Иосиф Сенигов

Иван Грозный. Народное воззрение на деятельность Иоанна Грозного

По благословению

Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского

ВЛАДИМИРА

На обложке помещен скульптурный портрет-реконструкция Царя Ивана Грозного работы академика М.М. Герасимова.

Народное воззрение на деятельность Иоанна Грозного

Прежде чем обратиться к изложению событий царствования Иоанна Грозного с народной точки зрения, считаю нужным определить, какую именно точку зрения должно признать народною, – есть ли это точка зрения политическая, нравственно-религиозная, экономическая или какая-либо другая. Чтобы определить более ясным рельефным образом, какую именно точку зрения на политические события того или другого царствования следует признать народною, я приведу народный рассказ, который объясняет причину происхождения одного внутреннего политического события царствования Иоанна IV; в этом рассказе решается вопрос: отчего на Руси завелась измена.

Но, приступая к предмету изложения своей лекции, прежде всего считаю нужным изложить взгляд народа на древнерусских дружинников и московских бояр, потому что народное воззрение на деятельность того или другого князя или государя складывается под впечатлением не одной только деятельности рассматриваемого государя, но и деятельности тех лиц, которым приходится быть посредниками между представителем верховной власти и народом. Поэтому-то я считаю себя вправе на некоторое время остановить благосклонное внимание читателей на решении вопроса, как смотрел народ на представителей древнерусской дружины и московского боярства. Чем враждебнее народ относился к последнему, тем больше он мог чувствовать симпатии к тому государю, который вел борьбу с представителями боярства.

Обращаясь затем к предмету своей лекции, прежде всего решению вопроса: какую именно точку зрения на политические события должно признать народною, я позволю себе привести народный рассказ «Почему завелась на Руси измена». По словам этого рассказа, вздумалось однажды Иоанну Васильевичу Грозному отправить послов в иные государства и требовать от королей и князей тех государств ежегодную дань России. Послы объявили всем инодержавным королям и князьям, коим было приказано, о царском повелении. Короли и князья все собрались в одно место и советовались между собою, следует ли дань давать царю Русскому. Наконец и придумали царю Ивану Васильевичу задать три загадки, с тем, что если он, царь Иван, их отгадает, то короли и князья тут же дадут ему двенадцать бочек золота и будут платить ежегодную дань, а если не отгадает, то не только не будут платить ему дани, но и совсем откажут от царства. Все короли и князья на это согласились и отправили к царю Ивану Васильевичу от себя послов с грамотою, в которой написали: «Ваше царское Величество! По требованию Вашему дань давать России мы согласны, и сверх того дадим тебе двенадцать бочек золота, но с тем только условием, если отгадаешь три загадки, – что удалее всего на свете? Вторая, – что милее всего на свете? Третья, – что слаще всего на свете? Если же этих загадок не отгадаешь, то не только дани не получишь, но и от царства будешь отказан; для отгадывания должен приехать сам к назначенному месту на Востоке, к белому камню и к такому-то времени, где короли и князья будут все тут собравшись». Царь Иван Васильевич Грозный, получивши эту грамоту от королей и князей и прочитавши ее, призадумался; затем, собрав к себе всех своих бояр и князей и умных людей, объявил им эту грамоту от инодержавных королей и князей и советовался с ними, как ответ держать, как загадки отгадать. Кто чего ни говорил, но царю мало нравились боярские и княжеские ответы; наконец, общим советом придумали ответ держать инодержавным королям и князьям такой: удалее ветра ничего нет на свете; для царя никого не может быть милее его сына; едва ли что найдешь на свете слаще меда. Приходит срочное время, царь отправляется на Восток к белому камню, со всею царскою свитою, для отгадывания загадок и для получения дани ежегодной. Ехал царь Иоанн Васильевич долго ли, скоро, близко ли, далеко, только видит царь, на одном пустом месте мужичок строит церковь; и церковь уже вся построена, только обивает главу щепой, – в те времена везде вообще на церквах и на часовнях главы обивались щепою, – и за каждою щепкою и гвоздем с самого верху мужичок опускался на землю и поднимал вверх по одной щепке и гвоздю. Царь подъезжает к строению и говорит плотнику: «Бог в помощь, старичок!»

– Прошу пожаловать, добрый человек, – отвечает старичок.

– Что, брат, церковь строишь?

– Точно так, ваша милость, – отвечает мужичок, а царем его, Ивана Васильевича Грозного, не называет, как будто и не знает. Царь говорит:

Что же ты, старичок, как я вижу, за каждой дощечкой и гвоздем опускаешься вниз и по одной дощечке и гвоздю поднимаешь вверх? Ты бы взял до десяти дощечек и гвоздей, и разом бы поднял их; для тебя бы это было полезнее.

– Всякое дело знает мастер, – отвечает старичок, – а я же тебя спрошу, царь ты Русский Иван Васильевич Грозный, куда ты едешь и зачем? Ведь ты едешь на Восток к белому камню растолковать загадки, данные тебе? Там уж тебя короли и князья инодержавные ожидают; но загадок тех тебе не растолковать, да и царства ты лишишься.

Царь Иван Васильевич сильно призадумался и спрашивает старичка:

– Как же тому быть, не можешь ли ты мне чем помочь?

Старичок отвечает:

– Изволь, Иван Васильевич, царь Русский, я тебе помогу; только с условием: тебе обещано по отгадании двенадцать бочек золота и ежегодная дань: только из двенадцать бочек если отдашь мне одну, то изволь, я растолкую тебе загадки, и будешь вперед царствовать; а нет, то царство твое кончится.

– Изволь, старичок, – говорит царь, – любую бери из двенадцать бочек, но только расскажи мне загадки.

– А вот что, – старичок начинает, – тебе заданы загадки: первая, что удалее всего на свете? Так ли? – спрашивает царя.

– Точно так, – отвечает царь.

– Ты отвечай им: удалее собственных своих глаз ничего нет – куда ни взгляну, в одно мгновение все вижу. Вторая загадка – что милее всего на свете? Что у нас милее красного солнца на свете? Оно засветит, и всякая тварь веселится. Третья, что слаще всего на свете? Слаще воды есть ли что на свете? Без нее совершенно никому и жить нельзя. Поезжай, скажи им сие, все получишь.

Царь Иоанн Васильевич Грозный поблагодарил старичка и отправился на Восток к белому камню. Приезжает к назначенному месту, там уже его ожидают все инодержавные короли и князья; устроили царю подобающую встречу, а потом стали просить его растолковать заданные ими загадки. Царь Иоанн Васильевич начинает так:

– Первая ваша загадка: что удалее всего на свете? Удалее собственных своих глаз есть ли что на свете? Куда ни взгляну, все увижу.

– Истинная правда, – отвечают короли и князья.

– Вторая загадка: что милее всего на свете? Может ли что быть милее на свете красного солнца? Оно засветит – то вся тварь веселится.

– И это правда, – говорят короли и князья.

– Третья загадка: что слаще всего на свете? Может ли быть что слаще воды на свете? Возьмите себе в пример, когда кто-нибудь из вас мучается жаждою, а воды бы, вам сказали, нет, а потом узнали бы, что у такого-то есть вода в запасе, а вам бы нестерпимо пить хотелось, то кажется, в то время за один глоток воды вы готовы были бы отдать Бог весть что, только бы дали вам попить, и пили бы вы с какою жадностью и наслаждением!

– Истинная, истинная правда, Иван Васильевич, царь ты Русский, – вскричали все короли и князья и потом вручили ему двенадцать бочек золота и обязались платить требуемую им ежегодную дань.

И так, распростившись с инодержавными королями и князьями, Иван Васильевич Грозный отправился обратно на свое царство. Приближаются к месту, где старичок строит церковь. Царь говорит своей свите:

– Что, господа, как вы думаете: отдать бочку золота старику будет очень много? У нас есть армия и другие войска, нужно их содержать, а у старика что есть, и куда ему золото класть? Лучше же мы сделаем так: из бочки вынем две части золота, а одну оставим, и вместо двух долей вынутых всыпем песку, чтобы не так было приметно, и отдадим ему.

Все на это согласились. Как сказали: золото вынули, а песку насыпали, а сверху одну долю золота положили и поехали вперед. Приезжают к тому месту, где старичок строит церковь; царь подъехал к старику и говорит:

– Помогай тебе Господи, старичок. Покорнейше благодарю тебя за наставление: я все получил обещанное; теперь поди и ты, старичок, получай и от меня обещанную тебе бочку золота.

Старичок говорит:

– Ну, царь Русский Иван ты Васильевич, и Грозный! Сам ты ввел измену в Русь православную, и никогда ты ее с этого времени не искоренишь, и ни другой кто-либо: причиною всего этого зла ты сам, царь. Зачем тебе обманывать меня? Я спас тебя и жизнь твою, ты обещал мне за это бочку золота, а вместо золота платишь песком.

Царь видит, что это человек не простой, и слезно просит взять любую бочку, кроме той. Старичок отвечает:

– В золота твоем я не нуждаюсь, и жить буду без твоего золота, а нужна была правда; ты сам изменил правде, и измена эта, опять повторяю, на веки веков останется на Руси, и ни ты, и ни другой кто не может искоренить ее: всему этому злу причиною Грозный царь Иван Васильевич. Прощай, царь, поезжай вперед и царствуй!

И в одно мгновение не стало пред царем ни церкви, ни старичка; все потерялось, и никакого следа не осталось. Иван Васильевич Грозный заключил, что это был сам Бог: поклонился тому месту до земли и отправился царствовать.[1]

Приведя народный рассказ, объясняющий причину происхождения одного внутреннего политического события царствования Иоанна Грозного и дающий своеобразный ответ на вопрос: отчего на Руси завелась измена, попытаюсь определить, с какой именно точки зрения народ смотрел на политические события, подобные только что упомянутому.

Прежде всего, должно заметить, что каждый культурный народ, взятый в тот или другой исторический момент, спустя несколько веков после выступления его на сцену истории, представляет весьма сложный нравственный организм; вследствие чего, говоря о народном воззрении, о той именно точке зрения, с которой смотрел и смотрит народ на то или другое политическое событие, не надо забывать, что народ не моги не может исключительно с одной какой-либо точки зрения смотреть на факты своего прошлого и настоящего. Какое-нибудь политическое событие, возбуждающее сильное недовольство в народе его экономическим положением, может в то же время действовать и на чувство нравственное и религиозное. Так, например, идея об измене бояр своему народу, его интересам, возникшая первоначально на почве экономических интересов, под влиянием нравственного и религиозного чувства, видоизменяется в творческом воображении народа в идею о неправде царя, обманывающего святого человека, следствием которой и является уже измена бояр, как бы божьим наказанием за царскую неправду.

Таким образом, на одно и то же политическое событие – на измену бояр – возможна двоякая точка зрения: экономическая и нравственно-религиозная.

Не имея никакого права, при определении народного воззрения на какое-либо историческое событие или лицо, не принимать во внимание той или другой точки зрения, мы можем, однако же, решить, какую точку зрения должно признать преобладающею. Если, имея в виду приведенный мною выше народный рассказ «Отчего на Руси завелась измена», признавать преобладающею нравственно-религиозную точку зрения, то окажется, что тот же самый народ, который так уважал и почитал Иоанна Грозного за его усердное благочестие и как помазанника Божьего, способен его выставлять человеком, обманывающим самого Бога.

По моему мнению, не только преобладающею, но и самою древнею, первоначальною точкою зрения, с которой народ обыкновенно смотрел и смотрит на события своей прошлой и настоящей жизни, является точка зрения экономическая. Так, в упомянутом мною только что народном рассказе «Отчего на Руси завелась измена» происхождение боярской измены вполне естественно объясняется с экономической точки зрения. Царь, который пожалел одной бочки золота для мужичка, спасшего ему престол и доставившего ему 12 бочек золота, а также ежегодную дань с иноземных государей, наказывается изменою бояр. Если вникнуть во внутренний смысл этого народного рассказа, то выходит, что бояре потому могли изменить своему народу, его интересам, что сам царь подал пример таковой измены.

Не мог бы царь в представлении народа изменить правде и народным интересам, если бы преобладающею точкою зрения у народа была не экономическая, а нравственно-религиозная. В таком бы случае идея царя, как помазанника Божьего, препятствовала бы возникновению в творческом воображении народа представления об Иване Грозном, известном своим усердным благочестием, как о царе, способном изменять народной правде.

Пользуясь народною поэзиею как главным источником при определении воззрения народа на деятельность как древнерусских князей и московских государей, так и окружавших их дружинников и бояр, я позволю себе бросить беглый взгляд на содержание народной поэзии до Иоанна Грозного, чтобы показать, что не только преобладающею, но и самою древнею первоначальною точкою зрения у народа является экономическая, которая вследствие известных условий его социального развития сохраняется до наших дней неизменною.

Рассматривая общее содержание народной поэзии до Иоанна Грозного, нельзя не заметить следующих двух особенностей.

Прежде всего обращает на себя внимание бедность содержания как былин, так и исторических песен до половины XVI-ro века: отсутствие даже намека на походы первых князей на Царьград, на военные подвиги как известного князя богатыря Святослава, так и других древнерусских князей, затем отсутствие упоминания о княжеских междоусобиях, о внешней и внутренней деятельности Московских государей, об их победах над татарами, о собирании русской земли.

Причем, если не считать двух-трех песней о князе Романе Дмитриевиче[2], а также неясного намека на деятельность Юрия Долгорукого в духовном стихе о Георгии Победоносце[3], то единственным древнерусским князем, обратившим на себя внимание народа, является Владимир Св.

Известный наш исследователь народной поэзии Г.Вейнберг полагает, что «пробел, существующий в исторической поэзии до Ивана Грозного, образован не отсутствием песен, а утратою их или еще не совершившимся открытием[4]. Не могу согласиться с этим мнением нашего многоуважаемого ученого, так как причину бедности содержания наших былин, как мне кажется, надо искать не в случайной потере или в недостаточно усердном искании былин, воспевающих подвиги древнерусских князей, предшественников и преемников Владимира Св., а в той точке зрения, с которой народ смотрел и смотрит на деятельность своих излюбленных князей и государей.

История русского народа свидетельствует, что мы, русские, подобно некоторым другим народам славянского племени, никогда не отличались особенною любовью к военным подвигам и предпочитали нередко потом (то есть, мирным трудом, путем колонизации) приобретать то, что другие народы (например, Римляне) добывали кровью (то есть, войною). Почти всегда для нас, русских, война являлась не целью, а лишь средством для достижения той или иной другой цели. Поэтому-то, русский народ не мог уважать и воспевать подвиги тех древнерусских князей, которые заботились не столько о развитии мирных занятий, земледелия, торговли и всякого рода промыслов, сколько о завоеваниях иных земель и приобретении военной добычи. Князь богатырь Святослав, мечтающий о завоевании Болгарии и об устройстве столицы на берегах Дуная, но в то же время покидающий на произвол судьбы свое государство, главный город которого Киев едва не погиб в борьбе с Печенегами, – такой князь богатырь не удостаивается внимания народа: наши былины, как печатные, так и рукописные, упорно молчат о деятельности этого князя. Также молчанием обходят народные поэтические предания деятельность других воинственных древнерусских князей, державшихся политики захвата и насилий, типичного представителя которых Игоря Рюриковича народное предание, встречающееся в наших летописях, уподобляет волку, способному погубить все стадо овец, если его не убить вовремя (в летописи сказано: «аще ся въвадит волк в овце, то выносит все стадо, аще не убьют его, то вся ны погубить»).[5]

Далеко не случайно народная память запомнила Владимира Св. и забыла других князей древней Руси. Если обратимся к данным истории, то увидим, что деятельность Владимира Св. представляла до некоторой степени явление противоположное деятельности его предшественников и, поэтому, не могла не поразить воображение наших предков. Предшественники Владимира Св., первые русские князья Олег, Игорь и Святослав, нападая на соседние славянские племена и на Византийскую империю, Обременяя своих подданных всякого рода поборами и повинностями, из которых самою чувствительною была военная служба, составление земского ополчения, не давали возможности многим жителям южной, средней и отчасти северной России спокойно заниматься земледелием, торговлею и промыслами, забывая нередко о главном назначении древнерусского князя – о защите южных пределов от нападения соседних врагов, азиатских кочевников. Непохожим а только что упомянутых князей, этих представителей политики захвата и насилия, является Владимир Св., который стремится путем брачного союза с византийскою царевною Анною и посредством принятия христианства установить навсегда мирные отношения к византийской империи, столь важные для развития древнерусской торговли и промышленности, затем заботится о защите южных пределов русской земли, устраивая для таковой защиты города по соседству с поселениями азиатских кочевников.

Смотря с экономической точки зрения на деятельность своих жителей, русский народ не мог позабыть Владимира Св., который заботился об улучшении его материального быта больше, чем какой-либо другой древнерусский князь. Возможно также предположение, что Владимир Св., после принятия христианства, не заботясь больше о завоеваниях, не дорожил уже так расположением своей дружины, как прежде, и не поощрял поэтому ту политику захвата и насилия, которой придерживались обыкновенно дружинники, особенно княжеские тиуны. В известном «Поучении детям» Владимира Мономаха главною обязанностью князя признается: помогать убогим и защищать вдов и сирот, не давать сильным погубить человека, не убивать ни правого, ни виноватого и не повелевать убивать: «не давать пакости деяти отроком (т. е. слугам) ни своим, ни чужим, ни в селех, ни в житех».* Припомним, кстати, то, что сказано в известном памятнике древнерусской словесности в «Слове Даниила Заточника» о князе и об его ближайших должностных лицах, о тиуне и рядовичах. «Княже господине, – говорит Заточник, имея намерение представить идеал древнерусского князя, – ты оживляешь всех людей своею милостью, сирот и вдовиц, которых вельможи губят».[6] В другом месте того же памятника словесности еще яснее указывается на несправедливость приближенных князя: «не имей, – говорит Заточник, – двора близ двора княжеского; не держи села близ села его, потому что тиун его, как огонь, а его рядовичи словно искры; если даже устережешься от [7] огня, то от искры не устережешься – зажжет она тебе платье!» В «Беседе тверского епископа Симеона с полоцким князем Константином», относимой к концу XIII в., выставляется на вид то, что князья виноваты наравне с тиунами, если тиуны грабят, и будут на том свете вместе с тиунами. В летописи мы встречаем жалобы на тиунов Всеволода Ярославина, Святополка-Михаила, Всеволода Ольговича.[8] Если справедливо наше предположение, что Владимир Св. не поощрял политики захвата и насилия, которой обыкновенно придерживались дружинники, то, без сомнения, таковое поведение этого князя могло быть одною из причин его популярности. Если бы у русского народа преобладала нравственно-религиозная точка зрения, то в его былинах князь Владимир, получивший от церкви прозвания Равноапостольного за распространение христианского учения среди обитателей дремучих лесов юга и севера России, был бы выставлен главным действующим лицом, безукоризненным во всех отношениях. Но далеко не таким представляют Владимира Св. наши былины: он является в них лишь радушным, богатым хозяином всей русской земли; народная память запомнила навсегда про пиры его и ничего об его походах. Так что, судя по данным народных песен, не в нем, великом князе Киевском, настоящая сила Руси, а в народе, именно в лучших представителях крестьянства.

В отношении к последним, которые являются, по народному пониманию, главными защитниками русской земли от нападения соседних врагов, Владимир Св., по словам былин, не всегда оказывается вполне справедливым и беспристрастным. Так, однажды, в разговоре с Ильею Муромцем правдивый рассказ последнего о победе над Соловьем Разбойником этот князь признал бреднями пьяного молодца.

А, видно, ты, удалый добрый молодец,

А был на царевом большом кабаке!

Не напился ли зелена вина,

Не пустым ли, добрый молодец, хвастаешь?

За подобное несправедливое признание Илья Муромец награждает князя эпитетом дурня.[9]

В другой раз, по словам былины, Владимир Св. поступил опять не так, как должен был бы поступить защитник народных интересов, а именно оказал предпочтение княжеской дружине перед земскою, не пригласив на пир первого представителя этой дружины – Илью Муромца. Этот поступок князя Владимира до такой степени возмущает народного любимого богатыря, что тот готов убить своего князя за подобное оскорбление[10].

Изображение подобного способа отношения народа к князю в наших былинах было бы немыслимо, если бы преобладающею точкою зрения была не экономическая, а нравственно-религиозная.

Только у народа, живущего в условиях семейно-артельного быта, под влиянием своеобразных естественно-экономических факторов, могла возникнуть идея равенства всех членов земской дружины и признания фактического права на общественное первенство лишь за знатью по заслугам, а не родовитою. Крестьянский сын Илья Муромец является первенствующим лицом в земской дружине, ему добровольно подчиняется княжеский племянник Добрыня Никитич.

Также экономическою точкою зрения русского народа на деятельность его героев возможно объяснить вторую особенность содержания наших былин, а именно то предпочтение, которое оказывается в былинах земской дружине перед княжеской; представители последней, судя по их описанию, только и занимаются тем, что пируют с князем своим; с женами и детьми бывают на вечеринках, пьют, едят, потешаются, льстят Владимиру, подущают его на богатырей, встречают этих последних гордостью или грубостью и насмешкою; при наступлении врага или беды, хлопочут лишь защитить город, пугаются, убеждают послать за богатырями, прячутся, ползают окорачь по полу.

Такое представление пассивной роли княжеской дружины, бояр и детей боярских при великокняжеском дворе объясняется всего естественнее враждебным отношением народа к древнерусским дружинникам и к московским боярам.

Занимаясь в продолжении целого ряда веков звероловством, земледелием, пчеловодством и другими мирными промыслами и имя постоянную возможность вследствие лесистого характера занимаемой местности и обширности государственной территории переселяться в места более безопасные от нападения соседних врагов, наши предки, особенно простой народ, обитатели сел и деревень, во все времена своего исторического бытия отличались более мирным характером, чем их западные соседи, о чем свидетельствует, между, прочим, отсутствие бога войны у наших предков. Ценя, поэтому, больше мирные занятия, чем военные, народ наш полагал, что великою качественною силою, то есть, нравственною силою, уменьем употреблять физическую силу так, чтобы она не разрушала, а производила, могут обладать люди, преданные мирным занятиям, а именно представители крестьянства, как об этом свидетельствуют былины об Илье Муромце, а также былина о Вольге Святославовиче или Всеславьевиче и о Микуле Селяниновиче; из последней мы узнаем, что крестьянин-земледелец превосходит качественною силою князя и его дружинников, несмотря на хитрость и мудрость, которую обладал этот князь. Целая дружина князя Вольги, в котором возможно усматривать черты исторического Олега, не может совладать с сошкою, то есть, с крестьянскою сохою, которую Микула Селянинович брал одною рукою и бросил ее за Ракитов куст.[11]

В былинах об Илье Муромце народ наделяет своего любимого богатыря всеми нравственными качествами, каким должен был обладать любимец народа – это бессребренность, бескорыстие, отсутствие властолюбия и воинского задора, воздержание от удовлетворения животных потребностей, мягкосердечие и человеколюбие.

По моему мнению, народ, наделяя своего богатыря таковыми чертами характера, руководствовался не столько фактами действительности, сколько стремлением создать образ народного богатыря как идеального представителя земской дружины, противоположный обычному образу древнерусского дружинника. Все несимпатичные стороны характера этого последнего – корыстолюбие, привычка прибегать к жестоким насильственным мерам, нравственная распущенность, невоздержание от удовлетворения своих низменных наклонностей, властолюбие, а также другие отрицательные стороны характера древнерусских князей и их дружинников должны были, по моему мнению, возбудить у народа стремление создать в своем творческом воображении идеальный образ народного богатыря.

Если бы народ, создавая образ Ильи Муромца, руководствовался преимущественно нравственно-религиозным чувством, то он не довел бы своего любимого героя до такого состоянии, находясь в котором он готов убить своего князя.

Таким образом, по народному воззрению, не представители княжеского или боярского рода – эти главные виновники в глазах народа неудовлетворительного его экономического положения, – а только представители крестьянства могут развить и проявить высшую нравственную силу.

Такое представление о превосходстве качественной силы у простого народа наблюдается как в былинах и исторических песнях, так и в народных рассказах и сказках.

В песнях «Единоборство Кастрюка», шурина Иоанна Грозного, победителем Кастрюка, который, бросаясь на своих противников, по словам песни,

Повалил он тридцать столов,

Да прибил триста гостей,

Живы да негодны,

На корачках ползают,

По палате белокаменной.[12]

Победителем иноземного богатыря оказывается не кто-либо из князей-бояр, присутствовавших на царском пиру, а невзрачные представители крестьянства – Потанюшка Хроменький, Васенька Маленький и Илеюшка Хроменький; каждый из этих борцов, по словам песни,

С ноги на ногу прихрамывает,

С ноздри на ноздрю присапывает,

Языков пришепетывает.[13]

Подобное же представление о превосходстве качественной силы у простого народа можно заметить и в приведенном мною выше народном рассказе «Отчего на Руси завелась измена».

Простой мужичок-плотник отгадывает три загадки и избавляет тем самым своего государя от угрожавшей ему опасности лишиться престола, что оказывается не по силам всем князьям и боярам, окружавшим Иоанна Грозного.

Нелестное для бояр представление народа об их способностях, причину которого должно искать главным образом во враждебном отношении народа к боярам, на которых он смотрел как на своих исконных, давнишних врагов, мы находим в целом ряде народных рассказов и сказок. Приведем некоторые из них, наиболее характерные.

По словам одного из этих рассказов, Иван Грозный догоняет однажды едущего по дороге горшеню, вступает с ним в разговор и поражен его находчивыми, бойкими ответами. Между прочим горшеня говорит: «На свете есть три худа: первое худо – худой сосед, второе – худая жена, третье – худой разум. От всех уйдешь, а от худого разума не уйдешь, все с тобой».

– Ты, мозголов, – говорит ему царь, – слушай! Ты для меня, а я для тебя. Прилетят гуси с Руси, перышки ощиплешь, а по-правильному покинешь!

– Годится, так покину, – замечает горшеня, – как придет! А то и на голо.

Царь заказывает ему десять возов глиняной посуды, которую он должен представить к известному сроку, а сам Государь приехал в город и приказал, чтобы на всех угощениях не было посуды ни серебряной, ни оловянной, ни медной, ни деревянной, а была бы все глиняная.

Горшеня привез товар в город; выехал на торжище боярин и просит горшеню продать ему всю посуду. Тот сначала не соглашается, но потом сходится на условии: отдать за каждые две посудины одну, полную денег. Сыпали, сыпали, денег не стало, а товару еще много. Боярин съездил домой за деньгами, но их опять-таки не хватило.

– Как быть, горшенюшка? – спрашивает боярин.

– Нечего делать, я тебя уважу, только свези меня до этого двора, отдам и товар, и все деньги.

Боярин мялся, мялся: жаль денег, жаль и себя. Но делать нечего: выпрягли лошадь, сел мужик, повез боярин, горшеня затянул песню, царь был в гостях, в дому у купца. Весело поет горшеня, против дома высоко поднял, то есть, взял высокую ноту. Государь услышал, вышел поспешно на крыльцо здоровается с горшеней:

– Да на чем ты едешь?

– На худом-то разуме, государь.

– Ну мозголов, горшеня, умел товар продать; боярин, скидывай строевую одежду и сапоги, а ты, горшеня, кафтан и разувай лапти; ты их обувай, боярин, а ты, горшеня, надевай его строевую одежду. Умел товар продать! Немало послужил, да много услужил, а ты, боярин, не умел владеть боярством. Ну, горшеня, прилетали гуси с Руси?

– Прилетали.

– Перышки ощипал, а по-правильному покинул?

– Нет на голо, великий, государь, всего ощипал.[14]

По словам другого рассказа, ехал как-то царь Иван Васильевич Грозный на охоту со своею свитою; видит мужика пашущего и спрашивает у него:

– Стар ли ты, мужичок?

– Лет двухсот, – отвечал он.

– Что же ты сам работаешь? Ты очень стар, так бы ты встал.

– Ваше Величество, – отвечал старик, – я встал, да и опять упал.

– Ну, говорит царь, – ты бы опять встал.

– Я опять встал, да опять упал.

– Ну, ты бы еще встал, – говорит царь.

Старик отвечает:

– Я и еще встал, да уже и сам-то стал стар.

Царь еще спрашивает далее:

– Помнишь ли ты, старинушка, давно ли на горах снега стали?

– Помню, Ваше Величество, помню, кажется, уже годов со сто есть.

– Помнишь ли, как с гор вода потекла?

– Помню, как не помнить, Ваше Величество. Этому уже лет с 50.

Царь говорит:

– Смотри же, старичок, завтра полетит здесь стадо гусей. Так ты выдерни из каждого гуся из перышку и за то не станешь работать.

– Слышу, Ваше Величество: ежели ты приказываешь, так и я и по два выдерну.

Царь, довольный стариком, уезжает домой. По приезде спрашивает у бояр: что он говорил со стариком, чтобы они растолковали. В противном случае он лишит их чинов и дворянства. Бояре знали, что царь шутить не любит, а загадки отгадать не могли. А он дал им сроку на три дня. Вот они едут к мужику, находят его на поле в то время, как он пашет, спрашивают: что с ним царь говорил?

Он отвечает:

– Да ведь вы слышали, что я говорил царю, что трижды встал и трижды пал, и потом сам работаю.

– Да что это значит, старинушка?

– А что пожалуете, чтобы я изъяснил вам это?

Они дают по сто рублей. Нет, он просит по двести, и они дали ему по двести. Старик говорит:

– Царь спрашивал, отчего я сам работаю? Я сказал, что некому за меня пахать. Царь сказал, чтобы я встал, то есть, чтобы я женился. Я отвечал, что я встал да и пал, т. е. женился, и жена умерла бездетна; я в другой раз женился, и другая жена умерла бездетна; я в третий раз женился, да уже стар стал, так детей не мог иметь. На горах снега – это на голове волосы поседели лет сто уже тому назад. С гор вода – это слезы из глаз, уже лет 50 как у меня они потекли, ибо у всякого старика глаза на старости слезливы[15].

К числу народных рассказов, в которых разумными представляются лишь царь да мужик или вообще представитель низшего класса древнерусского общества, а бояре выставляются настолько бестолковыми, что они не понимают разумных речей своего государя и простого крестьянина-земледельца и ремесленника, – к числу таковых рассказов относится также сказка о Грозном и старце.

Царь Иван Васильевич пришел однажды в Сергиев монастырь ко всенощной и обратил внимание на искусное пение одного певчего преклонных лет. Царь послал к нему боярина своего вопросить: откуда старец? И пришел боярин, сотворил молитву, а старец говорил: аминь.

– Царь-де Иван Васильевич велел тебя спросить: откуды старец?

И старец отвечал:

– Аз-де отвсюды старец, – и на себя оком окинул.

И пришел боярин, говорит:

– Государь, я не смею говорить тебе; старец говорит: я-де отвсюду чернец, и спереди и сзади.

И в другой раз посылает того же боярина спросить: где пострижен?

И боярин спросил с молитвою, по чину, где пострижен; и старец поднял шапочку и, сказав «в то пострижен», указал на главу. И боярин рассказал об этом царю, а царь заметил: «Впрямь-де он с главы пострижен».

Царь, уходя из монастыря, приказал архимандриту беречь этого старца и позвал последнего к столу в Александрову субботу; а быть ему ни конем, ни пешу, ни в платье и ни нагу. И тот старец пошел с другими певчими; и как были они близ слободы и двора церковного, велел надеть на себя всем старцам рыболовные сети, и друг друга нести, переменяясь. А царь смотрел сверху; и дивился царь старцеву разуму и велел за столом посадить и, покоя гораздо, дать всем им вместо ложек длинные стебли, так что нельзя бы самому себе в рот попасть. И начали старцы есть, друг другу чрез стол в рот подавать. И царю сказали, и царь дивился разуму его. И после многих кушаньев, велел царь спросить сыты ли они; и они сказали, сыты де. И велел государь принести к ним пирог свой царский, и они его весь съели. И царь строго им сказал:

– Как де вы, старцы, лжете, сказав, что сыты, а между тем пирог мой весь съели?

Старец на это возразил:

– Как де бывает хоромина (то есть, комната) полна людей, а царь идет и молвит: все мтесно, а царю пространная дорога. И так де и пирог царский.

И царь призвал старца к себе и говорит:

– Чернец, чем приказать архимандриту тебя жаловать?

– Государь, – отвечал тот, – немного старцу надобно, только в трое: тепло, мокро и мягко.

И бояре дивились, что говорит чернец нелепо пред царем; но государь сказал:

– Впрямь де он просит тепло – кельи, и питья нескудного, и мягкого хлеба.

И приказал Иван Грозный архимандриту упомянутого старца жаловать больше других братий.[16]

Во всех как приведенных мною выше, так и в других народных рассказах, характеризующих воззрение народа на бояр, бросается в глаза каждому внимательному наблюдателю умаление умственных и нравственных достоинств бояр. Чем, спрашивается, объяснить присутствие в этих рассказах намеренного унижения как самих бояр, так и их деятельности? Думаю, что происхождение такового явления, наблюдаемого в народной словесности, естественнее всего объяснять старинною враждою народа к боярам, главную причину возникновения которой надо искать, по моему мнению, в той политике захвата и насилия, которой придерживались в большинстве случаев древнерусские дружинники и московские бояре, стоявшие близко к управлению сел и городов. Предубеждение против древнерусских дружинников и московских бояр, слагавшееся у народа веками, было настолько значительно, что иногда казалось русскому народу, что такой государь, как Иван Васильевич Грозный, сто усердный поборник народных интересов, не мог быть по своему происхождению близок к боярам. О возможности существования подобного сомнения в уме русского простого человека свидетельствует один народный рассказ, который, объясняя, почему Ивана IV Васильевича прозвали Грозным, утверждает, что этот государь происходил не из рода, близкого к той или другой знатной боярской фамилии, а из крестьянского сословия. По словам этого рассказала, прежде на Руси царей выбирали таким образом: умрет царь – сейчас весь народ на реку идет и свечи в руках держит. Опустят эти свечи в воду, потом вынут, у кого загорится, тот и царь. У одного барина был крепостной человек – Иван. Подходит время царя выбирать, барин и говорит ему:

– Иван! Пойдем на реку; когда я царем стану, так тебе волную дам, куда хочешь, туда и иди!

А Иван ему на это:

– Коли я, барин, в цари угожу, так тебе беспременно голову срублю!

Пошли через реку, опустили свечи, у Ивана свеча и загорись. Стал Иван царем, вспомнил свое обещание: боярину голову срубил. Вот с той поры за это его Грозным и прозвали.

В только что приведенном рассказе народ дает оригинальное объяснение, почему московский царь был именно такого, а не иного характера, кто и за что прозвал его Грозным.

На основании рассмотрения приведенных мною выше народных рассказов возможно прийти к тому заключению, что народ, смотря на деятельность московских бояр преимущественно с экономической точки зрения, искони враждебно относился к этим боярам, видя в них лишь людей, злоупотреблявших своею властью, угнетавших народ всякими поборами и торговавших правосудием. К такому же заключению относительно народного воззрения на деятельность бояр приводит нас рассмотрение исторических песен времен Ивана Грозного. Из этих песен мы узнаем, что единственными московскими боярами, о которых часто в них упоминается, являются Никита Романович и Малюта Скуратов. Второго из них народ запомнил, по всей вероятности, потому, что он, предавая по государеву приказу мучительным казням бояр, тем самым удовлетворял чувство народной ненависти к ним. Что же касается до боярина Никиты Романовича, то он является одним из любимых героев народного эпоса по двум причинам: во-первых, потому, что он вполне разделял глубокое уважение народа к первому русскому царю, как к помазаннику Божьему, защитнику народных интересов и как к представителю и главе православного царства; о таковом уважении Никиты Романовича к Ивану Васильевичу Грозному свидетельствуют, между прочим, те знаменательные слова, которые он произнес на месте казни царевича, обращаясь к народу:

«Ино кто хочет за царя умереть?

Того Господи избавит от грехов,

От грехов, от муки вечныя!»[17]

Во-вторых, потому народ запомнил боярина Никиту Романовича, что не мог он относиться с сочувствием к тому боярину, который, по словам песни, когда царь сулит ему «города с пригородами», по примеру любимого народного богатыря Ильи Муромца, идеального представителя земской дружины, не хочет ничего для себя, а просит совершенно особого права для своей вотчины: «Кто в Микитину отчину ушел, того и Бог унес, а не было бы ни иску, ни отыску». Из только что приведенного примера мы видим, что русский народ прославляет не того боярина, который стремится к военной славе, к завоеваниям, к приобретению добычи на войне, но того, кто первым своим долго признает оказание помощи своей меньшей братии народу.

Едва ли ввиду всего сказанного выше возможно сомневаться в том, что преобладающею точкою зрения, с которой рассматривает деятельность своих любимых героев, есть точка зрения экономическая.

Решение двух упомянутых вопросов: а) с какой именно точки зрения смотрел и смотрит народ на своих политических деятелей и б) каково воззрение народа на представителей древнерусской княжеской дружины и московского боярства, на этих главных посредников между представителями верховной власти с одной стороны и народом с другой, – важно в том отношении, что дает нам возможность более точным и определенным способом уяснить себе главную причину той популярности, какою пользовался и отчасти до сих пор пользуется среди русского народа Иван Васильевич Грозный.

Известным нашим ученым Г.Вейнбергом в вышеупомянутом сочинении[18] высказано было мнение, что такие события, как удельные междоусобия, собирание русской земли Иваном Калитою, княжение Ивана III с такими событиями, как падение Новгорода Великого, уничтожение татарского владычества не могли остаться чуждыми для поэтического творчества русского народа. Следовательно выходить, что, по мнению Г.Вейнберга, исторические песни об этих событиях должны были существовать; а если их нет, то или потому, что они утеряны, или же потому, что еще не найдены и не записаны.

Признавая, что преобладающею точкою зрения у нашего народа на то или другое политическое событие или лицо была и есть экономическая, мы получаем возможность с достаточною вероятностью предполагать, что о некоторых событиях своего прошлого, как, например, об удельных междоусобиях, причинивших немало бед населению древнерусских сел и городов, народ мог не слагать песен, так как воспоминание об этих событиях не представляло для него ничего отрадного, на чем могла бы успокоиться его душа, по временам тревожимая экономическим гнетом. Главными причинами такового гнета являются: а) истощение почвы вследствие первобытного способа ведения сельского хозяйства, который практиковался нашими предками, затем, б) многочисленные повинности и значительные поборы, которыми московское правительство обременяло жителей сел и городов и тяжесть которых усиливалась злоупотреблениями наместников, волостелей и тиунов.

Не могли, по моему мнению, пользоваться народным расположением как древнерусские князья, которые вели между собою разорительные для жителей сел и городов междоусобия, так и московские государи, которые вследствие увеличения потребностей государственного организма нередко обременяли народ многочисленным повинностями и значительными поборами и не принимали радикальных мер для прекращения злоупотреблений наместников, волостелей и тиунов, в которых местное население видело главных виновников своего бедственного по временам материального положения.

В виду чего, я сильно сомневаюсь в том, чтобы деятельность таковых князей и государей могла возбудить поэтическое творчество в русском народе. Полагаю поэтому, что напрасно надеяться на отыскание исторических народных песен, которые воспевали бы подвиги тех древнерусских князей, которые главным образом были заняты междоусобиями и придерживались политики захвата и насилия, и тех московских государей, которые обременяли и угнетали народ многочисленными повинностями и поборами. Косвенным указанием на действительное отсутствие исторических песен о московских государях до Ивана Грозного могут служить те песни, в которых начало самого царя Ивана связывается с началом Москвы. Так, по словам песни «Царь хочет убить сына»,

В старые годы, прежние,

При зачине каменной Москвы,

Зачинался тут и Грозный царь,

Грозный царь Иван сударь Васильевич[19].

Или:

Когда зачиналася камена Москва,

Тогда зачинался и Грозный царь,

Что Грозный царь Иван Сударь Васильевич[20].

Подобное сопоставление в наших песнях начала самого царя Ивана с началом Москвы говорит в пользу только что высказанного мною предположения, что политическая деятельность московских князей до Иоанна IV не возбуждала к себе сочувствия в народе и поэтому не увековечена в песнях.

Итак, первым в ряду московских государей, который пользовался большим расположением народа, чем кто-либо другой из них, является Иван Васильевич Грозный.

Но прежде, чем говорить о тех событиях, описание которых послужило предметом исторических песен, воспевающих эпоху царствования Ивана Грозного, я попытаюсь объяснить причину умолчания в этих песнях о таком крупном событии в жизни русского народа, каким являются так называемые земские реформы Иоанна Грозного.

Еще до этого государя московское правительство старалось определить власть наместников и волостелей, передавая права их другим органам управления[21]. В уставных грамотах конца XV-ro и начала XVI-ro века определялось количество корма и пошлин, платимых наместникам, волостелям и их людям, и полагались некоторые ограничения их власти, которые имели в виду избавить подсудных жителей от произвольных поборов и притеснений. Судебников 1497 года запрещено было наместникам и волостелям, которые держали кормления без боярского суда, штрафовать, казнить и освобождать преступников без доклада. Но важнейшим ограничением власти наместников и волостелей было введение в суд старост и целовальников. В первый раз в Белозерской грамоте 1488 года запрещено наместникам и их тиунам судить без сотских и без добрых людей; в Судебнике Ивана III общим правилом постановлено, чтобы на суде были дворский, староста и лучшие люди; наконец, в Судебнике Ивана IV велено там, где до тех пор не было старост и целовальников, быть старостам и целовальникам и земскому дьяку для письма судных дел. Возможно предполагать с достаточною вероятностью, что таковой вид отправления правосудия чрез княжеских чиновников есть самый стародавний способ его отправления, хотя упоминание о нем начинает встречаться только в законодательствах конца XV века. Что касается до письма судных дел, то когда какое дело рассмотрено и решено на суде наместничьем и волостелином, то решение или, как сказано в «Судебнике», судное дело должно быть написано рукою земского дьячка, за подписом судных мужей, то есть дворского, старосты и целовальников. Копия же, или, по-тогдашнему, противень с этого судного дела слово в слово писалось рукою дьячка наместничья или волостелина, с приложением печати самого наместника. Затем подлинник брал к себе наместник, а противень отдаваем был судным мужам, которые держали его у себя спору для.

Изложив в немногих словах земские реформы Иоанна Грозного, позволю себе на некоторое время остановить благосклонное внимание читателя на решении двух вопросов: а) как народ смотрел на эти реформы своего любимого царя, и б) почему эти реформы не могли произвести такого сильного приятного впечатления на простой народ, чтобы возбудить в нем поэтическое творчество?

Нельзя, по моему мнению, сомневаться в том, что только что наложенные земские реформы, посредством которых первый русский царь хотел ограничить злоупотребления нелюбимых народом наместников и волостелей и предоставить больше власти выборным от народа должностным лицам, являются одною из причин популярности Ивана Грозного среди русского народа. Но эти реформы не могли произвести сильного впечатления на наших предков по многим причинам. Ввиду ограниченных пределов моей статьи, я обращу благосклонное внимание читателя лишь на некоторые из них[22].

Говоря о главных причинах некоторого равнодушия русского народа к упомянутым выше реформам, прежде всего укажу на то обстоятельство, что народ на эти реформы Ивана Грозного смотрел не столько с политической, сколько с экономической точки зрения. Не потребность приобрести себе более или менее определенные политические права руководила крестьянами времен Ивана Грозного, когда они обращались к своему государю с жалобами на притеснения наместников и волостелей, а желание облегчить так или иначе тяготивший их экономический гнет.

Из истории классических и западноевропейских государств мы узнаем, что главными благоприятными условиями для развития как у отдельных личностей, так и у целого народа потребности в политических правах являются два: 1) Настоятельная необходимость того или другого разрешения земельного, так называемого аграрного вопроса, затем 2) значительное развитие военного быта, которое с одной стороны способствует развитию и упрочению в народе привычки подчинять свою волю воле другого, имеющего власть; а с другой стороны, развитие военного быта в недюжинных натурах вырабатывает потребность приобретения законной власти над менее способными и даровитыми членами общества.

Вследствие обширности территории древнерусского государства наших предков не волновал земельный вопрос, по крайней мере, в такой степени, в какой он волновал классический мир и средневековый. Те экономические затруднения, которые у классических народов в большинстве случаев разрешались приобретением политических прав неимущими классами населения, у нас, в древней России, они устранялись обыкновенно путем колонизации.

Значительного развития военного быта вследствие миролюбия Русских Славян, обусловливаемого естественными особенностями и обширностью восточноевропейской равнины, также не замечается в древней Руси. Таким образом, в древнерусской жизни отсутствовали до некоторой степени условия, благоприятные для развития у нашего народа потребности в политических правах и привилегиях. Вот в чем кроется причина того явления, что жители сел и деревень смотрели на земские реформы Иоанна Грозного преимущественно с экономической точки зрения. Рассматриваемые с таковой точки зрения, эти реформы едва ли могли казаться нашим предкам особенно привлекательными: служба выборных старост и целовальников оказывалась весьма тягостною, так как с нею соединялась вся ответственность за сборы податей; вследствие чего самый этот сбор, предоставленный выборным от общин, имел характер повинности. Исполнение обязанностей выборных от общины представляло немалое бремя для крестьян и потому, что эти выборные не только должно были посвятить свое время управлению и суду, но также обязаны были отвозить откупную сумму в Москву, спешить из далеких мест к сроку, а в противном случае подвергались взысканию.

Кроме того, земские реформы Иоанна Грозного оказались неприменимыми ко многим местностям древней России потому, что земское самоуправление не могло с успехом развиваться в большей части древнерусских сельских поселений. Хотя простые формы семейно-артельного быта, свойственные русскому народу с древнейших времен его оседлой жизни, представляют, без сомнения, благоприятные условия для развития земского самоуправления. Но, с другой стороны, обширность государственной территории и лесистый характер местности являются двумя разъединяющими сельское население факторами, благодаря которым многочисленные древнерусские деревни и поселки являются крайне малолюдными (из двух-трех дворов, каждый двор из трех или четырех человек)[23] и разбросанными на обширном пространстве, по большей части на несколько возвышенных местах берегов малых и больших рек и их притоков. Таковое малолюдство большинства древнерусских поселений и их разбросанность среди лесистой местности восточноевропейской равнины представляло неблагоприятное условие для развития в древнерусской жизни общественного начала, столь необходимого для успешного применения земских реформ.

И если в немногих торгово-промышленных общинах древней России земские реформы Иоанна Грозного могли осуществиться в такой степени, в какой это было возможно при известных условиях социального и государственного быта того времени, за то в большинстве древнерусских земледельческих поселений эти реформы оказались неприменимыми как вследствие особенностей тогдашнего государственного быта, так и потому, что развитие земского самоуправления немыслимо при слабом развитии общественности.

Те общественные обязанности, должности и поручения, которые в развитом обществе исполнялись и исполняются добровольно и до некоторой степени охотно, многим представителям древнерусского крестьянства, вследствие непривычки к общественной деятельности, казались каким-то тяжким бременем, так что трудно было находить людей, которые бы взялись надлежащим образом исполнять эти обязанности, должности и поручения.

Поэтому-то, оба упомянутые много раньше вида участия народа в отправлении уголовного правосудия (суд при участии или без участия княжеских чиновников) уже к концу второй половины XVI-ro века мало-помалу начинают слабеть и затем исчезают. Губной староста, которого при Грозном сами крестьяне выбирали, к концу XVI века и особенно в XVII веке сделался приказным чиновником, подчиненным Разбойному приказу, отправлявшим свою обязанность по назначению правительства.

Итак, возвращаясь к поставленному много раньше вопросу о том впечатлении, какое произвели на народ земские реформы Иоанна Грозного, я считаю возможным, ввиду высказанных мною соображений, с достаточною вероятностью предполагать, что сильного и особенно приятного впечатления, которое имело бы своим следствием возбуждение поэтического творчества, эти реформы не могли произвести на наших предков именно потому, что они посмотрели на них преимущественно с экономической точки зрения.

Хотя земские реформы Иоанна Грозного народная поэзия прошла молчанием, но самая забота этого государя о доставлении своему народу правосудия и его беспристрастие отмечены ею в песне

«Правеж». Позволю себе изложить ее содержание. По словам одного из вариантов этой песни, Иван Грозный едет по боярской площади в Москве и видит, как «бурмистры целовальники» бьют доброго молодца «на правеже». Царь спрашивает о причине наказания: оказывается, что с доброго молодца «пытают» где-то добытые им большие деньги – сорок тысяч.

На вопрос, откуда он взял эту «золоту казну», добрый молодец отвечает, что она отнята у разбойников и состояла из денег и платья; деньги добрый молодец пропил на угощение «голи кабацкой», а платьем наделил всех «босыих». Иоанн велит бурмистрам заплатить ему за бесчестие и за каждый удар, говоря:

Ой вы гой еси, бурмистры целовальнички!

Заплатите доброму молодцу за увечьице,

Заплатите за бесчестьице.[24]

По словам другого варианта той же песни, в котором отмечено народом беспристрастие первого русского царя, к Ивану Грозному приводят молодца, убившего одного из опричников, и на вопрос царя, за что он совершил это убийство, он отвечает:

Я убил его за дурны дела,

За худы слова.

Поносил он нашу святую Русь.:

Тебя узывал кровопийцею;

Еще поносил православный люд;

Урекал он нас быть христьянами

И холопами.

Татар величал людьми вольными,

Никому как быть неподручными.

А славен-то был он тобою, царь,

Твоею милостью.

Услыхав такой ответ, царь милует доброго молода.[25]

Позволю себе привести одно место из трагедии графа А.Толстого «Смерть Иоанна Грозного», прекрасно характеризующее в народном духе правосудие любимого народом царя:

Да, царь в обиду не давал народ!

Бывало, сам выходит на крыльцо,

От всякого примает челобитье

И рядит суд, а суд его недолог:

Обидчик будь хоть князь иль воевода,

А уличен – так голову долой!

Обращая внимание на правосудие первого русского царя, на его беспристрастие и заботу защищать невинно пострадавших слабых и немощных от притеснения сильных мира сего, народная песня отмечает также особенное расположение государя к тем из своих подданных, которые смело и искренне излагают ему свои мысли и чувства. Так, в песне «Взята Казань» при упоминании об устройстве подкопов под Казань город, под речку Казанку, говорится между прочим:

Что приказал наш государь пушкарей своих казнить,

Пушкарей своих казнить, саблей головы рубить.

Все наши пушкарчики задумались стоят,

Задумались стоят, ничего не говорят,

Один же пушкаричек осмелился,

К царь близко подходил, ему речи говорил:

Грозный царь Иван Васильевич!

Не приказывай казнить, прикажи мне говорить:

На ходу-то наши свечки скоро горят,

Во глухом же месте они тихо горят.

Не успел слово вымолвить,

Свечки догорели, бочки разорвало.

Теперь наш государь привозрадовался,

Приказал наш государь пушкарей своих дарить,

Всем пушкарям по пятидесят рублей,

За то ему пятьсот: к царю близко подходил,

К царю близко подходил, ему речи говорил.[26]

Обращаясь к рассмотрению содержания других народных песен об Иване Грозном, замечу, прежде всего, что почтенным нашим ученым Г.Вейнбергом в упомянутом уже мною выше сочинении было высказано мнение, что в исторических песнях «война литовская, ливонская и дела крымские остались нетронутыми».[27] Не могу признать вполне основательным это мнение нашего ученого. В известных нам песнях, относящихся к царствованию Иоанна Грозного, не имеется, правда, подробного описания войны Литовской и Ливонской. Но при рассмотрении содержания исторических песен не надо забывать, что песня – не летопись, и нередко передает не столько описание того или другого внешнего политического события, сколько то впечатление, какое производит данное событие на народ. Так, в песне о женитьбе Ивана Грозного и единоборстве Кастрюка хотя не содержится описания, ни одной битвы, ни одного похода, происходившего в Литовскую войну, но тем не менее в этой песне затрагивается вопрос об отношении русского народа к Литве и к Татарам, но на почве не столько политических, сколько религиозных интересов. Как в былинах все враги христианства, преимущественно Азиатские кочевники, в народном воображении смешиваются и олицетворяются иногда в едином образе Идолища поганого, так и в только что упомянутой песне, а также в некоторых других великорусских песнях воспоминания о Татарах, о Литве и других врагах русского православия смешиваются в памяти народной. Поэтому-то, вторую жену Иоанн IV берет себе – по одному варианту песни «Единоборство Кастрюка» – в «земле крымской, в жидовской»; по другому – в Золотой Орде; по третьему – в земле Черкасской; по четвертому – в проклятой Литве; по пятому – в земле польской. Как в былинах жена-чародейка олицетворяет собою начало языческое, с которым борется богатырь, например, в былине о Михайле Потоке, так и в песне о женитьбе Иоанна Грозного в образе Марьи Темрюковны, зловещая сила которой начинает сказываться на самом царе (он начинает худеть), олицетворяется начало иноземное – неправославное. Вредное влияние этого начала на русского царя предугадывает первая его супруга Анастасия Романовна, которая, по словам песни, умирая, дает мужу разные советы и, между прочими, не жениться ни в «проклятой Литве, на Марье Темрюковне», ни на «супаве татарской», а брать себе невесту в каменной Москве. Совет свой она выражает следующими словами:

Не женись ты, царь, в проклятой Литве

На той ли Марье Темрюковне,

Не женись ты на той супаве татарские,

Хотя есть у ней много приданого,

А женись ты, царь, в каменной Москве.[28]

В брате Марьи Темрюковны Кастрюке, судя по некоторым данным исторических песен, возможно усматривать особое видоизменение силы Татарской. Кастрюк располагается перед Москвою совершенно так же, как Батый перед Киевом. Именно Кастрюк и царица крымская:

Середи поля чистого,

Середи луга зеленого,

Шатры раздернули

Белополотняные.

И пишет ярлык скорописчатый.[29]

А в былинах Батый

Выходил на крут красен бережок,

Раздернул был – полотняной шатер,

Поставил в шатер дубовый стол,

Писал ярлыки скорописчаты[30].

Цель приезда Кастрюка – единоборство – встречается и в былинах. Так Идолище поганое посылает к князю Владимиру требовать, чтобы князь

Ладил бы он ему поединщика,

Супротив его силушки супротивника.[31]

Затем, когда Марья Темрюковна бранит победителей своего брата, царь замечает:

Не то-то нам дорого,

Что Татарин похваляется,

А то-то нам дорого,

Что Русак насмехается.

Итак, Крымские походы и Ливонская война, представляющие столкновение русского народа с представителями неправославия, не могли не произвести хотя бы некоторого впечатления на наших предков. Они не произвели, правда, столь сильного впечатления, какое произвело взятие Казани и покорение Сибири. Впечатление, произведенное Крымскими походами и Ливонскою войною, выразилось в двух образах: а) Кастрюка и б) Марьи Темрюковны. Творческое воображение русского народа представляет в образе Кастрюка олицетворение силы татарской и всякой силы, враждебной православной России, над которым одерживает победу русский крестьянин, несмотря на свое видимое убожества, как Васенька Хромоногенький, который «на леву ножку припадывает, по двору прихрамывает». Наблюдая в своем прошлом, в царствование своего любимого царя такого рода события и явления, которые представляли благоприятное условие для проникновения в православную Русь иноземного влияния, как, например, сношения с Литвою, Ливониею и западноевропейскими государствами, русский народ, создав в своем воображении в образе Марьи Темрюковны олицетворение враждебного православному началу влияния, зловещая сила которого начинала, по народному пониманию, вредным образом сказываться на православном царе, заставляет его нанести смертельный удар своей жене Марье Темрюковне, олицетворяющей собою это вредное влияние неправославного начала. По словам песни,

Брал царь свою Марью Темрюковну,

И вел он в далече – чисто поле,

Стрелял он ей в ретиво сердце.[32]

Из отдельных эпизодов войны из-за Ливонии в наших народных песнях упоминается осада Пскова. По словами песни, Король (по всей вероятности, Стефан Баторий) двенадцать лет собирал войско и, собрав несметную силу (тут мы видим указание на причину трудности ведения войны с этим королем), пошел на три «стольных» города: Полоцк, Великие Луки и Псков. Покорив первые два, Он осадил третий и отправил посла требовать сдачи города, в котором в это время был воеводою Семен Константинович Карамышев. Русский воевода отвечает решительным отказом – и тогда происходит битва, оканчивающаяся победой Карамышева и бегством короля, которое сопровождается довольно обычным в наших исторических песнях заключением:

Не дай, боже, мне на Руси бывать,

Ни детям моим, ни внучатам,

И ни внучатам, и ни правнучатам.[33]

Ввиду приведенных мною данных народной поэзии, не могу согласиться с тем мнением Г.Вейнберга, что война литовская, ливонская и дела крымские остались нетронутыми в наших народных песнях об Иване Грозном. Зная, что как на все другие политические события, так и на упомянутую войну народ смотрел преимущественно с экономической точки зрения, мы не вправе ожидать более подробного ее описания в песнях, так как эта война, не принеся народу при жизни Ивана IV никаких существенных материальных выгод, в то же время требовала больших затрат со стороны Московского правительства, что ложилось тяжким бременем на низшие классы населения. Таким образом, Ливонская война хотя и велась первым русским царем с благим намерением, которое осуществил впоследствии Петр Великий, – сблизить русский народ с западноевропейскими, чтобы усилить внешнюю торговлю и с большим удобством и успехом распространить в России известные уже на Западе науки и искусства; но так как эта война при жизни Иоанна Грозного не привела ни к каким положительным результатам, но стоила народу многих жертв, то она не могла пользоваться народною симпатиею и не могла, поэтому, возбудить в сильной степени поэтическое творчество в наших предках.

Не могу признать также основательным мнение Г.Вейнберга относительно отсутствия упоминания в исторических песнях о погроме Новгорода. Подробного описания этого печального события мы действительно не находим в произведениях народного поэтического творчества. Но в некоторых песнях, в которых описывается «Покушение Иоанна IV на жизнь сына», имеется ясное указание на те жестокости, которые допускал и совершал сам царь в Новгороде. По словам одной из этих песен, Иван Грозный в Новгороде, проезжая по улицам, сек и рубил всех до единого; то же самое делал и доносящий на брата своего царевич, а другой царевич Федор Иванович, как доносил об этом брат его,

Так сек из пяти и десяти головы гусиные,

На воротах записи подписывал.

На углах номера повыставлял.[34]

Делал записи и выставлял номера молодой царевич в виде статистического перечня действительно казненных. По другим вариантам той же песни, царевич Феодор, тоже в Новгороде, вместо того, чтобы «сечь, колоть и на кол садить», как это делали его отец и брат, «писал ярлыки милосливые и кидал по улицам новгородским», – а в этих ярлыках было написано:

Ай же вы, мужики новгородские!

Копайте-ка погреба глубокие

От моего государя от батюшки,

От моего братца от родимого,

Вы садитесь в погреба глубокие![35]

По словам третьего вариант той же песни, царевич Иван, донося своему отцу на брата Феодора, говорит, между прочим:

Как я которой ехал улицей,

Я казнил чисто на чисто.

Дядюшко как ехал улицей,

Тоже казнил чисто на чисто.

А братец как ехал улицей,

Тот казнил чисто не на чисто:

Впереди себя послал скора гонца,

Чтобы мужики Новгородский

По погребам они бы охитялися[36]

Он казнил чисто не на чисто.

Вспоминая такого рода события, как погром Новгорода, и наблюдая в своем царе две резкие перемены его нравственного состоянии, – одну после смерти царицы Анастасии Романовны, а другую в его юности после Московских пожаров, – народ отмечает ту и другую перемену. Так в песне «Смерть Грозного царя Ивана Васильевича» поется, между прочим:

Как в тереме живет православный царь;

Православный царь Иван Васильевич:

Он грозен, батюшка, и милостив,

Он за правду милует, за неправду вешает.

Уж настали годы злые на московский народ,

Как и стал православный царь грозней прежнего.

Он за правду за неправду делал казни лютые.[37]

Сибири Ермаком сказано между прочим:

Как было при старом при царе при Иване Васильевиче,

Было время нехорошее, время нездоровое;

Только слышишь – брани, драки, все-то буйные дела!

Вот настало времечко счастливое

Ужи стал-то Грозный царь Россеюшку любить,

Стал Россеюшку любить, чужи страны с ней сводить.[38]

Народная песня не стесняется иногда выставить Ивана Грозного жестоким, как это видно, между прочим, из следующих слов, произнесенных умирающею супругою Анастасиею, которая умоляла своего мужа смягчиться сердцем.

Не будь ты яр, будь ты милостив,

До своих солдатушек служащих

И не будь ты яр, будь ты милостив

До своего народа православного.[39]

Только что приведенные слова царицы Анастасии знаменательны еще в том отношении, что в них выразился взгляд народа на смягчающее влияние любящей супруги, какою, без сомнения, была первая жена Иоанна Грозного, на суровый нрав последнего. Но, выставляя своего первого царя способным по временам проявить свой жестокий, суровый нрав, народная песня изображает его сына Феодора образцом христианского сострадания ко всем жертвам людской злобы. Сочувствие народа к этому царевичу выражается, между прочим, в следующих словах народной песни, с которыми бояре обращаются к Иоанну Грозному:

Уж не вывести тебе изменушки из Киева,

И не вывести изменушки из Новгорода,

Да из матушки да каменной Москвы!

А тот выведет ту изменушку,

Кто за одним с тобой столом сидит,

За столом сидит, да хлеба кушает,

Милый сын твой Федор Иванович![40]

Признавая за несомненный факт христианское милосердие Федора, возможно полагать, что в этом милосердии и видит народ то условие, при котором только и может вывестись измена в Московском государстве.

Сопоставляя между собою данные народных рассказов с данными исторических песен, мы видим, что русский народ, смотря на деятельность своих государей преимущественно с экономической точки зрения, отнесся вполне беспристрастно к своему любимому государю, не утаил в своих песнях того обстоятельства, что иногда Иван Грозный изменял своему народу, понимая измену не в политическом, а в экономическом смысле, то есть в смысле пренебрежения некоторыми народными интересами экономического содержания.

Но почему, спрашивается, несмотря на некоторые крайне несимпатичные стороны как в нравственном образе Ивана IV, так и в его деятельности, русский народ не только прощает ему его недостатки, но и возвеличивает его в глазах потомства, прославляя его больше, чем какого-либо другого государя. В песнях об Иване Грозном мы не встретим такого упрека и резкого осуждения деятельности этого государя, какое находим, например, в песнях о Петре Великом. Упрек в забвении, пренебрежении последним народных интересов народ влагает в уста известного сановника Голицына, который говорит Петру 1-му:

Ты зачем, государь-царь, чернят разоряешь!

Ты зачем больших господ сподобляешь?

Главную причину популярности Ивана Грозного, расположения к нему народа надо искать в том, что он был вполне народным государем, являясь истинным представителем великорусского племени, носителем и проводником его основных начал самодержавия, православия и народности. Первый в ряду московских государей он понял главные нужды и потребности русского народа – ограничение власти бояр вообще, наместников и волостелей в частности, а также уменьшение их земельных владений, необходимость защиты южных границ, доставление возможности удовлетворить колонизаторскому стремлению на восток, усиление внешней политики и распространение западноевропейских наук и искусств.

Вполне сознательная борьба первого русского царя с боярами для укрепления и утверждения самодержавия, для прекращения польско-литовского влияния и для удовлетворения чувства ненависти народа ко многим представителям боярства, в которых он видел главных виновников своего по временам бедственного материального положения, не увековечена в народной поэзии подробным описанием кровопролития, убийств и всякого рода насилий, которые совершались в памятную для народа эпоху казней. В известных нам исторических песнях имеются лишь краткие указания на эту эпоху. Подобная краткость происходила, по моему мнению, не потому, что народ находился под влиянием страха, внушаемого царскими палачами, как это полагает Г.Вейнберг, но вследствие глубокого уважения и искреннего расположения русского народа к своему царю, которое в связи с нравственным чувством, пробуждающимся обыкновенно в минуты поэтического вдохновения, не допускало его изобразить более подробно мрачную картину казней, которая бросала бы тень на величественный образ Ивана Грозного, среди Московских государей едва ли не самого энергичного поборника народных интересов.

Краткие указания на казни бояр мы находим, между прочим, в песне «Грозный царь Иван Васильевич»; когда Иоанн IV узнает о казни своего сына, то обращается к боярам с такою угрозою:

С господ со всех и князей

Со живых скуры сдеру.[41]

А в другой песне того же содержания всем князьям боярам обещает:

Только отстоять обедню Христосьскую,

Будет рубить князьям боярам головушки.[42]

В песне, написанной в Нижегородской губернии, поется, между прочим:

Вот наутро чарь (т. е. царь) Иван Васильевич

На поминки собрал поголовно народ;

Он бояр повелел во медвежны вшивать,

Во медвежны вшивать, по Москве реке пущать,

А потом приказал во кули зашивать,

Во кули зашивать, по Москве ж реке пущать,

Что чаревица не засценяли (т. е. не защищали).[43]

В песне, помещенной в Чулковском песеннике, Иоанн Грозный говорит боярам:

Я вас, бояре, всех в котле сварю.

Но если народ в своих песнях, как это видно из приведенных много отрывков, делает указания на казни бояр, то он делает это, по моему мнению, не столько из желания бросить тень на величественный образ своего любимого царя, сколько вследствие внутренней потребности удовлетворить чувству ненависти, испытываемой им по отношению к некоторым представителям московского боярства, угнетавшим народ и притеснявшим его всякими способами.

Уважение к царю, смешанное с религиозным чувством, которое возбуждается при мысли о царе, как помазаннике Божьем, дозволяя народу лишь кратко описывать в его песнях казни преимущественно бояр, этих врагов, по народному пониманию, земского благосостояния, не допускает, однако же, народ до сознания возможности убийства царского сына своим отцом. Поэтому-то, в народных песнях неточно передается исторический факт убийства сына Иоанна Грозного. По словам одних вариантов песни «Царь хочет убить сына», Никита Романович убивает палача Малюту Скуратова в тот самый момент, когда палач собирается казнить царевича; по словам других вариантов, Малюта Скуратов вместо царевича казнит любимого конюха боярина Никиты Романовича.

Народ не мог не сочувствовать деятельности того государя, который имел с ним одного общего врага в лице бояр. Иван Грозный не любил и не уважал бояр главным образом по трем причинам: во-первых, потому, что некоторые из них причиняли ему много неприятностей, когда он был еще ребенком, оскорбляя память его родителей и отнимая у него людей, близких к нему, которых он любил; несмотря на его просьбы, наглым зверским образом влекли их в заточение; во-вторых, за то, что отдельные представители московского боярства, являясь причастными управлению сел и городов, причиняли всевозможные насилия и разоряли крестьян той или другой местности. Третьего, едва ли не самою главною причиною нерасположения царя к боярам является то, что некоторые из них отъезжали на родину в Польшу и Литву; таковой отъезд, по мнению Иоанна Грозного, справедливость которого подтвердилась событиями Смутного Времени (например, избранием Поляка на русский престол), свидетельствуя о тяготении более к католической Польше и Литве, представлял не только измену государю, но и измену русскому народу, – основным началам великороссийского племени – самодержавию, православию и народности.

О готовности первого русского царя быть постоянным защитником народных интересов свидетельствует, между прочим, речь, произнесенная им на лобном месте перед выборными всех городов Московского государства. В этой речи о боярах и вельможах своих царь говорит, что они, неправедные лихоимцы и хищники и судьи неправедные, упражнялись во многих корыстях, хищениях и обидах, что трудно помочь бедственному положению народа, которое является одним из следствий неправды бояр, их лихоимства, сребролюбия и бессудства неправедного. «Молю вас, – сказал Иоанн, обращаясь к простому народу, – оставьте друг другу вражды и тягости; я сам буду вам, сколько возможно, судья и оборона, буду неправды разорять и похищенное возвращать».

Затем царь поручает своему приближенному Алексею Адашеву принимать челобитные от бедных и обиженных и разбирать их внимательно. «Не бойся, – говорит царь Адашеву, – сильных и славных, похитивших почести и губящих своим насилием бедных и немощных; не смотри и на ложные слезы бедного, клевещущего на богатых, ложными слезами хотящего быть правым: но все рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь суда Божия; избери судей правдивых от бояр и вельмож».[44]

По свидетельству достоверных источников Русской Истории, с тех пор, как Иоанн IV начал сам судить многие суди и разыскивать праведно, он не прощал воеводам, которые позволяли своим ратным людям буйствовать в русской земле и причинять крестьянам всякого рода насилия и грабежи.

Народная поэзия лишь намекает на меры, принятые Иваном Грозным для прекращения злоупотреблений и всякого рода насилий, причиняемых местному населению наместниками и волостями. Таковой намек, не вполне ясный и определенный, содержится в следующих словах песни «Царь хочет убить сына»:

Вывел изменушку изо всей земли,

Вывел измену из Казани города,

Вывел изменушку из каменной Москвы.[45]

В другой песни того же содержания царь говорит:

Уж как выведу я изменушку из Киева,

Уж как выведу я изменушку из Новагорода,

Уж я выведу изменушку из каменной Москвы.[46]

На измену, упоминаемую в этих песнях, народ смотрел, по моему мнению, не столько с политической, сколько с экономической точки зрения, то есть, как на измену народным интересам. Возможно предполагать, что таковая экономическая точка зрения была свойственна всей массе народа; но отдельным лучшим его представителям была доступна иная точка зрения.

В глазах этих немногих представителей крестьянства, имевших возможность наблюдать успешное распространение польско-литовского влияния среди московских бояр, эти последние представлялись им изменниками вышеупомянутым основным началам русского народа. Наказывая бояр за всякого рода насилия и злоупотребления своею властью, царь, по народному понимаю, тем самым лишал возможности их действовать в ущерб интересам народа!

Кроме казней бояр, другою причиню популярности Ивана Грозного является то обстоятельство, что он не только знал русский народ, его мысли, чувства, нравы и обычаи, сочувствовал его тяжелому экономическому положению, но и верил в него, верил в те основные начала великороссийского племени – в самодержавие, православие и народность, носителем которых всегда был и есть русский народ. Припомним, кстати, то критический момент в жизни первого русского царя, когда он, заподозрив московских бояр в измене, покидает Москву и, удалившись на житье в Александровскую слободу, присылает в Москву две грамоты: одну, обращенную к духовенству и боярам, в которой были написаны измены боярские и воеводские и всяких приказных людей, и другую, обращенную к московским гостям, купцам и простым людям; в этой другой грамоте государь писал, что его опала и гнев их не касаются.

Надо иметь гениальную прозорливость и глубоко веровать в свой народ, а также хорошо знать его мысли и чувства в отношении к представителю верховной власти, чтобы решиться на такой смелый шаг, каким является открытое заявление Ивана Грозного духовенству и боярам об их изменах и об оставлении им престола. Мне кажется, что Иоанн IV так смело поступил потому, что он настолько знал мысли и чувства своего народа, что был глубоко убежден в том, что народ не выдаст его боярам и явится таким же усердным его защитником, каким он сам являлся в случае притеснения со стороны бояр. Но не в одном только понимании своего народа сказалась гениальная прозорливость первого русского царя, она проявилась и в предугадывании той опасности, какая угрожала России со стороны польско-литовского влияния, пустившего уже корни среди московских бояр. Измена последних, тяготевших к католической Польше и Литве, возмущала Ивана Грозного особенно потому, что в его глазах они являлись наместниками своему народу, основным началам его исторического бытия, а именно самодержавию, православию и народности, понимая самодержавие не в смысле восточного неограниченного деспотизма, а в смысле фактического уравнения представителей всех сословий перед лицом московского самодержца, главного защитника народных интересов.

Из всех московских государей русский народ больше всего обязан Ивану Грозному тем, что является в настоящее время самым сильным и могущественным из всех славянских народов. Если бы Иван Грозный миловал бояр, тяготевших к католической Польше и Литве, то возможно предполагать на основании истории славянских народов, что он тем самым мог бы погубить православную Русь. Казня бояр, среди которых с успехом распространялось польско-литовское влияние, как об этому свидетельствует, между прочим, избрание поляка на русский престол в смутное время, первый русский царь избавил наш народ от опасности испытать участь остальных славянских народов, то есть, снизойти на степень второстепенного несамостоятельного государства.

Объяснив внутренний смысл эпохи казней, представлявшей сознательную борьбу московского самодержца с боярами, не желавшими признать разумным народное начало самодержавия, обращусь к рассмотрению другой стороны деятельности Иоанна IV, цель которой было удовлетворение положительных нужд и потребностей своего народа, который не мог не обратить внимания в своих песнях на таковую деятельность любимого своего государя.

Известно, что переселение крестьян составляет характеристическую черту древнерусского быта. До самого конца XVII века на всем пространстве России происходит постоянный отлив и прилив населения. Древняя история России есть до некоторой степени историй колонизующейся страны. Повсюду стучал топор в черных диких лесах, шла повсеместная расчистка и распашка лесов. Повсюду ставились дворы и починки, разраставшиеся в деревни, села, погосты и слободы. Среди непроходимых лесов и болот чистился и выжигался лес и заводилось хлебопашество. Эта великая колонизационная работа, охватывавшая все обширное пространство восточноевропейской низменности и продолжавшаяся тысячелетия, неконченая даже и в настоящее время, составляет один из величайших подвигов в истории грандиозной борьбы человека с природой. И этот подвиг совершен исключительно силами русского земледельца.[47]

Сопоставляя данные истории с данными современной этнографии, мы приходим к тому заключению, что главных причин переселений наших предков были две: 1) истощение почвы вследствие первобытного способа ведения сельского хозяйства, 2) желание избежать тяжкого бремени всевозможных повинностей и налогов. Крестьяне бежали от «царских даней и разметов», от чрезмерных оброков за землю в пользу служилых людей. Вследствие частых войн, веденных московскими государями со своими соседями, тяжесть налогов в продолжении 16-го столетия значительно увеличилось, одновременно с увеличением числа налогов, повинностей и пошлин, а также по мере возрастания населения усиливался с каждым годом экономический гнет и вместе с тем увеличивалась потребность в переселении. Так что в продолжении 16-го века переходы все более усиливаются.

Известно, что колонизационное движение русского народа в Поволжье, первоначально заселенное финскими народами, началось в самый ранний период Русской Империи. Первым поселенцами Поволжья были Новгородцы. Сюда также должны были приходить переселенцы из Южной России, спасаясь в поволжских лесах от частых опустошений Половцев и разорительных междоусобных войн князей, сопровождавшихся перекочевкой князей из одних волостей в другие. Летопись прославляет Юрия Долгорукого как создателя городов Поволжской Руси, но несомненно, что когда князья пришли на Волгу, здесь было уже русское и довольно густое поселение. Народная память сохранила имена своих героев, которые проезжают чрез леса Муромские, чрез грязи Брянские, прокладывают пути, рубят леса, мостят мосты. Надо полагать, что не князьям принадлежит почин в заселении славянским племенем нашего северо-востока; это дело народное и началось очень давно; князья помогали этому делу, продолжали его, рубили города, то есть, очень часто укрепляли уже существующие поселения, ставили слободы на своих землях, и такие же слободы ставили и их дружинники; в эти слободы сходились сбродные люди, гуляющие по-московски, когда всякий был приписан нести службу или тягло, бродники по-старому.

Нашествие Татар и утверждение их власти в Поволжье и над Русью надолго остановили колонизационное движение русского народа на восток по Волге. Монастырь, основанный Макарием в начале XV века на левом берегу Волги против устья реки Сундоваки, подвергся вместе с жилищами поселившихся вблизи него крестьян полнейшему разорению от Казанских Татар.

Покорением Казани в половине XVI века, которым были успокоены восточные области государства, и завоеванием Сибири в конце того же века устранялось препятствие для дальнейшего колонизационного движения русского народа на восток, вследствие чего, начиная с половины XVI века, колонизация Поволжья значительно усиливается.

Колонизация собственно Казанской области значительно облегчалась еще тем, что здесь поселенцам не приходилось очищать почку от лесов, как на севере, а садиться по многочисленным пустым селам, оставшимся после туземцев, частью истребленных, частью бежавших во время опустошительных войн Ивана IV. Вот в каких явлениях народной жизни надо искать главную причину того сильного впечатления, которое произвело на народ взятие Казани и покорение Сибири и которое не могло не возбудить в нем поэтического творчества.

Возможно указать и на другие стороны упомянутых событий, которые могли обратить на себя внимание народа. Без сомнения, завоевание Казанского царства было подвигом необходимым и священным в глазах каждого русского человека; подвиг этот совершался для защиты христианства от бусурманства, для освобождения пленников христианских. В истории восточной Европы взятие Казани, водружение креста на берегах ее рек имеет важное значение. Намек на эту сторону рассматриваемого события имеется и в исторических песнях; в некоторых из них после описания взятия Казани при помощи подкопа, говорится:

И бежал тут Великий князь Московский

На тое ли высокую гору,

Где стояли царские палаты,

Что царица Елена догадалась,

Она сыпала соли на ковригу,

Она с радостью Московского князя встречала,

А того ли Ивана, государя, Васильевича Прозрителя:

И за то он царицу пожаловал,

И привел в крещеную веру,

В монастырь царицу постригли.[48]

В упоминаем в песнях факте крещения казанской царицы содержится намек на обращение в христианство языческого населения Казанского царства.

Песни, описывающие взятие Казани, обращают на себя внимание указанием на активное участие, какое принимает царь в описываемом событии. Так, по словам песни,

Как он Грозен царь Иван Васильевич,

Скоплял силушку ровно тридцать лет,

Ровно тридцать лет, еще три года:

Сокоплемши свою силушку, воевать пошел

Он под славное царство казанское;

Не дошедши до Казани, становился,

Становился наш батюшка в зеленых лугах,

В зеленых лугах заповедных.

Как он, Грозен царь, под Казань подступил,

Под речку под Казаночку подкоп подводил,

Под другую сторону – под Будат под реку

Мы с порохом бочонки закатывали,

Сорок бочек закатили с лютым зельем,

С лютым зельем с порохом,

Зажигали на бочках воску ярова свечи,

Зажжемши свечи, сами вон пошли,

Сами вон пошли, сами прочь отошли.

А злые Татаришки по стенам похаживают,

Нашего царя Белого Ивана Васильевича подражнивают…

На то Грозный царь осердился:

«Подавай мне Пушкарев казнить – вешать».

Вот и выбрался из них молоденький пушкарь.

– Не изволь, государь, нас вешать и казнить,

Дай ты нам речи сговорить:

Наружи-то свечи они скоро горят,

В подземельи-то свечи не скоро теплются.

Не успел слова сказать – стало бочки рвать,

Стало бочки рвать, землю на розно метать.

И побило всех Татар каменничком.[49]

В немногих вариантах той же песни «Взятие Казани» содержится намек на то первостепенной важности событие царствования Ивана Грозного, что этот государь принял царский титул. Этот намек заключается в следующих немногих случаях:

Он (т. е. Иван Грозный) и взял с него (царя Казанского) царскую корону,

И снял царскую порфиру,

Он царской костыль в руки принял.

Существует еще любопытный вариант песни «Взятие Казани», по словам которого Иван Грозный обращается к Ермаку Тимофеевичу с просьбою помочь ему взять Казань:

Заслужи ты, Ермак, мне службу верную,

Возьми ты, Ермак, мне Казань город!

В только что приведенном варианте заключается та мысль, что, по народному пониманию, главным помощником царя при взятии Казани был народ, его лучшие представители, вроде Ермака Тимофеевича. Что же касается до покорения Сибири этим народным героем, то это знаменательное событие царствования Ивана Васильевича Грозного более верно действительности, хотя и кратко описано в следующей песне «Покорение Сибири»:

Проявился в Сибири славный крепкий казак,

Славный крепкий казак, по прозванию Ермак.

Уж как этот-то Ермак, он сражался – не робел,

Он сражался – не робел, всей Сибирью завладел.

Завладемши всей Сибирью, он царю послал поклон:

Ты прими, де, Грозный царь, ты поклон от Ермака,

Посылаю те в гостинец всю Сибирскую страну,

Всю Сибирскую страну: дай прощенья Ермаку![50]

В только что приведенной песне весьма характерным является следующее выражение:

Посылаю те в гостинец всю Сибирскую страну.

Если бы народ и его лучшие представители смотрела на деятельность своих героев и на их отношение к государю с политической точки зрения, то земля, завоеванная Ермаком, являлась бы собственностью государя, которою мог бы пользоваться ее завоеватель на правах временного владетеля. Смотря на деятельность Ермака не с политической точки зрения, народ русский относительно права владения рассуждает иначе. Сибирь в момент завоевания, по народному пониманию, принадлежала тому, кто потрудился для ее завоевания.

Итак, из всех внешних политических событий царствования Ивана Грозного, взятие Казани и покорение Сибири, рассматриваемые преимущественно с экономической точки зрения как дальнейшее движение русской колонизации на восток, являются главнейшими событиями этого царствования, доставившими большую популярность первому русскому царю.

Указание на значение Иоанна Грозного, как верховного управителя своим государством, находим мы в народных песнях, в которых упоминается о смерти Грозного царя. Значительную часть этих песен составляют плачи царицы и войска.

Обращаясь к своему покойному мужу,

Закричала царица громким голосом:

«Ой ты гой еси, благоверный царь,

Благоверный царь Иван Васильевич!

Что ты спишь; громко не проснешься?

Без тебя все царство помутилося,

Все стрельцы бойцы взволновалися,

Всех князей бояр во тынах рубют,

А меня-то, царицу, не слушают!»

Народ, руководимый чувством религиозного благоговения к памяти любимого царя, помазанника Божьего, отвечает царице:

«Ах ты гой еси, царица благоверная,

Благоверная царица Марфа Матвеевна!

Ужи мы-то тебя слушаемся;

Уж и мы-то тебе повинуемся!»[51]

Войско Иоанна Грозного в образе молодого сержанта, стоящего на часах, обращаясь к своему любимому царю и заливаясь горючими слезами, восклицает:

Ты восстань, восстань, православный царь,

Царь Иван Васильевич!

Погляди-ка ты на свою силу:

Твоя силушка утомленная,

Утомленная, некормлёная,

Твой любимый полк в поход пошел,

Во поход пошел под Казань город».[52]

Но кроме внешних и внутренних политических событий, таковою популярностью любимый царь русского народа обязан и некоторым чертам своего характера. Сильная набожность, которая была заметна в Иоанне IV во все продолжение его жизни, не могла не располагать народ к этому государю. Для характеристики того религиозного значения, какое имел царь – представитель царства православного – в глазах народа, любопытно припомнить песню «Проклятие Вологде», записанную в этом же городе. Иоанн Грозный задумал основать «престольный град» в Вологде и начал строить церковь во имя Успения Божией Матери, по образцу Успенского храма в Москве. Во время постройки один кирпич вывалился из свода и ушиб голову царя. Разгневанный, царь уезжает в Москву, проклиная город и реку, протекающую в нем.

От того проклятья царского

Мать сыра земля трехнулася,

И в Насон граде гористоем

Стали блата быть топучие.

Река быстра славна Вологда

Стала быть рекой стоячею,

Водою мутною, вонючею,

И покрытая все тиною,

Скверной зеленью со плесенью.[53]

Кроме своего благочестия и религиозности, Иван Грозный мог заслужить симпатию народа своею готовностью всенародно покаяться в своих ошибках и прегрешениях, как это видно из упомянутой мною выше речи, которая была произнесена с лобного места перед выборными из различных городов Московского государства. Эту готовность русского царя покаяться в своих прегрешениях прекрасно выразил известный наш поэт А.Толстой в трагедии «Смерть Ивана Грозного». По словам поэта, этот государь, убив своего старшего сына Ивана, на предложение родственника Нагого вкусить хоть сколько-нибудь пищи, отвечает:

Не надо пищи телу,

Когда душа упитана тоской.

Отныне мне раскаяние пища!

Изныло сердце; руки не способны

Держать бразды; уж за грехи мои

Господь послал поганым одоленье,

Мне ж указал престол мой уступить

Другом; беззакония мои

Песка морского паче; сыроядец —

Мучитель – блудник – церкви оскорбитель —

Долготерпенья Божьего пучину

Последним я злодейством истощил!

Не кротким был я властелином. Нет!

Я не умел обуздывать себя!

Отец Сильвестр, наставник добрый мой,

Мне говорил: «Иване, берегись!

В тебя вселиться хочет сатана!

Не отверзай души ему, Иване!»

Но я был глух к речам святого старца

И душу я диаволу отверз!

Нет, я не царь! Я волк! Я пес смердящий!

Мучитель я! Мой сын, убитый мною!

Я Каина злодейство превзошел!

Я прокажен душой и мыслью!

Язвы Сердечные бесчисленны мои!

О, Христе Боже! Исцели меня!

Прости мне, как разбойнику простил ты!

Очисти мя от несказанных скверней

И ко блаженных лику сочетай!

В другом месте той же трагедии Иван Грозный, обращаясь к боярам, говорит:

Каюсь:

Моим грехам несть меры, ни числа!

Душою скотен – разумом растлен —

Прельстился я блещаньем багряницы,

Главу мою гордыней осквернил,

Уста – божбой, язык мой – срамословьем;

Убийством – руки и грабленьем злата,

Утробу – объядением и пьянством,

А чресл о – несказуемым грехом!

Бояре все! Я вас молю, простите,

Вы все простите вашему царю!

Произнеся эти слова, царь кланяется всем окружившим его в тот момент боярам в землю.

И так первый русский царь Иван Васильевич Грозный, являясь великим государем не только в глазах народа, но и по мнению всякого беспристрастного историка, подобно некоторым другим гениальным представителям русского народа, был так же велик в своем покаянии, как и в своем падении.

С.-Петербург, 1892 г., февраль.

Примечания

1

Песни, собрания П.Н.Рыбниковым, ч. II, стр. 232–236. См. также статью А.Н.Веселовского, Сказки об Иване Грозном (Древняя и Новая Россия, 1876 г., № 4, стр. 320 и 321).

Вернуться

2

Песни, собранные П.Н.Рыбниковым, ч. I, стр. 422–443.

Вернуться

3

Песни, собранные П.В.Киреевским, вып. I.

Вернуться

4

П.И.Вейнберг, Русские народные песни об Иване Васильевиче Грозном, стр. 5 и 6.

Вернуться

5

Сводная летопись, составленная Л.И.Лейбовичем, стр. 47.

Вернуться

6

К.Н.Бестужев Рюмин. Русская История, I, 197

Вернуться

7

О.Ф.Миллер. Опыт исторического обозрения Русской Словесности, вып. 1-й, стр. 377.

Вернуться

8

К.Н.Бестужев Рюмин. Русская История, I, 199.

Вернуться

9

Песни, собранные П.Н.Рыбниковым, ч. I, стр. 52.

Вернуться

10

Песни, собранные П.Н.Рыбниковым, ч. I, стр. 96 и 97.

Вернуться

11

Песни, собранные П.Н.Рыбниковым, ч. I, стр. 20 и 21.

Вернуться

12

Песни, собранные И.В.Киреевским, вып. 6-й, стр. 148

Вернуться

13

Песни, собранные И.В.Киреевским, вып. 6-й, стр. 183.

Вернуться

14

А.Н.Веселовский, Сказки об Иване Грозном (Древняя и Новая Россия, 1876 г., № 4-й, стр. 314 и 315

Вернуться

15

Русская Старина, 1880 г., Май, стр. 148 и 149.

Вернуться

16

А.Н.Веселовский, Сказки об Иване Грозном (Древняя и Новая Россия, 1878 г., № 4, стр. 322 и 323).

Вернуться

17

Песни, собранные П.В.Киреевским, вып. 6-й, стр. 104.

Вернуться

18

П.И.Вейнберг, Русские народные песни об Иване Васильевиче Грозном, стр. 3.

Вернуться

19

Песни, собранные И.В.Киреевским, вып. 6, стр. 80.

Вернуться

20

Там же, стр. 83.

Вернуться

21

Б.Чичерин, Областные учреждения России в XVII веке, стр. 37 и след.

Вернуться

22

Более полное и всестороннее рассмотрение этих причин любительницы и любители Русской истории найдут в моем сочинении «Вече и сельский сход на Руси», написанием которого я занят в настоящее время.

Вернуться

23

См. Новгородские писцовые книги, т. I–IV, изданные Археографическою Комиссиею, а также писцовые книги Московского государства, т. I–II, изданные под редакцию Н.В.Калачова, Императорским Русским Географическим Обществом.

Вернуться

24

Песни, собранные П.В.Киреевским, вып. 6-й, стр. 197

Вернуться

25

Там же, стр. 201.

Вернуться

26

Песни, собранные П.В.Киреевским, вып. 6-й, стр. 5 и 6.

Вернуться

27

П.И.Вейнберг, Русские народные песни об Иване Васильевиче Грозном, стр. 54.

Вернуться

28

Песни, собранные И.В.Киреевским, вып. 6-й, стр. 115. В вышеприведенном месте народной песни я принимаю поправку, сделанную П.И.Вейнбергом (Русские народные песни об Иване Васильевиче Грозном, стр. 12, прим. 2).

Вернуться

29

Песни, собранные Рыбниковым, III, 257.

Вернуться

30

Песни, собранные Киреевским, IV, стр. 39.

Вернуться

31

Песни, собранные Рыбниковым, ч. I, стр. 85.

Вернуться

32

Песни, собранные Киреевским, вып. 6-й, стр. 119.

Вернуться

33

Песни, собранные Киреевским, вып. 6-й, стр. 190.

Вернуться

34

Песни, собранные Рыбниковым, ч. II, стр. 213.

Вернуться

35

Песни, собранные Рыбниковым, ч. I, стр. 390.

Вернуться

36

То есть, прятались

Вернуться

37

Песни, собранные Киреевским, вып. 6-й, стр. 205.

Вернуться

38

Там же, стр. 42.

Вернуться

39

Там же, стр. 115.

Вернуться

40

Песни, собранные Киреевским, вып. 6-й, стр. 67.

Вернуться

41

Песни, собранные Рыбниковым, ч. II, стр. 219.

Вернуться

42

Песни, собранные Рыбниковым, ч. I, стр. 393.

Вернуться

43

Песни, собранные Рыбниковым, вып. 6-й, стр. 79.

Вернуться

44

С.М.Соловьева, История России, т. VI, стр. 53.

Вернуться

45

Песни, собранные Киреевским, вып. 6-й, стр. 62.

Вернуться

46

Песни, собранные Киреевским, вып. 6-й, стр. 67.

Вернуться

47

П.А.Соколовский, Экономический быт земледельческого населения России и колонизация юго-восточных степей пред крепостным правом, стр. 161.

Вернуться

48

Песни, собранные Киреевским, вып. 6, Стр. 9 и 10.

Вернуться

49

Песни, собранные Киреевским, вып. 6, стр. 4 и 5.

Вернуться

50

Песни, собранные Киреевским, вып. 6, стр. 42.

Вернуться

51

Песни, собранные Киреевским, вып. 6, стр. 207 и 208.

Вернуться

52

Песни, собранные Киреевским, вып. 6-й, стр. 211.

Вернуться

53

Там же, стр. 193.

Вернуться