой муки:
— Или, Или, лама савахфани!
Однако последнее слово превратилось в его устах, покорившихся гипнотическому горю и боли, в вопль, полный истинно адского ужаса.
И тут со стороны его кресла в комнате прогремел жуткий, полный насмешки голос:
— Или, Или, лама савахфани!
Понимаете ли, голос этот не принадлежал Баумоффу. В нем не было отчаяния; его наполняла немыслимая, животная, чудовищная насмешка. В наступившем безмолвии я замер, словно примерзнув к месту… дыхание Баумоффа смолкло. В комнате воцарилась абсолютная тишина, она превратилась в самое жуткое и безмолвное место на свете. Тут я сорвался с места, зацепился ногой за край коврика перед камином, и в голове моей пролился целый звездопад. После этого меня на очень долгое время, на несколько часов охватило забвение.
Возвратился я в настоящее, ощущая только жуткую головную боль, и ничего кроме нее. Однако Тьма рассеялась. Перекатившись на бок, я увидел Баумоффа и сразу забыл даже об этой головной боли. Он сидел, склонившись ко мне: широко открытые глаза его потускнели. Лицо его опухло, и на нем появилось какое-то животное выражение.
Он был мертв, и только ремень привязавший его к спинке кресла, не позволил ему упасть лицом в мою сторону. Из угла его рта высовывался кончик языка. Мне не забыть этой гримасы. Издевательской, подобающей человекозверю, но не человеку.
Не отводя от него взгляда, я попятился в сторону; не смотря, куда иду, пока не оказался по другую сторону двери, которую старательно закрыл за собой. Конечно, по прошествии некоторого времени я пришел в себя и вернулся к нему; впрочем, что сделать что-либо уже не представлялось возможным.
Причиной смерти Баумоффа стал, конечно, сердечный приступ! Естественно, я не настолько глуп, чтобы объяснять здравомыслящему судебному эксперту, что, когда он находился в беззащитном, вызванном самогипнозом состоянии, в него вошло неведомое, пародировавшее Христа чудовище из внешней пустоты. Я слишком уважаю собственную претензию на обладание здравым смыслом, чтобы серьезным образом выдвигать такую идею!
О, я понимаю, что слова мои могут показаться полными насмешки; однако что мне остается, как не смеяться над собой и над всем миром, если я не смею признаться в собственных мыслях даже перед самим собой? Баумофф, вне сомнения, умер от сердечного приступа; а все остальное объясняется влиянием гипноза, под которое я подпал. Впрочем, у дальней стены, на полу осталась небольшая грудка стекла, прежде являвшаяся великолепной венецианской вазой, выброшенной на пол из прочной скобки, удерживавшей ее на месте. Помните, я говорил вам, что слышал, как что-то упало, когда комната затряслась. Она же действительно затряслась? Ладно, оставим эти мысли. А то голова кругом идет.
Теперь об этой взрывчатке, о которой толкуют газеты. Да, это дело Баумоффа; и что, по-вашему, подтверждает этот вывод, а? Там, в Берлине после взрыва была тьма. От этого не отвертеться. Правительству известно лишь то, что формула Баумоффа способна произвести наибольшее количество газа в возможно кратчайшее время. Короче говоря, это вещество представляет собой идеальную взрывчатку. Так оно и есть; однако я полагаю, что, как я уже говорил и как показал опыт, оно окажется несколько неразборчивым в своем воздействии, чтобы вызвать энтузиазм с обеих сторон поля брани. Быть может, в этом следует усмотреть сокрытую милость Божью… безусловную милость, если теории Баумоффа о возможности дезорганизации материи сколько-нибудь соответствуют истине.
Иногда я предполагал, что может существовать более разумное объяснение этому жуткому финалу. В мозгу Баумоффа мог лопнуть сосуд, поврежденный колоссальным артериальным давлением, которое вызвал его эксперимент; услышанный мной голос при всей его издевке и страшной насмешке мог быть порожден разбушевавшейся фантазией смущенного увиденным ума, часто помогающего человеку вернуться в нормальное состояние. Потом, бедняга Баумофф всегда был человеком очень религиозным и невероятно преданным Христу. В пользу этого объяснения свидетельствует и то, что как мне случалось часто наблюдать, голос человека, находящегося в состоянии умственного расстройства, нередко претерпевает удивительные изменения, часто становясь отвратительным и нечеловеческим. Я пытаюсь заставить себя считать это объяснение удовлетворительным. Однако мне не суждено забыть эту комнату. Никогда.