Дэниел Киз 
Цветы для Элджернона

Pocket book (Эксмо) – 

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=70107370
«Цветы для Элджернона»: Эксмо; Москва; 2024
ISBN 978‑5‑04‑197546‑3
Аннотация

Когда‑то это считалось фантастикой.
Сейчас это воспринимается как одно из самых человечных произведений новейшего времени, как роман пронзительной психологической силы, как филигранное развитие темы любви и ответственности.
Изменения с Чарли Гордоном происходят на наших глазах, здесь и сейчас. Первые отчеты полны ошибок, а потом они исчезают, и изложение мыслей становится безупречным. А в итоге – все просто. Гении и идиоты – две стороны одной медали. У них разные IQ, отличаются условия жизни, но они похожи в одном – часто и те, и другие бесконечно одиноки. А цена за мечту – стать умным – становится слишком высокой.
У Чарли есть двойник – мышонок Элджернон, только Чарли понимает поведение мышонка и то, что ему самому отведена та же роль подопытной мыши, не больше. Ему плохо, и финал предсказуем. Сжимается сердце, и текут слезы…
«Я положил на его могилку букетик ромашек и долго плакал».
Роман неоднократно экранизировали в разных странах, в 1968 году в США был снят фильм «Чарли», а актер Клифф Робертсон награжден «Оскаром», в 2006‑м был снят фильм во Франции, в 2007 году в Александринском театре был поставлен спектакль по одноименному рассказу, в 2015 году вышел фильм в Японии, и в том же году поставлен спектакль в «Таком театре» «Эффект Чарли Гордона», режиссеры Игорь Сергеев, Варя Светлова.
Никого не оставляет равнодушным!

Дэниел Киз
Цветы для Элджернона

© Таск С., перевод на русский язык, 2024
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моей матери посвящается
И в память о моем отце

Ачет 1 о прделаной рботе
3 Мрта

Д‑р Штраус гаврит што я теперь должен записыват фсе што я думаю и помню и все што со мной случилось. Он пачему то щитает это важным тогда они смогут меня исползовать. Да, харашо если они меня исползуют тогда как гаврит мисс Кинниан может быть я смагу стать умнее. Я Чарли Гордон. Я работаю в пикарне м‑ра Доннера он дает мне 11 доларов в неделю и исчо хлеп и пиражок если я папрашу. Мне 32 года а в следущем месице мой день ражденя. Я сказал д‑ру Штраусу и прафесару Нимуру што я не умею харашо писать но они сказали што это неважно пиши как гаваришь или как пишеш соччинения в классе мисс Кинниан в коледже бикмин для умствено атсталых куда я хажу три раза в неделю в свабоднайе от работы время. Д‑р Штраус гаврит штобы я записывал фсе што придет мне в голову и што со мной случица но мне уже нечево писать на севодня хватит… искрене ваш Чарли Гордон.

Ачет 2 о прделаной рботе
4 Мрта

Сиводня у меня был тест. Кажеца я его провалил и теперь они меня не возьмут. Во время абеденого перерыва я пришел в офис проф Нимура как мне было велено и секритарша привела меня к двери с табличкой отд псих. Дальше был балшой зал с закутками и тока один стол зато многа стульев. В закутке симпатичный мущина стал показывать мне белые карточки счернильными кляксами. Чарли сказал он сядь и пастарайся раслабиться.
На нем был белый халат но думаю што он не врач ведь он не велел мне открыть рот и сказать аааа. Ево завут Берт. Фамилию я не запомнил уменя вапще плахая памить.
Я не знал чиво от него ждать и крепка вцепился в стул как я это делаю у дантиста но хотя Берт никакой не дантист но он все время павтарял расслапься и меня это пугало после таких слов обычно бывает больно.
Што ты видиш на этой карточке Чарли спросил он. Я очень испугался хотя у меня в кармане лежала кроличья лапка. Кагда я был маленький я часто праваливал тесты и тоже праливал чернила.
Я сказал Берту што вижу кляксы на белой карточке. Берт сказал да и улыбнулся и мне стало лучше. Он показывал мне другие карточки с кляксами и я павтарял што кто‑то пралил чернила красные и. Этот тест паказался мне легким но кагда я встал и пашел к выходу Берт велел мне снова сесть. Чарли мы ещо не закончили с карточками. Я не понял но д‑р Штраус миня придупреждал делай фсе што тибе скажут даже если ты не видиш в этом никакова смысла. Это же тест.
Вопщем Берт просил миня разглядеть штото в этих кляксах. Он сказал там штото нарисовано но я не видел никаких картинок. Ох я так хотел их разглидеть я паднасил карточки к носу а потом их отставлял. Наверно в ачках я фсе увижу абычно я их надиваю в кино и перед тилевизором. Кароче я надел ачки. Ну вот щас фсе получится.
Но кроме клякс я опять ничево не увидел. Наверно мне нужны новые ачки сказал я Берту. Он штото записал на бумаге и мне стало страшно я могу правалить тест. И тагда я сказал какая красивая картинка и ещо эти крапинки по краям. Но он пакачал головой все мимо. Я спрасил видят ли другие люди какие то картинки в этих кляксах. Да гаварит видят. Только это говорит не кляксы ачернильные пятна.
Берт очень милый и гаварит с расстановкой как мисс Кинниан каторая учит читать умствено отсталых. Он обяснил што это называеца шоковый тест. Другие люди видят картинки в чернильных пятнах. А нука покажите. Но он не паказал ты гаврит включи свае вабражение. Так я же включил и увидел чернильное пятно. Он снова пакачал головой. Папробуй представить што оно тебе напоминает. Я закрыл глаза и потом гаврю я себе представил как чернильницу апракинули на белую карточку. Тут у него сламался карандаш и мы вместе пакинули закуток.
Скарее всево этот шоковый тест я правалил.

Ачет 3 о прделаной рботе
5 Мрта

Д‑р Штраус и проф Нимур гаврят забудь про кляксы. Я чернила не праливал это кто то другой и картинки я не вижу. Ладно папробуем ещо вместе паработать. Мисс Кинниан не дает мне таких тестов толька писать и читать. Она нам сказала што в коледже Бикмин для умствено атсталых ты лучший ученик ты стремишся к знаниям болше других рибят даже тех которые умнее тибя.
А как ты пришел в этот коледж Чарли спросил меня доктор. Как ты про ние узнал. Я не помню.
А почему ты захател научица читать и писать спрасил меня професор. А я всегда хател быть умным учись учись павтаряла мне мама и мисс Кинниан так гаварит но стать умным не такто просто я часто забываю то што уже выучил.
Д‑р Штраус штото писал на бумаге а проф Нимур сказал мне так сирьезно Чарли мы пока не знаем как этот иксперимент скажетца на человеке мы же его пока правадили только на животных. Мисс Кинниан миня предупредила я знаю и не баюсь даже если будет больна я сильный и буду очень стараца.
Я хачу стать умным если получица. Они должны получить разрешение от моей семи но мой дядя Герман который обо мне заботился умер а про астальных я ничего не знаю. Я давно давно не видел мою маму и младшую сестру Норму. Может они тоже умерли. Д‑р Штраус спросил меня где они живут. Кажеца в Бруклине. Он сказал што они пастараюца их найти.
Ох как же я устал писать эти длиные ачеты я из за них не высыпаюсь и прихожу на работу жудко устафший. Вчера я уранил паднос с кусочками теста которые я нес в печь и Джимпи на меня накричал. Ему пришлос их аттирать. Джимпи часто на меня кричит када я штото делаю не так но вапще он меня любит мы же друзя. Если я стану умным вот уж он удивица.

Ачет 4 о прделаной рботе
6 Мар

Севодня в другом закутке мне предложили заумный тест. Милашка чье имя я записал по буквам назвала его тиматическое васприятие. Этих слов я не знаю но ясно што если я тест не сдам то палучу плахую атметку.
Тест мне паказался легким так как я видел картинки. Но задачка была не в том што я вижу и это меня запутало. Я напомнил ей про тест Берта а она сказала это другой тест ты должен сочинить истории пра людей на картинках.
Но как я магу расказывать истории пра людей которых я не знаю. А ты их выдумай. Но тагда это будет вранье. Я не хачу врать в детстве мне за это влетало. У меня в бумажнике есть фотка с моей сестрой Нормой и дядей Германом который когда он исчо был жив помог мне устроится в пикарню Доннера. Вот про них я магу рассказать истории. Но ей это было неинтересно. Этот тест сказала она про то как нарисоват личност. Я пасмеялся. Как можно нарисоват личност по кляксе на карточке или по фотке с человеком каторово ты в глаза не видел. Она расердилась и спрятала все картинки.
Ну и ландо. Пахоже и этот тест я правалил.
Ещо она папрасила меня нарисовать разные картинки но у меня это плохо получаеца. А потом Берт по фамилии Селден в белом халате привел миня к двери с табличкой Психо логическая лабо ратория. Он мне абяснил. Психо логия это про наше сознание а лабо ратория это место где проводят иксперименты. Я сначала падумал што там рисуют иксы но сичас я думаю это скорее про пазлы и игры чем мы и занимались.
С пазлами у меня плохо получалос они ну никак не хотели складываца. А потом передо мной палажили листок а на нем нарисованы всякие линии и квадратики. На одном канце написано старт а на другом финиш. Это называеца лоббиринт ты должен правести карандашом от старта до финиша не пересикая линии.
Этот лоббиринт меня савсем запутал. Тогда Берт сказал давай сходим в икспериментальную лабо раторию я тебе коешто покажу может это станет для тебя хорошей подсказкой. Мы паднялись на пятый этаж в комнату где стояли клетки с обезянами и мышами. Запах как на памойке. Люди в белых халатах играли сними как в зоомагазине толко без покупателей. Берт вынул из клетки белого мышонка и сказал это Элджернон он атлично ориентируеца в лоббиринте. Я папрасил паказать.
Тогда он пересадил мыша в такую балшую штуку с множеством паваротов и изгибов и табличками старт и финиш точьвточь как на том листе бумаги. Но здесь ещо крышка сверху. И вот Берт вынул часы аткрыл дверцу клетки и сказал Элджернон вперед а тот понюхал носом и побежал. Сначала он уперся в стенку тогда он вернулся назад и минутку падумал вертя хвостиком и падергивая усами. А потом апять побежал но уже в другую сторону.
Кароче он проделывал то што Берт тогда мне предложил сделать карандашом на бумаге. Я пасмеялся это задачка не для мыша. Но Элджернон юркнул тудасюда тудасюда и бац он уже у финиша. Слышал как он пискнул сказал Берт. Это он от удаволствия што все сделал правильно.
Какой умный мышонок сказал я. А хочешь побегать с Элджерноном наперегонки? А то. Он падвел меня к такому же но деревяному лаббиринту штобы мы с мышом были в адинаковом палажении и сказал што даст мне электра шокер пахожий на карандаш.
Он переставил секции деревяново лаббиринта и снова накрыл крышкой а то ещо мыш выскочит и похитрому добежит до финиша. Потом он дал мне электра шокер и предупредил штобы я водил им по стенкам лаббиринта пака не уткнус в тупик тогда я пачуствую легкий удар тока.
Он незаметно засек время и я сразу напрягся.
Вперед, сказал он. А куда вперед непонятно. Тут я услышал как Элджернон пискнув выскочил из клетки и памчался паскребывая пол своими кагатками. Тада я стал рулить карандашом но зашел в тупик и миня ударил ток. Я папробывал в другую сторону и опять удар током. Ни то штобы больно но я всякий раз падпрыгивал. Это тебе падсказки што ты пошел не в ту сторону сказал Берт. Вопщем я был гдето в середине когда раздался счастливый писк это Элджернон празновал победу.
Он меня пабедил десять раз падряд но я не растраивался. Глядя на него я дотумкал как надо двигаца по лаббиринту.
Вот уж не думал што мышки такие сабразительные.

Ачет 5 о прделаной рботе
6 Мар

Они нашли мою сестру Норму. Норма живет с моей матерью в Бруклине и она дала им разрешение на оппирацию. Я такой щасливый аж рука дражит. Я сидел в офисе проф Нимура когда пришли д‑р Штраус и Берт. Професор высказал самнение што меня можно использовать а д‑р Штраус возразил тесты показали што лучше меня никого нет. А Берт добавил што мисс Кинниан из всех своих слабоумных учеников рекоммендовала именно меня.
Д‑р Штраус сказал што у меня харошая мутивация и што не у всех с кафе центом интелекта 68 она встречаеца. Уж не знаю в каком месте она у меня сидит но эта новость миня сильно парадовала. Оказываеца у Элджернона тоже есть мутивация и она связана с сыром который кладут ему в клетку. Странно откуда же она у меня. Мне ведь за всю неделю ни разу не палажили ни кусочка сыра.
Проф Нимур опасался што если мой кафе цент интелекта сильно вырастит то это может отрицателно сказаца на моем здоровье. Д‑р Штраус стал ему штото обяснять но я ничево не понимал и тагда я стал записывать за ними в блокнот каждое слово для будущих ачетов.
Гарольд обратился он к професору я знаю Чарли не тот каво вы хотели бы видеть первым номером в вашей будущей кагорте интел лектуалов и суп перменов. Но балшинство людей с низким кафе центом интелекта настроены врждебно и не апщительны они туповаты и аппатичны с ними трудно наладить контакт. А вот Чарли добра душный и заинтересованый он стараеца всех у блага творить.
Не забывайте сказал професор он станет первым человеком чей интелект вырастет после херургии. Я к этому и кланю сказал доктор. Где ещо мы найдем умствено атсталого с такой мутивацией с таким желанием учиться. Сматрите как быстро он научился читать и писать. Колос сальное дстижение.
Я не все слова панимал они слишком быстро гаварили но пахоже доктор Штраус и Берт были на моей стороне в атличие от профессора.
Берт павтарял слова Алисы Кинниан што у меня запрдельное желание учица. Он рвеца штобы его использовали. Это правда я очень хачу стать умным. Д‑р Штраус падумал и сказал что ж давайте папробуем использовать Чарли. Берт сагласно кивнул а проф Нимур пачесал голову и нос со словами не магу с вами не сагласица но мы должны ему абяснить што иксперимент может пойти не так.
Я аж падпрыгнул от щастя и крепка пажал ему руку. Мне кажеца он немного испугался.
Он сказал Чарли мы давно над этим работаем но пока это были толко животные вроде Элджернона. Мы уверены это ничем не гразит твоему физическому здаровью но всех паследствий в случае неудачи претсказать нельзя. А может быть временое улучшение а потом даже хуже чем сичас. Я понятно обисняю. Может получица так што мы тебя атправим абратно в приют Уоррен для умствено атсталых.
Я ничево не баюсь сказал я ему. Я сильный и у меня все получаеца к тому же у меня в кармане лежит кроличья лапка на щасте. Я тока один раз разбил пасуду но это не считаеца дурным знаком.
Д‑р Штраус сказал Чарли даже если нас ждет не удача ты всеравно внесешь важный вклад в науку. До сих пор мы ставили этот иксперимент тока на животных. Ты будешь первым человеком.
Спасибо док сказал я вы не пажалеете што дали мне второй шанс как говорит мисс Кинниан. Вот увидите. После аперации я сделаю фсе штобы стать умным. Я расшибусь в липешку.

Ачет 6 о прделаной рботе
8 Мар

Даже страшно. Ко мне падходят люди в коледже и в мед учреждении штобы пожелать удачи. Берт принес мне цветы от всево отделения псих. И пожелал удачи. Тьфу тьфу. Зря што ли я ношу с собой кроличью лапку и заветную монетку и подкову на щастье. Д‑р Штраус сказал Чарли не будь таким суй и верным это же наука. Я не знаю што такое наука они часто павтаряют это слово может быть оно приносит удачу. Вопщем я щас держу кроличью лапку в одной руке и монетку в другой с дырочкой. В смысле монетку с дырочкой. Я бы прихватил и подкову но она тижелая такшто пусть лежит в кармане куртки.
Джо Карп принес мне шакаладный пирок от всей пикарни. Они все надеяца што скоро я поправлюсь. Они думают што я больной. Так мне велел им сказать проф Нимур а про оппирацию ни слова. Это должно оставаца секретом пока иксперимент не принесет плоды или правалица.
Мисс Кинниан принесла мне журналы для чтения она была немного нервной и испуганой. Она периставила цветы на столике и навела порядок а то у меня такой бардак. Ещо она поправила подомной подушку. Она меня любит патамушто я стараюсь учиться не то што другие в нашем центре. Она хочет штобы я стал умный я знаю.
Проф Нимур сказал все болше никаких пасетителей ты должен отдыхать. Я спрасил после оппирации я смогу пабедить Элджернона в забеге. Он сказал очень может быть. Ура я пакажу этому мышонку кто из нас умнее. Я научус харашо читать и писать без ашибок и буду не хуже других. Вот уж удивятся. Я пастараюсь найти маму и папу и сестру. Они глазам своим не паверят мы тепер одного поля ягоды.
Проф Нимур гаварит што если со мной все получица то они и других сделают умными. Всех на свете. Это значит што я сделаю агромный прарыв для науки. Я стану знамнитым и мое имя вайдет в учебники истории. Знамнитым это ладно главное стать умным тагда уменя будет многа друзей и я буду панастоящему всем нравица.
Севодня мне не давали еды. Я ни панимаю. У миня даже атабрали шакаладный пирок. Видно профессор не в духе. Д‑р Штраус паабещал мне все вернуть после оппирации. А перед оппирацией кушать ничего нельзя. Даже сыр.

Отчет 7 о проделаной работе
11 Марта

Оппирация не была болезненной. Я спал пока д‑р Штраус миня оппирировал. Потом моя голова была вся забинтована и я не мог три дня писать отчеты. Худая няня сказала што это неправильно ачет и рботе и я исправил ашипки. У меня плохо с арфа графьей. Севодня они развязали мне глаза и теперь я могу писать отчет. Но бинты на голове пока остаются.
Когда мне сказали вставай щас тебя будут оппирировать мне стало страшно. Меня заставили перилечь на другую кравать с колесиками и повезли по коридору к двери где было написано Херургия. Агромная комната зеленые стены и кружком сидят десятки докторов в ожидании оппирации. Вот уж не ажидал што это будет вроде шоу.
Ко мне падашел мужчина в закрывающей лицо белой маске как в телешоу и в резиновых перчатках. Это я доктор Штраус сказал он расслабься Чарли. Я ему привет док чето мне страшно. Ничево страшного Чарли щас ты уснешь. Вот этаво я и баюсь. Он пагладил меня по голове тут падашли еще двое в белых масках и привязали мне руки и ноги такшто я не мог пошевелица и тогда мне сделалось так страшно што я боялся обкакаться но я толька чуть чуть писнул я бы наверно заплакал но они палажили мне на лицо резиновую штуку через которую надо дышать запах какойто чудной. Доктор Штраус чето громко рассказывал про оппирацию што он собираица делать. Я ничево не панимал и думал о том каким я стану умным и тогда мне фсе станет панятно. Я сделал глубокий вдох и уснул. Наверно чертовски устал.
Я праснулся в своей кровати в полной темноте. Рядом няня и Берт разгаваривали между собой. Я спросил пачему они не зажигают свет и когда начнеца оппирация. Они засмеялись и Берт сказал Чарли все закончилось. А темно патамушто у тебя глаза забинтованы.
Вот так чудеса. Они фсе сделали пока я спал.
Берт приходит в палату каждый день и записывает мою тимпературу, кровиное давление и всякое такое. Это называется научная митодика. Они атслеживают мое состояние штобы потом павтарить иксперимент с другими кто захочет стать умными.
Па этой же причине я должен писать свои отчеты о прд проделанной работе которые будут фто графировать и изучать мой мозг. Я не панимаю какое отношение имеют мои отчеты к работе моего мозга. Я снова и снова перечитываю то што написал и знать не знаю как работает мой мозг а имто откуда знать.
Но это наука ничево не папишешь. Если я хочу паумнеть я должен стараца. Когданибудь я смагу вести умные беседы как Джо Карп и Фрэнк и Джимпи они абсуждают важные вещи во время работы в пикарне они гаварят о боге о том как призидент ниправильно расходует их деньги о рис публиканцах и дымократах. У них иногда доходит пачти до драки и мистер Доннер их преддупреждает если вы щас же не займетесь делом я вас уволю и никакой прафсаюз вам не паможет. Когда нибудь я тоже буду с ними абсуждать важные темы.
Умный человек акружен друззями и не чуствует себя адиноким.
Проф Нимур не против моих расказов о пикарне но лучше пиши о чем ты думаешь и што чуствуешь и што из твоего прошлого чаще всево вспаминаеца. Но я же не умею. А ты старайся.
Пока глаза у меня были забинтованы я старался думать и вспаминать прошлое и ничево не выходило. В следущий раз пускай мне скажет как должен думать и капаца в прошлом умный человек. Наверняка штото замасловатое но я ещо не готов.

12 Марта

Я не должен писать отчет о проделаной работе на новом листке после тово как проф Нимур забрал предыдущие если день еще не прашел. Дастаточно поставить дату. Харошая экономия времени. Можно сидеть на кровати и любоваца в окно на деревя и зеленую траву. Худую няню зовут Хильда она приносит мне еду и меняет пастельное белье и гаварит што я очень смелый если пазволил им такое сделать с моей галавой. Она бы никагда ни за какие каврижки не пазволила так паступить с ее мозгами. Я гаварю каврижки здесь непричем. Они же хатели сделать меня умным. А зачем делать тебя умнее если таким тебя создал бог. А как же Адам сьевший яблоко с древа пазнания это был грех за нево Адама и Еву изгнали из рая. Професор Нимур и доктор Штраус влезли туда куда они не имели права влезать. Она пакраснела от возмущения. Ты гаврит мались богу штобы он тебя прастил за содеяное. Но я же не ел яблоко с древа пазнания значит не савершал греха. Вопщем она меня растроила. Может всетаки зря я им разрешил про опперировать мой мозг если бог против. Зачем гневвить бога.

13 Марта

Сиводня у меня другая няня. Харошенькая. Ее завут Люсилль она паказала мне как правильно писать ее имя в моих отчетах. У нее саломеного цвета волосы и голубые глаза. Я ее спрасил где Хильда и она сказала што Хильда теперь работает в радильном атделении где можно балтать што угодно.
На мой вопрос што такое радильное атделение она атветила там держат ново рожденых. Я спрасил откуда они берутся она вся пакраснела как Хильда и ушла камуто мерить тимпературу. Никто мне не обясняет про ново рожденых. Вот поумнею и сам все узнаю.
Севодня пришла мисс Кинниан и сказала Чарли да ты классно выглядишь. Я сказал ей со здаровьем все ок но умнее я себя пока не почуствовал. Ято думал вот снимут с глаз повязку и я сразу пазнаю много всево и загаварю как все о важных вещах.
Нет Чарли это так не работает. Все происходит медлено и тебе надо многа работать штобы стать умным.
Меня это удивило. Если мне надо многа работать зачем тогда нужна была оппирация. Ей кажеца оппирация должна памочь усвоению знаний а раньше у меня с этим было туго. Она меня растроила. Я расчитывал стать умным сразу после оппирации вот приду в пикарню и пакажу всем как быстро я сабражаю может меня даже сделают памошником пекаря. А еще я пастараюс найти маму с папой. Вот мама удивица какой я умный она же этого давно хотела. Теперь они скарее всево не пошлют меня снова в приют. Я заверил мисс Кинниан што буду многа работать. Она пагладила меня по голове. Я знаю Чарли я в тебя верю.

Отчет о проделанной работе 8
15 Марта

Я вышел из госспиталя но еще не вернулся на работу. Прадалжаюца тесты и гонки с Элджерноном. Терпеть не магу этого мыша. Он всегда выходит пабедителем. Проф Нимур гаварит што я должен прохадить тесты снова и снова.
Дуррацкие лаббиринты. И картинки тоже дуррацкие. Я люблю рисавать мущин и женщин но врать про них я не буду.
И с решением реббусов у меня праблемы.
От желания все запомнить у меня голавные боли. Доктор Штраус абещал мне помочь но это все слова. Он не абисняет как и когда я стану умным. Только заставляет лежать на кушетке и разгаваривать.
Мисс Кинниан навещает меня. Я гаварю ей што никаких перемен я не вижу. Умнее я не стал. Наберись терпения Чарли. Это медленый працес, ты изменишся и даже не заметишь. Все идет как надо так считает Берт.
А помоему все это так глупо гонки в лаббиринте тесты отчеты о проделаной работе.

16 Марта

Я завтракал с Бертом в рестаране коледжа. Там вкусная еда и мне за нее не надо платить. Я люлбю смотреть как дурачаца парни и девушки но чаще они гаварят о серьезных вещах как у нас в пикарне. Берт обяснил они гаварят о искустве и о пол литике и о рилигии. Я в этом ничево не панимаю знаю толька што рилигия это бог. Мама мне про него расказывала как он сатварил мир. Ты должен любить бога и молица ему. Когда я был еще маленький она учила меня малица о том штобы я не болел но я уже не помню ни молитву ни как я болел. Наверно это связано с тем што я был не такой умный.
Если иксперимент сработает я смогу панять о чем гаварят студенты. Так щитает Берт. Я спрасил каданибудь я буду такой же умный как они. Он расмеялся. Они не такие умные как ты думаешь скоро ты их абгонишь как стоячих.
Он придставил меня многим студентам они сматрели на меня както странно как будто я здесь лишний. Я им гаврю скора я буду такой же умный как вы но Берт миня перебил и обяснил им што я убираю лаббораторию псих отделения. Позже он мне обяснил никакой пуб личности. Это значит диржать в секрете.
Но пачему я должен диржать в секрете не панимаю. Если все кончица неудачно сказал Берт. Проф Нимур не хочет штобы все смеялис асобено в фонде Велберг который дал ему денги на этот праэкт. Да пусть надо мной смеюца мне все равно. Многие надо мной смеютца но мы остаемся друзями. Берт меня успокоил професор боица што будут смеяца не над тобой а над ним. Ему это не нужно.
Я не щитаю што над прафесором будут смеятса ведь он ученый в коледже. Не все аспираты в коледже щитают ученого великим человеком сказал мне Берт а он как раз ас пират и пишет дисиртацию по психалогии это слово написано на дверной табличке атделения. Я не знал што в колеже есть пираты я думал толька в море.
Вопщем я скоро стану умным и буду знать все все все што знают ас пираты в коледже. Про искуство про пол литику и про бога.

17 Марта

Утром я праснулся с мыслю што стал умным ничево падобного. Дни праходят и ничево не праисходит. Пахоже иксперимент провалился. Пахоже меня атправят в приют. Черт бы пабрал эти тесты и лоббиринты и Элджернона впридачу.
Раньше я не знал што я глупее мыши. Не хачу писать эти отчеты. Я многое забываю и даже если записываю штото в блакнот потом с трудом могу прачесть. Мисс Кинниан гаврит наберись тир пения но я адски устал. Галова раскалываеца. Лучше уж вернуца в пикарню чем писать эти отчеты.

20 Марта

Я вазвращаюс в пикарню. Д‑р Штраус сказал проф Нимуру што так будет лучше только про оппирацию я никому не должен гаворить и каждый вечер после работы мне надо приходить в лабраторию на пару часов для тестов и я должен и дальше писать эти козлинные отчеты. Они мне платят ежи недельно как за временую работу таково было условие Фонда Уэлберга. Что значит Уэлберг я не знаю и не спрашивайте. Мисс Кинниан пыталась мне абиснить но я так и не понял. Если я не стал умным зачем они мне платят не панятно. Ладно если платят буду писать отчеты и дальше. Хоть это болшой трут.
Я рад вернуца в пикарню саскучился по друзям и адмасфере.
Д‑р Штраус велит мне носить с собой блакнот вдруг я штото вспомню. Ежедневный отчет писать не обязательно только если со мной случица штото нео бычное. Ничево не обычного со мной пока не случилось в том числе этот иксперимент. Он сказал Чарли не тарапи события на все нужно время такшто наберись тирпения. Элджернону тоже понадобилось много времени чтобы стать в три раза умнее.
Вот пачему Элджернон миня все время обыгрывает в гонках ему тоже сделали оппирацию. И теперь он асобеный мыш. Это миняет дело. Может я прабегу лаббиринт быстрее обычной мышки. А кагданибудь я пабедю самово Элджернона. Это будет синсация. Д‑р Штраус щитает што Элджернон стал умным навсегда и это хароший знак так как нам обоим сделали одинаковую оппирацию.

21 Марта

Сегодня в пикарне было весело. Глядите закричал Джо Карп похоже они вставили мозги нашему Чарли. Я хотел было ему сказать што скоро я стану умным но потом вспомнил што это секрет. А Фрэнк Рейли сказал Чарли ты аткрыл дверь мизинцем. Мы все пасмеялись над этой шуткой. Здесь все мои друзья и они ко мне харашо атносяца.
Теперь я должен все наверстывать. Уборка помещения попрежнему за мной зато они наняли парнишку по имени Эрни в качестве пасыльного а раньше это было за мной. Мистер Доннер не стал его увальнять. Он сказал тебе Чарли нужно время для востановления. Да я гаварю в полном парядке могу работать посыльным бес праблем. Но парнишку решили пока не увальнять.
И чем же мне занимаца. Мистер Доннер похлопал меня по плечу и спросил Чарли сколько тебе лет. Мне гаварю тридцать два следущий день ражденя тридцать три. И как давно ты у нас работаешь. А я не знаю. Ты пришел сюда симнадцать лет назад. Твой дядя Герман упакой господь его душу был моим лучшим другом. Он привел тебя сюда и папросил дать тебе работу и вапще присматривать за тобой. Когда он умер спустя два года твоя мать отдала тебе в приют Уоррена но я даговарился штобы тебя выпустили а я тебя трудо устрою. Может пикарня и не лучший бизнес но зато ты абеспечен работой до конца твоих дней. Поэтому не переживай што я ковото взял на твое место. В приют ты уже не вернешся.
Я не перживаю просто зачем ему нужен Эрни если я прикрасно даставляю заказы. Чарли парнишке нужны деньги и мы его учим на пекаря. А ты будешь его асистентом если ему патребуеца помощь.
Я еще никогда не был асистентом. Эрни умный но его здесь не любят так как меня. Со мной все абажают шутить и хохатать.
Я часто слышу глядите как Фрэнк или Джо или Джимпи развел Чарли Гордона. Не знаю как это панимать но все хахочут и я с ними. Севодня утром хромой Джимпи старший пекарь закричал на Эрни он уронил на пол деньрожденческий пирог ты што изображаешь из себя Чарли. Пачему он так сказал не знаю. Я пакеты с даставкой никогда не ронял.
Я спросил мистера Доннера а можно я тоже поучусь на асистента пекаря. Пусть даст мне шанс а уж я пастараюсь.
Он както странно на меня посматрел што это я вдруг заговорил. А Фрэнк долго смеялся пока мистер Доннер на него не при крикнул и велел ити к печи. А мне сказал это слишком важное дело и очень не простое такшто Чарли не думай о таких вещах.
Жаль што я не мог ему расказать про оппирацию благадаря ей я скоро стану такой же умный как они.

24 Марта

Проф Нимур и д‑р Штраус пришли севодня ко мне узнать пачему я перестал ходить в лаббораторию. Я сказал што больше не хачу соревноваца с Элджерноном. Все равно ты должен приходить. Професор принес мне падарочек точнее коешто адалжил. Это такая абразовательная штука вроде тилевизора. Она разгаваривает и рисует картинки. Ты должен ее включать перед сном. Вотте на. Зачем включать ТВ перед сном. Делай што тебе гаварят если ты хочешь стать умным. Я атмахнулся мне в жисть не стать умным.
Д‑р Штраус палажил руку мне на плечо. Чарли ты с каждым днем становишся все умнее хотя сам этого не замечаешь. Ты же не замечаешь как двигается часовая стрелка. Вот так и с тобой. Все происходит медлено. Но мы видим эти изменения по тестам и твоему паведению и по тому как ты гавришь. Чарли ты должен верить в нас и в себя. Мы не знаем станут ли эти перемены необ ратимы но мы не самневаемся што твой интилект вазрастет много кратно.
Ладно. Профессор показал мне как абращаться с ТВ которой на самом деле не ТВ. А што он делает абясните. Професор памрачнел ты просто выполняй все што тебе гаварят. Но доктор сказал лучше абясните а то он будет падвергать сомнению наш автаритет. Эти слова для меня загадка. Професор кусал губу а потом начал с растановкой абяснять эта штука повлияет на твой мозг. Она тебя коечему научит пока ты засыпаешь и когда ты уже спишь. Ты будешь слышать слова хотя уже не видишь картинок. А ещо ты потом с помощью снов вспомнишь свое децтво.
Мне страшно.
Чуть не забыл. Я спросил професора когда я смагу вернуца к занятиям в классе у мисс Кинниан. Он сказал она будет приходить в наш центр и учить тебя по спетциальной программе. Вот это здорово. После оппирации я ее почти не видел а она харошая.

25 Марта

Этот сумашедший ТВ всю ночь не дает мне уснуть. Чето орет мне прямо в уши. И показывает дурацкие картинки. Я даже когда бодраствую ничего не панимаю а тем более когда сплю. Я абратился к Берту. Он мне обяснил мой мозг усваивает пока я не уснул а скоро еще мисс Кинниан начнет давать мне уроки в тестовом центре. Это не больница для животных как я думал раньше. Это научная лабборатория. Я точно не знаю што такое наука но своим икспериментом я ей както помагаю.
И всетаки с этим дурацким ТВ есть вапросы. Если можно всему научица во сне зачем тогда люди ходят в школу. Не думаю што это сработает. Раньше я сматрел настоящий ТВ всякие вечерние и ночные шоу но меня же это не сделало умнее. Или мне надо смотреть што то другое например викторины.

26 Марта

Как я могу днем работать когда всю ночь меня дергает этот телик. Я прасыпаюсь и не могу уснуть изза того что мне твердят помни… помни… помни. Кажется я коешто вспомнил. Што то про мисс Кинниан и про школу где я научился читать.
Когда то давно я спросил Джо Карпа как он научился читать и получица ли у меня. Он расхохотался как он это делает всегда когда я гаварю что то смешное и сказал Чарли зачем тебе впустую тратить время если у тебя в голове нет мозгов их туда не вложить. Но Фанни Берден услышала его слова и узнала у своей кузины студентки про школу для умствено атсталых при коледже Бикман.
Она написала мне это имя на бумажке а Фрэнк посмеялся вот станешь аббразованным и перестанешь разгаваривать со старыми друзями. Не валнуйся гаварю я не брошу своих друзей даже если научусь читать и писать. Фрэнк и Джо Карп давай хохотать а Джимпи сказал им кончайте веселица и лепите пирожки. Это все мои друзья.
После работы я пошел в эту школу надо пройти болше шести кварталов и мне было страшно. Но я хотел учица поэтому я купил в киоске газету штобы ее читать когда меня этому научат.
В школе я увидел большой зал и там сидело много учеников. Я испугался што скажу чтото не то и уже хотел уйти. Но всетаки остался.
Я ждал когда все закончица остались только три или четыре под табельными часами как у нас в пикарне. Я спрасил молодую женщину научит ли она меня читать газету которую я ей паказал. Это была мисс Кинниан как я потом узнал. Приходи завтра и зареггистрируйся я буду тебя учить но на это могут уйти годы. Ого я не думал что так долго но я на все готов. Я не хачу притворяца што я уже читаю ведь это не правда.
Она сказала приятно с вами пазнакомица мистер Гордон и пажала мне руку. Я буду вашей учительницей. Меня зовут мисс Кинниан. Вот как мы с ней пазнакомились.
Думать и вспоминать это трудная штука асобено когда ты пол ночи не спишь изза этого кричащего телика.

27 Марта

Теперь когда я начинаю вспоминать проф Нимур направил меня к доктору Штраусу на тера певтические сеансы. Если тебе плохо надо разгаваривать и становица лучше. Но у меня все харашо и я весь день разгавариваю зачем мне тогда тера пия. Он нахмурился и сказал што так надо. Во время этих сеансов я лежу на кушетке а доктор Штраус сидит рядом и я ему расказываю все што мне приходит в голову. Поначалу я не знал што расказывать а потом я расказал ему про пикарню. Ващето глупо спициально приходить в офис и павтарять то о чем я уже писал в своих отчетах. Сиводня я принес такой отчет и гаварю ему вот почитайте а я пока посплю. Я был сильно уставший этот телик мне всю ночь не давал спать. Но доктор сказал нет это так не работает ты должен говарить вслух. И я говарил а потом все равно уснул на кушетке.

28 Марта

У меня голова трещит но это не от этого телика. Доктор Штраус показал мне как убавлять звук штобы лучше спать. Теперь я ничево не слышу и папрежнему ничего не понимаю. Утром я снова пересматриваю чтобы понять што же я запомнил во сне но все слова какието странные. Может это другой язык. Хотя похож на американский. И еще гаврят так быстро.
Я спросил у доктора Штрауса зачем мне становица умным во сне если я хачу быть таким наяву. Нет разницы сказал он у тебя в голове две функции сознательное и подсознательное (так это пишеца) и одно не абщаеца с другим. Вот пачему мы видим сны. В паследнее время у меня сумашедшие сны. Вау. Прям фантастическое кино.
Я забыл спросить у доктора это только у меня в голове две фукции или у других тоже.
Я пасматрел в словаре это слово. (Подсознательное, прил. То, что связано с ментальными действиями, но не относится к области сознательного. Например, подсознательный конфликт желаний.) Ничево непонятно, и это еще не все. Не очень хароший словарь для таких тупиц как я.
Кароче голова у меня трещит после пирушки. Джо Карп и Фрэнк Рейли позвали меня после работы в бар Халлоранс. Я не люблю виски но они сказали там будет весело. Было весело. Я танцевал с обажуром на голаве танцевал на барной стойке и все падали от смеха.
Джо Карп гаварит а покажи девушкам как ты моешь туалет в пикарне. Он принес мне швабру с тряпкой и я показал. Мистер Доннер говорю считает меня лучшим при вратником и по ссыльным и все очень смеялись. А что я никогда не апаздываю прихожу каждый день и только когда у меня была оппирация я пропустил несколько дней.
Я им сказал што мисс Кинниан меня хвалит Чарли ты должен гордиться своей работой ты все делаешь как надо.
Опять смеюца. Фрэнк назвал ее жопой с ручкой а Джо спросил Чарли ты што с ней кувыркаешься. Я спросил о чем ты. Они меня напоили. Джо сказал Чарли тот еще фрукт когда поддаст. То есть я стал еще слаще. Когда ж я буду такой же умный как они.
Уже не помню как закончилась пирушка. Меня папрасили проверить идет ли дождь а когда я вернулся в баре уже никого не было. Может они пошли меня искать. Я ходил по улицам и искал моих друзей пока акончательно не потерялся. Вот с Элджерноном такое бы не случилось.
Дальше ничего не помню миссис Флинн говорит хароший полицейский довел меня до дома.
Ночью мне приснился сон мы с мамой и папой в большом магазине. Ее лицо такое размытое. Я патерялся и плачу бегая между рядами. Какойто мужчина приводит меня в комнату сажает на скамейку и дает мне леденец. Не плачь ты же взрослый мальчик а родители тебя неприменно найдут.
Вот такой сон. Я проснулся с головной болью и шишкой на голаве весь в синяках. Джо Карп гаврит что это меня коп отдубасил но я ему не верю копы не такие. Лучше мне не пить виски.

29 Марта

Я пабедил Элджернона. Так мне сказал Берт Селден. Меня захлеснули эмоции и следующий забег я ему проиграл. Зато потом я выиграл восемь раз подряд. Кажется я становлюсь умнее хотя этого не чуствую.
Я хотел продолжить гонки но Берт сказал на сегодня достаточно. Он дал мне подержать мыша в руках. Он милашка весь такой шелковый. Он часто моргает у него черные зрачки а в уголках глаз розовые пятнышки.
Я спрасил можно мне его покормить тогда мы с ним подружимся и будем вместе бегать. Берт сказал нельзя Элджернон асобенный он первый из животных подвергся опирации и до сих пор остается умным. Он должен решить праблему со щеколдой чтобы добраться до еды. Он должен снова и снова проявлять свой ум. Я растроился. Если он не сумеет решить праблему то останется голодным.
Помоему это неправильно заставлять голодных прохадить тест. Самому Берту такое бы точно не понравилось. А мы с Элджерноном еще станем друзьями.
Вспомнил. Доктор Штраус попросил меня записывать мои сны и всякие мысли а потом пересказывать их ему в офисе. Но я гаворю еще не умею мыслить. Но ты же написал про маму и папу и про то как ты пошел в школу к мисс Кинниан вот и рассказывай дальше што с тобой происходило до оппирации. И я стал об этом писать в своих отчетах.
Я и не знал что я уже начал мыслить и вспоминать. Значит со мной чтото происходит. Я так вазбудился што совсем не могу спать.
Доктор Штраус дал мне розовые таблетки от бесонницы. Я должен побольше спать так как во сне происходят главные изминения в моем мозгу. Наверно так и есть. Дядя Герман постоянно спал на старом диване в нашей гастиной когда он потерял работу. Снова устроиться маляром трудно когда ты такой толстый и коекак ковыляешь по леснице.
Однажды я сказал матери что тоже хочу стать маляром как дядя Герман а моя сестра Норма сказала ага Чарли станет художником и праславит нашу семью. Папа дал ей аплеуху не смей говорить гадости о своем брате. Я точно не знаю что делает художник но если она получила аплеуху то наверно ничего хорошего. Мне не нравилось когда Норме изза меня доставалось. Я обязательно к ней приеду когда поумнею.

30 Марта

Сегодня мисс Кинниан пришла после школы в комнату рядом с лаботорией. Она немного нервничала и показалась мне моложе чем я ее помнил по школе. Я сказал ей что очень стараюсь стать умным. Она сказала Чарли я в тибя верю ты всегда был лучшим в нашем классе. Я знаю у тебя все получится. Хотя бы на короткий срок. И ты окажешь помощь другим умствено отсталым людям.
Мы с ней начали читать очень трудную книгу. Она называется Робинзон Крузо это про человека который окказался на не обитаемом острове. Ему хватает ума чтобы построить дом и добывать еду и еще он хороший плавец. Мне его жалко потому что он совсем один у него нет друзей. Но может быть на острове еще ктото есть я видел картинку как он ходит с забавным зонтиком и изучает чьито следы. Я надеюсь что он найдет себе друга и ему будет нетак одиноко.

Март 31

Мисс Кинниан учит меня правильно писать. Посмотри на слово а потом закрой глаза и несколько раз произнеси его вслух пока не запомнишь. Я путаю лабиринт с лоббиринтом и адмасферу с атмосферой. И нет таких слов как трут и нео бычный правильно труд и необычный. Вот как становятся умными. Мисс Кинниан говорит ты не перживай в арфа графии нет особого смысла.

Отчет о проделанной работе 9
1 Апреля

Сегодня в пекарне все пришли понаблюдать за тем как я осваиваю тестомешалку. Получилось так. Оливер который на ней работал вчера уволился. Раньше я ему помагал подносил мешки с мукой. Тестомешалка машина не простая. Оливер учился год в школе для пекарей чтобы стать асистентом.
Мой друг Джо Карп сказал Чарли отчего бы тебе не попробовать. Подошли другие. А что Чарли сказал Фрэнк Рейли ты здесь уже собаку съел. Все засмеялись. Давай старина мы Джимпи ничего не скажем. Меня охватил мандраш. Джимпи старший пекарь всегда мне говорил даже близко не подходить к тестомешалке а то еще получу увече. В общем все меня угаваривали и только Фанни Берден сказала послушайте оставьте вы несчастного парня в покое.
Фанни закрой варешку сказал ей Фрэнк сегодня день дурака. Если у Чарли получится и он запустит эту машину то мы все получим короткий отгул. Я не знаю как запускают эту машину зато я знаю как она работает на примере Оливера.
Короче я проделал что нужно с тестомешалкой а они все стояли с открытыми ртами. Фанни сказала ух ты у Оливера на это ушло два года и к тому же он ходил в школу для пекарей. А Берни сказал что я все делаю даже шустрее чем Оливер. На этот раз никто не смеялся. Когда пришел Джимпи и Фанни ему все рассказала он расердился как они могли подпустить меня к тестомешалке.
А вы посмотрите как Чарли это делает сказала она ему. Все хотели устроить ему День дурака а он устроил им. Джимпи не любит когда не исполняют его приказы как и профессор Нимур. Он смотрел как я работаю с тестомешалкой и почесывал затылок надо же глазам своим не верю. Он позвал мистера Доннера и попросил меня еще раз все показать.
Я боялся что наш начальник раскричится поэтому когда я закончил я спросил можно ли мне вернуться к привычной работе и пратереть пол за прилавком. Мистер Доннер както странно на меня смотрел а потом сказал это похоже на первоапрельскую шутку но я не понимаю в чем соль.
Джимпи ему говорит я тоже подумал что это розыгрыш. Он прихрамывая обошел тестомешалку и говорит начальнику я не понимаю как это может быть но Чарли отлично справляется с машиной и я готов это признать даже лучше чем Оливер.
Все столпились вокруг такие возбужденные и так странно на меня посматривают. Фрэнк сказал в последнее время он какойто не такой. Джо Карп с ним согласился. Мистер Доннер велел всем вернуться к работе а меня увел в сторонку.
Чарли сказал он я не знаю как ты к этому пришел но похоже ты койчему научился. Продолжай в том же духе. Считай что ты получил новое назначение и пять долларов прибавки.
Я сказал мне не нужно новое назначение мне нравится убирать помещение и доставлять товары и помогать моим друзьям. Забудь сейчас о своих друзьях ты будешь исполнять эту работу. Я невысокого мнения о человеке который не думает о само развитии.
Я спросил что значит само развитие. Он почесал затылок и поглядел на меня поверх очков. Неважно Чарли. С этого дня ты работаешь на тестомешалке. Это и есть само развитие.
Значит теперь вместо доставки и уборки туалета и выноса мусора я буду отвечать за тестомешалку. Само развитие что надо. Завтра все расскажу мисс Кинниан. Она за меня порадуется а вот Фрэнк и Джо почемуто на меня разозлились. Я спросил Фанни а она ответила не обращай внимания. Сегодня День дурака их шутка перевернулась с ног на голову и дураками оказались они а не ты.
Я спросил Джо что значит шутка перевернулась с ног на голову а он агрызнулся нырни поглубже и узнаешь. Я думаю они разозлились потому что не получили короткий отгул как они рассчитывали. Кажется я начинаю умнеть.

3 Апреля

Я дочитал робинзона крузо и захотел узнать что же произошло с ним дальше а мисс Кинниан сказала все это конец. Как это так.

4 Апреля

Мисс Кинниан говорит что я быстро все усваиваю. Она почитала мои отчеты и поглядела на меня как‑то странно. Ты говорит молодец ты им всем еще покажешь. А зачем спросил я. Неважно ты главное не расстраивайся когда поймешь что они не такие хорошие как ты думал. Как человек которому бог так мало дал ты сделал гораздо больше чем те кто не сумел воспользоваться своими мозгами. Я ей возразил они же не только умные но и хорошие. Они не делали мне ничего плохого. Тут ей попало чтото в глаз и она побежала в туалет.
Пока я сидел в учебной комнате в ожидании ее возвращения я думал о том что она очень похожа на мою мать которая тоже учила меня быть хорошим и добро желательным к другим людям. Но она предупреждала будь начеку есть такие которые могут тебя не так понять.
Я вспомнил однажды маме надо было уехать и она оставила меня у соседки миссис Лерой. Мама уехала в госпиталь. Не потому что она больна как сказал папа а чтобы привезти мне оттуда сестренку или братика. (До сих пор не знаю как они это делают.) Я сказал что хочу братика с которым буду играть но почемуто мне привезли сестренку. Она была как куколка. Только пачемуто все время плакала.
Хотя я ни разу не сделал ей больно.
Они положили ее в коляску у себя в спальне. Один раз я слышал как папа сказал маме не переживай Чарли не сделает ей ничего плохого.
Она была похожа на розовый орущий сверток который мешал мне спать. Однажды она меня разбудила и я пошел в родительскую спальню. Мама с папой были на кухне я взял ее на руки как делают они и стал укачивать. Тут с криком ворвалась мама выхватила ее а меня ударила так что я упал на кровать.
Она кричала не прикасайся к ней. Ты сделаешь ей больно. Она еще младенец. Теперь я понял она считала что я сделаю ей больно потому что я отсталый. Нет я бы маленькой сестренке не сделал ничего плохого.
Когда я снова увижу доктора Штрауса я ему обязательно расскажу эту историю.

6 Апреля

Сегодня, я узнал, что такое, запятая, это, точка, с хвостиком. Мисс Кинниан, сказала, если все время, ее, ставить, то это называется, пунктуация, а если, не ставить, то можно, даже, потерять деньги, я, скопил, немного денег, за работу, и от фонда, и хотя, я не понимаю, при чем, тут, запятая, но я, не хочу, их потерять.
Она говорит, все ставят, запятые, значит, и я, буду, их ставить.

7 Апреля

Оказывается я неправильно ставил запятые. Надо учить правила пунктуации. А также смотреть в словаре правописание слов. А зачем спросил я вы же так и так читаете все что я пишу. Это входит в твое образование объяснила мисс Кинниан. В общем теперь я буду смотреть в словаре всякие трудные слова. На это конечно уходит больше времени но мне кажется я стал быстрее запоминать.
Вот и слово пунктуация я запомнил. Вот как оно правильно пишется. Оказывается, точка это тоже знак пунктуации, и есть еще другие знаки. И не у всех точек есть хвосты, объяснила мне мисс Кинниан.
Она сказала; Ты, должен. научиться? чередовать! все: «эти, знаки». все; теперь, я могу? чередовать: на письме (все, знаки (пунктуации! Существует «много, правил; которые надо, выучить? но. я уже, держу их в своей голове:
Что мне, нравится? в мисс Кинниан: (когда я, ее+ о чем‑то? спрашиваю‑ она всегда; объясняет мне’ причину». Она «гений! Я мечтаю? стать таким‑же‑умным, как она;
Пунктуация, классная? штука!

8 Апреля

Какой же я болван! Я вскочил среди ночи, открыл учебник грамматики, и только тут до меня дошло, о чем мне говорила мисс Кинниан. В голове все пришло в порядок.
Она мне сказала, что работающий по ночам телик реально мне помог. Я вышел на плато. Иными словами, на плоскогорье.
Когда я освоил все правила, я перечитал свои старые отчеты. Ну и орфография, ну и пунктуация! Я сказал мисс Кинниан, что должен все переписать и исправить ошибки, а она в ответ: «Нет, профессор Нимур хочет оставить все как есть. Это показатель того, как быстро, Чарли, ты развиваешься».
На душе сразу стало так хорошо. После урока я пошел поиграть с Элджерноном. Наши гонки остались в прошлом.

10 Апреля

Я заболел. Врач мне не нужен, но есть ощущение пустоты в грудной клетке, как будто я получил удар кулаком, и еще изжога.
Не хотелось об этом писать, но надо, поскольку это важно. Сегодня я впервые сознательно не вышел на работу.
Вчера Джо Карп и Фрэнк Рейли позвали меня на вечеринку. Там было много девушек, а еще Джимпи и Эрни. Я не забыл, как плохо мне было от виски, поэтому я сказал Джо: никакого алкоголя. Он заказал мне простую кока‑колу. На вкус она показалась мне странноватой, но я все списал на свои вкусовые ощущения.
Было весело.
– Потанцуй с Эллен, – сказал мне Джо. – Она тебе покажет правильные шаги. – Тут он ей подмигнул, а выглядело это так, как будто ему что‑то попало в глаз.
Она в ответ:
– Да оставь ты его уже в покое.
Он хлопнул меня по спине.
– Это Чарли Гордон, мой дружбан. Не простой человек, он у нас работает на тестомешалке. Я просто тебя попросил немного его развлечь. Что в этом плохого?
Он подтолкнул меня к ней вплотную. Мы начали танцевать. Я три раза упал и не мог понять почему. Танцевали мы одни. Я часто спотыкался, потому что кто‑то выставлял ногу.
Нас все обступили и смеялись над тем, какие я делаю шаги. Каждый раз, когда я падал, раздавались взрывы хохота, и я тоже хихикал, было и правда смешно. А вот последнее падение меня уже не развеселило. Я встал на ноги, но Джо снова меня завалил.
Я увидел, как Джо ухмыляется, и у меня вдруг свело живот.
– Лихач! – сказала какая‑то девушка. И все засмеялись.
– Ты был прав, Фрэнк, – отдувалась Эллен. – Он тот еще фрукт. – Тут она повернулась ко мне. – Вот, Чарли, держи, – и протянула мне яблоко. Я его надкусил, а оно ненастоящее.
Фрэнк расхохотался.
– Я ж тебе говорил, что он поведется. Это ж каким надо быть идиотом, чтобы кусать яблоко из воска!
А Джо сказал:
– Последний раз я так смеялся, когда мы в баре «Халлоран» послали его проверить, идет ли дождь.
И тут я вспомнил картинку. Когда я был еще подростком, мы с ребятами играли в прятки. Я считал по пальцам от одного до десяти, снова и снова, а потом пошел их искать. Я их искал, пока не стемнело и не стало холодно, и тогда я отправился домой.
А их я так и не нашел и не понимал почему.
Случай в баре напомнил мне эту похожую историю из детства. Те ребята тоже устраивали мне розыгрыши, а потом смеялись.
Как и вчера на вечеринке. Все смотрели на меня, лежащего на полу, а их лица были как в тумане. И они похохатывали.
– Глядите, как он покраснел.
– Ага. Красный как рак.
– Эллен, что ты сделала с Чарли? Раньше он никогда такое не вытворял.
– Эллен его раздухарила.
Я не знал, как поступить. У меня были странные ощущения, оттого что она об меня терлась. Мне показалось, что я голый. Хотелось спрятаться, чтобы меня никто не видел. Я выскочил из квартиры. Там было много коридоров, а где лестница – непонятно. Про лифт я напрочь забыл. Наконец я обнаружил лестницу, сбежал вниз и выскочил на улицу. Потом я долго блуждал, пока добрался до своего жилья. Только сейчас до меня дошло, что Джо и Фрэнк и все остальные использовали меня, чтобы надо мной потешаться.
Теперь я понимаю, что они имели в виду, когда говорили: «Раскрутим Чарли?»
Мне стыдно.
И вот еще. Мне приснилось, что эта девушка Эллен трется об меня во время танца, и когда я проснулся, простыни были мокрые и скомканные.

13 Апреля

Я пока не вышел на работу. Я попросил домовладелицу миссис Флинн позвонить мистеру Доннеру и сказать, что я заболел. В последнее время миссис Флинн смотрит на меня с опаской.
Мне кажется, это хорошо, что я догадался, почему надо мной все смеются. Я долго над этим размышлял. Я веду себя как дурачок и сам этого не понимаю. Людям смешно при виде того, кто не умеет вести себя так, как они.
Зато я знаю, что с каждым днем становлюсь все умнее. Я уже знаю пунктуацию и орфографию. Мне нравится смотреть трудные слова в словаре, и я их сразу запоминаю. Я стараюсь тщательно писать свои отчеты, хотя это не так просто. Я много читаю и, по словам мисс Кинниан, очень быстро. Я лучше понимаю прочитанное, и все это остается у меня в голове. Стоит мне закрыть глаза и назвать номер страницы, как она вся предстает передо мной, словно картинка.
И это еще не все. Сегодня, когда я проснулся и лежал с открытыми глазами, появилось ощущение, что в моем мозгу открылось большое окно и туда можно войти. Я вспомнил, как давно я уже работаю в пекарне. Я увидел улицу, где она находится… сначала как в тумане, а потом появились четкие детали, и вот уже она вся передо мной. А какие‑то детали остаются туманными, и ничего толком не понять…
Маленький старичок с детской коляской, которая превращается в тележку с угольной горелкой, запахи жарящихся каштанов, заснеженная земля. Худощавый испуганный паренек таращится на вывеску: что там написано? Буквы размазаны, поди разбери. Сейчас‑то я знаю: на вывеске написано «Пекарня Доннера», но тогда я глядел его глазами и не понимал ничего. А тут догадался: испуганный паренек – это я.
Яркие неоновые огни. Рождественские елки. Уличные торговцы. Прохожие в теплых пальто с поднятыми воротниками, шеи замотаны шарфами. А паренек без перчаток, руки замерзли. Он ставит на землю кипу тяжелых бумажных пакетов. Он остановился понаблюдать за торговцем, запускающим заводные игрушки… падающий мишка, скачущая собачка, тюлень с вращающимся на носу мячиком. Падения, подскоки, вращения. Если бы ему достались эти игрушки, он считал бы себя счастливейшим человеком.
Он уже хотел попросить краснощекого торговца в хлопковых перчатках, из которых торчат пальцы, можно ли ему подержать в руках мишку, но в последнюю секунду оробел. Он снова взваливает на плечо большую связку. Несмотря на худобу, парень он крепкий, не первый год занимается тяжелой работой.
– Чарли! Чарли! Пентюх в марле!
Его окружили детишки, хохочущие, зубоскалящие, похожие на собачек, кусающих за лодыжки. Он им улыбается. Он бы с радостью поставил свой груз на землю и поиграл с ними, но при одной этой мысли по спине побежали мурашки, и он, скорее, готов запустить в них тяжелыми пакетами.
Возвращаясь в пекарню, он видит раскрытую дверь, а за ней, в темноте, каких‑то ребят.
– Эй, смотрите, кто идет!
– Привет, Чарли! Что ты там несешь? Не хочешь поиграть в кости?
– Иди сюда. Мы не кусаемся.
Но от этой темноты за дверью и дружного смеха у него снова побежали по спине мурашки. Почему‑то вспомнилась грязь, которой они его закидали, и их моча на его одежде, а когда он в таком виде явился домой, дядя Герман схватил кухонный деревянный молоток и с криком выбежал на улицу: «Кто это с ним такое сделал?» Чарли от страха роняет свой груз, потом снова поднимает и со всех ног мчится в родную пекарню.
– Чарли, ты чего так долго? – кричит ему из помещения Джимпи.
Он пробегает через распашные двери, ставит тяжелый груз на платформу для тары и прижимается к стене, пряча руки в карманах. Где мой волчок?
В пекарне он чувствует себя защищенным. Здесь полы белые от муки – белее, чем закопченные стены и потолки.
Белая мука налипла на подошвы ботинок, въелась в шнурки и швы одежды, залезла под ногти, застряла в морщинках на ладонях.
Он переводит дух – прилепившись к стене так, что бейсболка с буквой D закрывает глаза. Он любит запахи муки и сладкого теста, пекущегося хлеба и булочек. В печи потрескивает, и эти звуки клонят его в сон.
Сладко… тепло… сонливо.
Вдруг он падает как подкошенный и ударяется головой о стену. Кто‑то сбил его с ног.
Больше ничего не помню. Я это ясно вижу, но не понимаю, что произошло. Это как в кино. Первый раз смотришь и ничего не понятно, так быстро они говорят, но после третьего или четвертого просмотра уже начинаешь разбирать слова. Надо будет поговорить об этом с доктором Штраусом.

14 Апреля

Доктор Штраус говорит, что важно такие вещи вспоминать и записывать. А потом мы можем это обсудить в его офисе.
Доктор Штраус – психиатр и нейрохирург. Раньше я этого не знал. Я думал, что он обычный доктор. Сегодня он мне объяснил: когда ты что‑то узнаешь про себя, ты начинаешь понимать, в чем твои проблемы. На что я ему сказал: у меня нет проблем.
Он посмеялся и подошел к окну.
– Чем умнее, Чарли, ты будешь становиться, тем больше у тебя будет возникать проблем. Твой эмоциональный рост не будет поспевать за твоим интеллектуальным ростом. И в связи с этим, я полагаю, тебе захочется о многом поговорить со мной. Помни, это то место, куда ты всегда можешь прийти, если тебе понадобится помощь.
Он сказал:
– Даже если ты сейчас не понимаешь, в чем смысл твоих снов или воспоминаний, когда‑нибудь в будущем все соединится, и ты лучше себя узнаешь. Важно понять, о чем говорят люди. Это связано с тем, каким ты был в детстве, поэтому запоминай все, что тебе открылось.
Прежде я ни о чем таком не догадывался. Получается, что в результате интеллектуального роста я смогу понять и про мальчишек в темной прихожей, и про дядю Германа, и про родителей. Но, по его же словам, от всего этого мне станет нехорошо, особенно моей голове.
Теперь я два раза в неделю прихожу к нему в офис и рассказываю обо всем, что меня тревожит. Мы сидим, и доктор Штраус слушает. Это называется терапия, и от нее мне станет лучше. Я рассказал ему про женщин.
Как я танцевал с Эллен и возбудился. В процессе рассказа я почувствовал, как я холодею и потею, а в голове какой‑то звон. Меня вот‑вот вырвет. Раньше мне казалось, что говорить о таких вещах неприлично. Но доктор Штраус сказал: это называется поллюция, с мальчиками такое бывает, и это нормально.
Даже если я стану умнее и узнаю много нового, он считает, что в отношениях с женщинами я останусь подростком. Я немного запутался и постараюсь разобраться.

15 Апреля

Я много читаю и почти все запоминаю. Мисс Кинниан говорит, что помимо истории, географии и арифметики мне надо начинать учить иностранные языки. Профессор Нимур дал мне еще кассеты для проигрывания во время сна. Я до сих пор не понимаю, как работают сознательное и подсознательное, но доктор Штраус говорит: расслабься. Он взял с меня обещание, что я не стану читать книги по психологии – пока не получу от него разрешения. Я только запутаюсь и начну думать о разных теориях вместо того, чтобы анализировать свои мысли и ощущения. Лучше читать романы. На этой неделе я прочел «Великого Гэтсби», «Американскую трагедию» и «Взгляни на дом свой, ангел». Чего только не проделывают мужчины и женщины…

16 Апреля

Сегодня я чувствую себя намного лучше, но не проходит досада на то, что люди надо мной смеялись и ставили меня в глупое положение.
Когда я стану по‑настоящему умным и мой IQ 70 вырастет больше чем в два раза, если верить профессору Нимуру, вот тогда, надеюсь, я стану нравиться людям и мы будем друзьями.
Что такое IQ, мне пока непонятно. Профессор Нимур сказал, что это показатель того, сколько весит мой ум – что‑то вроде товара на весах в аптеке. Но доктор Штраус затеял с ним горячий спор. Он утверждал, что IQ связан не с весом ума, а с уровнем его поднятия – вроде рисок с цифирками на мензурке. И в мензурку надо добавлять и добавлять жидкости.
Когда я поднял эту тему с Бертом, который задает мне тесты и работает с Элджерноном, он сказал, что они оба, возможно, неправы. Если верить кое‑каким научным трудам, IQ замеряет разные вещи, включая полученные знания, и это не лучший способ проверки интеллекта.
В общем, каждый дает свое толкование. Мой IQ уже перевалил за сотню, а скоро будет и все сто пятьдесят, но все равно они продолжат накачивать меня знаниями. Странно: если они толком не понимают, что это за штука и где она расположена, то откуда им знать точный уровень IQ?
Профессор Нимур сказал, что послезавтра мне предстоит тест Роршаха. Интересно, что это такое.

17 Апреля

У меня был ночной кошмар, а проснувшись, я предавался свободным ассоциациям, как меня учил доктор Штраус. Ты вспоминаешь свой сон, и одни мысли сменяются другими. Что я и проделываю, а потом наступает пустота. По словам Штрауса, это означает, что я достиг точки, когда мое сознание блокируется моим подсознанием. Это такая стена между прошлым и настоящим. Но иногда стена рушится, и мне удается вспомнить, что скрывается за ней.
Например, сегодня утром.
Мне приснился сон про мисс Кинниан. Как она читает мои отчеты. Во сне я сажусь писать, но у меня ничего не выходит. Испугавшись, я прошу Джимпи в пекарне написать за меня. И вот мисс Кинниан, прочитав этот отчет, в гневе рвет его на части. Там много грязных слов.
Дома меня встречают профессор Нимур и доктор Штраус. Они устраивают мне порку за употребление грязных слов. Когда они уходят, я подбираю клочки, но они успели превратиться в кружевные валентинки, все в пятнах крови.
Ужасный сон, но я заставил себя встать с кровати и все записать, а затем я предался свободным ассоциациям.
Пекарня… урна… удар ногой… я падаю… всюду кровь… я пишу… большой карандаш на красной валентинке… золотое сердечко… медальон… цепочка… все в крови…он надо мной смеется…
Медальон вращается на цепочке… я ловлю солнечные блики. Мне нравится вращение… эта цепочка… в глазах все завращалось… маленькая девочка следит за мной.
Ее зовут мисс Кин… то есть Харриет.
– Харриет… Харриет… мы все любим Харриет.
И снова пустота.
Мисс Кинниан читает через мое плечо отчет.
И вот уже мы в школе для умственно отсталых, и она читает через мое плечо, как я пишу сочинение.
А теперь мне одиннадцать лет, и я в публичной школе № 13, а мисс Кинниан тоже одиннадцать лет, но сейчас она уже не мисс Кинниан, а маленькая девочка с ямочками на щеках и длинными завитушками, и ее зовут Харриет. Мы все любим Харриет. День святого Валентина.
Я вспоминаю…
Я вспоминаю, что случилось в школе № 13 и почему меня оттуда забрали и перевели в школу № 222. Из‑за Харриет.
Я вижу Чарли – одиннадцатилетнего. У него в руках золотистого цвета медальон, который он нашел на улице. Но не на цепочке, а на нитке, и ему нравится его вертеть на пальце – то накручивать, то раскручивать – и ловить солнечные блики.
Мальчишки играют в мяч и иногда пускают его в середку, чтобы он попробовал его перехватить. У него это не получается, но все равно приятно. Однажды Хайми Рот уронил мяч, и Чарли его подобрал, но бросить ему не дали и снова поставили в середке.
Когда Харриет проходит мимо, мальчишки перестают играть в мяч и таращатся на нее. Все мальчики влюблены в Харриет с ямочками на щеках и кудряшками, которые подпрыгивают, стоит ей только встряхнуть головой. Чарли не понимает всей этой шумихи вокруг девочки, почему все пытаются с ней заговорить (не лучше ли играть в мяч, или пинать банку, или бросать кольцо?), но раз уж все без ума от Харриет, так и он будет от нее без ума.
Она не дразнит его, как другие ученики, а он развлекает ее по‑всякому. Ходит по партам, когда учительницы нет в классе. Швыряет ластики в открытое окно. Исписывает каракулями школьную доску и стены. А Харриет прыскает и хихикает:
– Глядите, что он выделывает! Какой Чарли смешной. Вот глупыш!
Впереди День святого Валентина, и мальчики обсуждают, какие валентинки они подарят Харриет.
– Я ей тоже подарю, – заявляет Чарли.
Дружный смех.
– И где ж ты возьмешь валентинку? – спрашивает его Барри.
– Эта будет самая красивая. Вот увидите.
Так как у него нет денег, он решил подарить Харриет свой медальон в форме сердца – такой же, как валентинки в витринах магазинов. Вечером он взял из маминого ящика оберточную бумагу и долго возился, заворачивая в нее медальон, а потом завязывая красной ленточкой. На следующий день во время обеденного перерыва он подошел к Хайми Роту и попросил его надписать подарок.
Вот что он ему продиктовал: «Дорогая Харриет, ты самая что ни на есть красивая девочка в мире. Ты мне очень нравишься, я тебя люблю. Будь моей валентинкой. Твой друг Чарли Гордон».
Хайми аккуратно начал писать печатными буквами, посмеиваясь и приговаривая:
– Она будет в отпаде, когда это прочитает. Вот увидишь.
Чарли страшно, но ему важно подарить ей медальон, поэтому после школы он незаметно сопровождал Харриет до дома, а когда она вошла внутрь, он проскользнул следом и повесил подарочек на ручке двери. Потом выскочил на крыльцо, дважды позвонил и, перебежав улицу, спрятался за деревом.
Харриет выглянула на улицу, но так и не поняла, кто звонил в дверь. А потом увидела подарок и ушла с ним наверх. Чарли, придя домой, получил по попе за то, что украл оберточную бумагу и красивую ленточку у матери. Но он не переживал. Завтра Харриет придет в школу с медальоном на шее и всем скажет, кто ей этот медальон подарил. Вот тогда до них дойдет, с кем они имеют дело!
Он прибегает в школу слишком рано. Харриет еще нет, а его всего распирает.
И вот она приходит, но даже не смотрит в его сторону. Медальон она не надела, и лицо у нее очень недовольное.
Чарли чего только не вытворяет, чтобы ее рассмешить, пока учительница не видит. Делает рожи. Фыркает. Вскакивает на стул и вертит попкой. Швыряет мел в Гарольда. Никакой реакции. Может, она забыла медальон дома? Может, завтра его наденет? В холле он к ней приближается, но она молча проходит мимо.
В школьном дворе его поджидают два ее старших брата.
Гас толкает его в грудь:
– Это ты, сучонок, написал моей сестре грязную открытку?
– Это была валентинка, а не грязная открытка.
Оскар, который когда‑то играл за школьную футбольную команду, хватает его за рубашку так, что отлетают две пуговицы.
– Держись подальше от моей сестренки, дегенерат. Че ты вапще делаешь в этой школе?
Он толкает его к брату, а тот ловит его за горло. От страха у Чарли потекли слезы.
Начинается побоище. Оскар врезает по носу, Гас опрокидывает на землю, и они начинают бить его ногами. Выбегают школьники, они аплодируют и кричат:
– Бьют Чарли! Еще! Еще ему поддай!
Одежда на нем разодрана, из носа течет юшка, один зуб выбит. Гас и Оскар ушли. Он сидит и плачет. Во рту горчит от крови. Школьники издевательски кричат:
– Чарли отмутузили! Чарли отмутузили!
Подходит мистер Вагнер, привратник, и разгоняет орущих. Он отводит Чарли в мужской туалет и говорит, чтобы тот смыл с лица кровь и грязь и ступал домой…
Какой же я был глупый. Верил всему, что мне говорили. А не надо было верить Хайми, да и всем остальным.
Все это я вспомнил сегодня, анализируя свой сон. Как‑то это связано с мисс Кинниан, читавшей отчет через мое плечо. Мне больше не надо никого просить написать что‑то за меня. Теперь я могу писать сам, и это хорошо.
Вдруг пришло в голову. А ведь Харриет так и не вернула мне медальон.

18 Апреля

Я узнал, что такое Роршах. Это тест с чернильными кляксами, мне его задавали перед операцией. Я струхнул. Берт будет меня спрашивать, что на этих картинках, а я ничего не увижу. И как узнать, что там нарисовано? Может, и нет никаких картинок. Может, это такой прием, чтобы проверить меня на глупость – пытаюсь разглядеть то, чего нет. Я заранее затаил на него досаду.
– Ну что, Чарли, – сказал Берт. – Помнишь эти карточки?
– Конечно помню.
По моей реакции он понял, что я раздосадован, и он удивленно на меня посмотрел:
– Что‑то случилось, Чарли?
– Ничего не случилось. Просто я дергаюсь из‑за этих клякс.
Он улыбнулся и покачал головой:
– Нет причин дергаться. Это стандартный персональный тест. Взгляни на эту карточку. Что ты на ней видишь? Все видят по‑разному, глядя на эти чернильные пятна. А ты? Какие появляются мысли?
Я был в шоке. Я посмотрел на карточку, потом на него. Не таких слов от него я ждал.
– То есть в кляксах нет никаких картинок?
Берт нахмурился и снял очки.
– Ты о чем?
– О картинках! Которые прячутся в кляксах! В тот раз вы говорили, что все их видят, и хотели, чтобы я тоже их нашел.
– Нет, Чарли. Я не мог такое сказать.
– То есть как? – Из‑за страха перед этими кляксами я был зол на себя и на него. – Вы так сказали. То, что вы аспирант, еще не значит, что вы можете надо мной смеяться. Все надо мной потешаются, с меня хватит!
Не помню, чтобы когда‑нибудь я так злился. И не только на Берта. Я просто взорвался. Я швырнул все карточки на стол и выскочил из офиса. По коридору шел профессор Нимур, и когда я промчался мимо, даже не поздоровавшись, он понял, что со мной не все в порядке. Они с Бертом догнали меня уже у лифта.
– Чарли, – сказал Нимур, хватая меня за руку. – Одну минутку. Что все это значит?
Я выдернул руку и кивнул на Берта.
– Мне надоело, что все надо мной смеются. Раньше я этого не замечал, но теперь вижу, и мне это не нравится.
– Никто здесь над тобой не смеется, Чарли, – сказал Нимур.
– А как же кляксы? В прошлый раз Берт мне сказал, что в них скрываются картинки. Все их видят, и я должен…
– Послушай, Чарли. Ты хочешь услышать, что тебе сказал тогда Берт и как ты ответил? У нас все записано на кассете. Мы ее тебе прокрутим, и ты все услышишь своими ушами.
Я вернулся вместе с ними в отделение психиатрии, испытывая смешанные чувства. Я был уверен, что они меня разыгрывали и посмеивались, а я был невежественный и ничего не понимал. Меня переполнял гнев, и я готов был сражаться.
Пока Нимур искал кассету в моем досье, Берт пояснил: «В тот раз я употребил те же слова, что и сегодня. Правила требуют, чтобы мы точно следовали протоколу».
– Я поверю, только когда это услышу.
Они переглянулись. Я почувствовал, как краснею. Они надо мной смеются. Но потом сообразил, чтó у меня сейчас вырвалось, и понял, почему они переглянулись. Они отреагировали на перемену во мне. Я вышел на новый уровень: гнев и подозрения стали моей первой реакцией.
Из магнитофона раздался голос Берта:
– Что ты видишь на этой карточке, Чарли? Все видят по‑разному, глядя на эти чернильные пятна. О чем думаешь ты?
Он почти слово в слово и с той же интонацией говорил мне в своей лаборатории несколько минут назад. А затем я услышал свои ответы… детский, немыслимый вздор. Я безвольно осел на стул.
– Это я нес такое?
Я вернулся в лабораторию Берта, и мы продолжили тест Роршаха. Мы не спеша выбирали карточки. На этот раз я давал другие ответы. В этих кляксах я «видел» то сражающихся летучих мышей, то мужчин, дерущихся на шпагах. Мое воображение разыгралось. И все‑таки я не до конца доверял Берту. Я вертел карточки так и эдак, заглядывал с обратной стороны, не прописано ли там, чтó я должен увидеть.
Я подглядывал за тем, какие он делает пометки. Но все было закодировано:
WF + A DdF‑Ad orig. WF – A SF + obj
В этом тесте я по‑прежнему не вижу особого смысла. Любой человек может наплести, будто он что‑то видит. Почем им знать, что я не вожу их за нос, рассказывая о воображаемых картинках?
Может быть, я что‑то пойму, когда доктор Штраус разрешит мне почитать труды по психологии. Мне все труднее записывать свои мысли и чувства, зная, что это будут читать. Не лучше ли кое‑что оставить для себя? Почему это стало меня беспокоить? Надо будет задать этот вопрос доктору Штраусу.

Отчет о проделанной работе № 10
21 Апреля

Я придумал, как в пекарне настроить смесители, чтобы ускорить производство. Мистер Доннер сказал, что это позволит сэкономить трудовые расходы и повысить прибыль. Он дал мне премию в пятьдесят долларов и прибавил десятку к недельной зарплате.
Я пригласил Джо Карпа и Фрэнка Рейли на ланч, чтобы отпраздновать это событие, но Джо нужно что‑то купить для жены, а Фрэнк ланчуется с кузиной. Наверно, им нужно время, чтобы привыкнуть к произошедшим со мной переменам.
Я навожу страх на всех. Когда я подошел к Джимпи и похлопал его по плечу, он аж подпрыгнул и вылил на себя кофе. Временами я ловлю на себе его испытующие взгляды. В пекарне со мной уже никто не общается, да и одноклассники тоже. Я чувствую себя одиноким.
Почему‑то вспомнил, как я уснул стоя и Фрэнк дал мне подножку. Теплый сладкий запах муки, белые стены, рык из горящей печи, когда Фрэнк открыл дверцу, чтобы перевернуть буханки.
Я падаю… переворачиваюсь… ударяюсь головой об стену.
Это я и не я… другой Чарли. Растерянный… потирающий голову… вылупился на Фрэнка, высокого и тощего, а потом перевел взгляд на Джимпи, грузного, волосатого, с землистой кожей и кустистыми бровями, которые почти закрывают его голубые глаза.
– Оставь ты уже парня в покое, – говорит Джимп. – Фрэнк, че ты к нему все время цепляешься?
– Да я ничего, – смеется Фрэнк. – Ему ж не больно. Он даже не врубается. Да, Чарли?
Чарли съежился, потирая голову. Что он такого сделал, чтобы заслужить подобное наказание? И всегда есть шанс схлопотать еще в придачу.
– Но ты‑то врубаешься, – говорит Джимпи, припадая на свою ортопедическую ногу. – Так чего цепляешься?
Они садятся за длинный стол и начинают лепить из теста булочки, чтобы потом их запечь. Это заказы на вечер. Какое‑то время они работают молча, а потом Фрэнк берет паузу и сдвигает белый колпак на затылок.
– Джимп, как думаешь, Чарли может лепить булочки?
Джимпи ставит локоть на стол.
– Может, оставим его в покое?
– Нет, правда, Джимп. Я серьезно. Сдается мне, что ему это по силам.
Идея показалась Джимпи интересной.
– Эй, Чарли, – обращается он к подопечному. – Иди сюда.
Обычно, когда люди о нем говорят, Чарли опускает голову и разглядывает шнурки на ботинках. Он умеет шнуровать ботинки и завязывать шнурки. А также взбивать и раскатывать тесто и лепить из него шарики.
Фрэнк глядит на него с озадаченным видом:
– Не, не надо. Правда, Джимп, не стоит. Разве можно придурка чему‑то научить?
– Я сам разберусь, – отвечает Джимпи, подхвативший эту идею. – Может, и научится. Слушай, Чарли. Хочешь выучиться? Научить тебя печь булочки, как это делаем мы с Фрэнком?
У Чарли сползает с лица улыбка. Он чувствует себя загнанным в угол. Вроде надо порадовать Джимпи, но, с другой стороны, есть что‑то такое в словах выучиться и научить, что связано в его памяти с суровым наказанием… вот только подробностей он не помнит… взлетает белая рука и бьет его по лицу: «Учись, учись!»
Он отшагивает назад, но Джимпи хватает его за руку:
– Расслабься, дружище. Никто не сделает тебе больно. Ты так дрожишь, словно сейчас развалишься на части. Гляди, у меня есть для тебя счастливый амулет, новенький, блестящий. Будет с чем поиграть. – У него на ладони лежит медная цепочка с медным диском, на котором написано: «Стар‑Брайт. Полироль для металла». – Джимпи поднимает цепочку двумя пальцами, и диск начинает тихонько раскачиваться, отбрасывая золотистые блики от флуоресцентных ламп. Эта висюлька что‑то Чарли напоминает, но что конкретно, он не помнит.
Он не протягивает руки. Могут наказать за то, что ты потянулся к чужой вещи. Вот если сами тебе отдадут, тогда другое дело. Видя, что Джимпи открыто предлагает ему висюльку, он в ответ согласно кивает и улыбается.
– Тут он за, – смеется Фрэнк. – Яркое и блестящее. – В ожидании продолжения эксперимента Фрэнк в возбуждении подается вперед. – А че, если ты пообещаешь ему, что он получит эту дешевку, когда научится лепить из теста, так чего… может, и сработает.
Фрэнк освобождает пространство на столе, и Джимпи кладет туда не самый большой кусок теста. Вокруг стола собирается народ. Обсуждаются ставки на то, получится что‑то у Чарли или не получится.
– Смотри внимательно. – С этими словами Джимпи кладет на стол висюльку недалеко от Чарли. – Делай все как мы. Если научишься лепить булочки, то получишь этот счастливый амулет.
Чарли, сидя на табурете, подается вперед, пристально наблюдая за тем, как Джимпи берет нож и отрезает шмат. Потом раскатывает в длину, вырезает кружок и посыпает его мукой. Чарли старается фиксировать каждое движение.
– А теперь следи за мной, – говорит Фрэнк и повторяет процедуру. Чарли озадачен. Есть разница. Если Джимпи расставлял локти, как птица крылья, то Фрэнк прижимает руки к бокам. Джимпи сминал тесто, плотно сжав все пальцы, а Фрэнк, работая ладонями, отставляет большие пальцы.
Чарли совсем запутался, и когда Джимпи говорит ему: «А теперь ты», – он отрицательно поводит головой.
– Смотри еще раз, Чарли. Я буду делать медленно, по частям, а ты повторяй за мной. О’кей? Старайся запоминать, и потом все сделаешь сам. Ну, поехали.
Чарли, нахмурившись, следит за тем, как Джимпи берет ломоть теста и лепит из него колобок. После заминки, взяв нож, Чарли отрезает ломоть посередь стола и медленно, так же, как он, расставив локти, лепит такой же.
Поглядывая на руки Джимпи, он старается держать все пальцы вместе, а ладошки слегка выгнутыми. Он как будто слышит эхо у себя в голове: делай правильно, и ты всем понравишься. Особенно Джимпи и Фрэнку.
Слепив из теста колобок, Джимпи отступает на шаг, и Чарли делает так же.
– Слушай, а ты молодец. Видишь, Фрэнк, он слепил колобок.
Фрэнк с улыбочкой кивает. Чарли дрожит как осиновый лист. Такой успех для него это целое событие.
– Так, – говорит Джимпи, – теперь раскатываем.
Неуклюже, но старательно Чарли повторяет каждое телодвижение. Иногда рука дергается, и кусочек отлетает, но постепенно он наловчился пускать все под скалку. Сделав шесть роллов и посыпав их мукой, он аккуратно раскладывает их рядом с роллами Джимпи на большом, покрытом мукой подносе.
– Хорошо, Чарли. – Лицо старшего пекаря серьезно. – А теперь без подсказок. Вспоминай шаг за шагом и делай сам. Ну, приступай.
Он таращится на огромный шмат теста, на нож – и вновь им овладевает паника. С чего он начинал? Как правильно держать руку? Пальцы? В какую сторону раскатывать? В голове роятся сотни мыслей‑мотыльков, полная путаница. А как хочется их порадовать и получить в награду счастливый амулет. Он вертит на столе тяжелый ком теста так и сяк и не знает, с чего начать. Разрезать? Но ведь наверняка сделает не так. Страшно.
– Видишь, уже позабыл, – говорит Фрэнк. – В башке ничего не застревает.
А если застряло? Он начинает вспоминать: сначала отрезать кусок. Потом слепить колобок. Но как он потом превратится в лепешку на подносе? Дайте ему время подумать. Вот сейчас туман рассеется, и он вспомнит. Еще пару секунд. Эти знания, которые он получил, надо как‑то сохранить. Ну же…
– О’кей, Чарли. – Джимпи забирает у него нож. – Все нормально. Не расстраивайся. Это же не твоя работа.
Хотя бы еще минутку. Ну зачем они его все время подгоняют?
– Чарли, садись и почитай свои комиксы. А нам пора снова браться за дело.
Чарли, кивнув, достает из заднего кармана книжку комиксов. Он ее разглаживает и кладет себе на голову, как такую выдуманную шляпку. Фрэнк смеется. И Джимпи наконец улыбнулся.
– Эх ты, большой ребенок, – фыркает Джимпи. – Садись вон там и жди, когда ты понадобишься мистеру Доннеру.
Улыбнувшись в ответ, Чарли идет в угол, где установлена тестомешалка, а рядом стоят мешки с мукой. Ему нравится сидеть на полу, скрестив ноги, откинувшись на мешки, и листать комиксы. Но сейчас, непонятно почему, у него наворачиваются слезы. А чего расстраиваться? Туман в голове вроде как рассеивается, сейчас получит удовольствие от ярких цветных картинок, которые он пролистывал уже раз тридцать‑сорок. Он знает всех этих персонажей – их имена ему подсказывали все, кому он снова и снова задавал одни и те же вопросы, – и даже в курсе, что разные буковки и слова на воздушных шариках над ними – это то, что они говорят. Может, когда‑нибудь он сумеет прочесть, что там написано? Если бы ему дали больше времени, а не подгоняли каждую секунду, он бы разобрался с этим тестом. Вечно они куда‑то спешат.
Чарли подтягивает ноги и открывает книжку на первой странице, где Бэтмен и Робин раскачиваются на длинной веревке, чтобы запрыгнуть на стену. В один прекрасный день он научится читать. И тогда он прочтет эту историю. Почувствовав чью‑то руку на плече, он поднимает голову. Это Джимпи. Он раскачивает на цепочке переливающийся медный диск.
– Держи. – Буркнув это слово, он бросает амулет ему на колени и уходит, припадая на одну ногу…
Раньше я как‑то не задумывался, а ведь он сделал доброе дело. А с какой стати? Память об этом дне, такая ясная и полноценная, стоит передо мной, как вид из кухонного окна в раннее, еще сероватое утро. С тех пор я сильно продвинулся благодаря усилиям профессора Нимура и доктора Штрауса и других ученых в Университете Бикман. Интересно, что об этом думают Фрэнк и Джимпи?

22 Апреля

Отношение ко мне в пекарне изменилось. Они не только игнорируют меня. Я чувствую враждебность. Доннер готовит мое вступление в пекарский союз, и он снова прибавил мне зарплату. Скверно, что из‑за реакции сотрудников меня это не радует. Отчасти я могу их понять. Они не знают, с чем связаны мои перемены, а раскрыть секреты я не вправе. В общем, они мной не гордятся, как я ожидал. И это еще мягко сказано.
Но мне же надо с кем‑то общаться. Попрошу‑ка я мисс Кинниан сходить со мной завтра вечером в кино и, так сказать, отпраздновать мое повышение. Если у меня хватит запала.

24 Апреля

Профессор наконец согласился со Штраусом и со мной, что я не могу описывать в своих отчетах все‑все, зная, что это будет сразу прочитано в лаборатории. Я старался быть до конца откровенным, но есть же вещи интимные.
Короче, теперь я вправе записывать что‑то для себя, но перед своим заключительным докладом для Фонда Уэлберга профессор прочитает мои дневники и решит, чтó из этого можно опубликовать.
Сегодняшний инцидент в лаборатории меня сильно огорчил.
Я зашел в офис посоветоваться с Нимуром или Штраусом, стоит ли мне приглашать Алису Кинниан в кино. Но не успел постучать в дверь, как услышал горячий спор. Зря, конечно, я не ушел, но трудно отказаться от привычки развешивать уши, когда ты знаешь, что все ведут себя так, будто тебя не существует.
Кто‑то стукнул кулаком по столу, а затем профессор прокричал:
– Я уже известил комитет, что мы представим доклад в Чикаго!
Затем я услышал голос доктора Штрауса:
– Гарольд, вы поторопились. Полтора месяца – не срок. Он продолжает меняться на глазах.
Нимур:
– До сих пор мы точно предсказывали паттерн развития, не так ли? Значит, мы вправе сделать промежуточный доклад. Джей, чего вы опасаетесь? Опыт удался. Показатели позитивные. Ошибки исключены.
Штраус:
– Для нас это слишком важный проект, чтобы его сейчас публичить. Вы берете на себя слишком большую…
Нимур:
– Вы забыли, кто возглавляет этот проект!
Штраус:
– А вы забываете, что вы не единственный, кто печется о своей репутации! Повышая ставки, мы подвергаем свою гипотезу массированным атакам.
Нимур:
– Регрессии не будет, я уверен. Я десять раз все перепроверил. Промежуточный доклад нам ничем не грозит. Дела идут по нарастающей.
Спор разгорался. Штраус кричал, что Нимур метит в председатели факультета психологии университета Халлстона, а Нимур обвинял Штрауса в том, что тот хочет наварить на своем исследовании. Тут Штраус заявил, что этот проект напрямую связан с его техническими разработками в области операций на мозге и инъекций ферментов и уж точно не меньше, чем теории Нимура, и когда‑нибудь нейрохирурги во всем мире будут использовать его методы, а в ответ ему напомнили, что эти новые технические разработки не появились бы на свет без его, Нимура, оригинальной теории.
Они обзывали друг друга: «Оппортунист, циник, пессимист!» – а я испытывал страх. Я вдруг осознал, что не должен стоять под дверью и подслушивать их разговор. Если бы я был по‑прежнему умственно отсталым и не понимал сути происходящего, они, скорее всего, не возражали бы, но сейчас, когда я все понимал, они были бы против. И я ушел, не дожидаясь конца.
Уже наступили сумерки, и я шел по улицам, пытаясь понять природу своего страха. Я впервые увидел их такими, какие они есть: не богами и даже не героями, а простыми людьми, желающими что‑то извлечь из сделанного. Но если Нимур прав и эксперимент удался, то какая мне разница? Впереди столько дел, столько планов.
Завтра их спрошу, стоит ли мне приглашать мисс Кинниан в кино в связи с моим повышением.

26 Апреля

Я знаю, нехорошо после лаборатории задерживаться в колледже, но эти снующие вокруг молодые ребята и девушки с книжками, обсуждающие то, чему их научили в классе, приводят меня в возбуждение. Вот бы поболтать с ними за чашкой кофе в студенческом кафе, поспорить о прочитанном, о политике, об идеях. Послушать их рассуждения о поэзии, науке, философии: о Шекспире и Мильтоне, о Ньютоне, Эйнштейне и Фрейде, о Платоне, Гегеле и Канте, вообще о великих именах, звучащих у меня в ушах, подобно большим церковным колоколам.
Иногда, сидя в столовой, я прислушиваюсь к их разговорам, изображая из себя студента, хотя я намного старше их. Я тоже ношу с собой книги и даже стал покуривать трубку. Глупо, конечно, но поскольку я связан с лабораторией, то считаю себя причастным к университету. Только бы не возвращаться домой в свое одинокое затворничество.

27 Апреля

Я кое с кем познакомился в студенческой столовой. За столом шел спор о том, написал ли Шекспир пьесы, которые ему приписывают. Толстяк с потным лицом заявил, что все эти пьесы сочинил Марло. Коротышка Ленни в темных очках с ним не согласился и сказал, мол, всем известно, что пьесы написал сэр Фрэнсис Бэкон, а Шекспир нигде не учился и не получил серьезного образования, которое просматривается за автором пьес. А паренек в шапочке первокурсника сказал, что слышал в мужском туалете разговор о том, что все шекспировские пьесы написала женщина.
Потом они заговорили о политике, об искусстве и о Боге. Никогда раньше мне не приходилось слышать, что Бога, возможно, не существует. Я даже вздрогнул и впервые задумался о Боге.
Теперь я понимаю, почему так важно учиться в университете. Ты получаешь знания и начинаешь понимать: все, во что ты раньше верил, – это вранье, ничто не является таким, каким оно тебе представлялось.
Пока они спорили, я чувствовал, как во мне поднимаются пузырьки возбуждения. Вот чего я хочу – учиться в университете и слушать разговоры о важном.
Почти все свободное время я провожу в библиотеке. Читаю и впитываю прочитанное. Я не сосредоточен на чем‑то конкретном, просто штудирую беллетристику: Достоевский, Флобер, Диккенс, Фолкнер. Хватаю все, что попадается под руку, пытаясь утолить неисчерпаемый голод.

28 Апреля

Сегодня мне приснилось, как мама кричит в кабинете директора начальной школы № 13, где я учился (пока меня не перевели в публичную школу № 222).
– Он нормальный! Он нормальный! Он вырастет не хуже других, даже лучше! – Она пыталась расцарапать лицо директору, но папа ее удерживал. – Когда‑нибудь он окончит университет и станет большим человеком! – Она пыталась вырваться из отцовских объятий и повторяла: – Он окончит университет и станет большим человеком!
В кабинете было много людей, и они выглядели смущенными. А помощник директора отворачивал лицо, чтобы никто не заметил его улыбки.
Длиннобородый директор в моем сне расхаживал по кабинету и показывал на меня пальцем.
– Ему нужно особое учебное заведение. Отдайте его в спецшколу Уоррен, а здесь ему не место.
Папа вывел ее, плачущую и кричащую, в коридор. Во сне я не видел ее лица, но на меня капали кровавые слезы. Брр.
Проснувшись, я вспомнил свой сон – и еще кое‑что. Мне было шесть лет, когда это случилось. Еще не родилась Норма. Я вижу маму, худую брюнетку, говорящую скороговоркой и все время размахивающую руками. Лицо, как всегда, плохо различимо. Волосы собраны наверх в пучок, и она тянется к нему, оглаживает, словно проверяя, на месте ли он. Она порхала вокруг моего отца, как такая большая белая птица, а он был слишком грузен и неповоротлив, чтобы избежать ее поклевок.
Я вижу Чарли посреди кухни, в руке у него вертушка – разноцветные бусы и колечки на леске. Он вздергивает ее, и колечки крутятся в одну сторону, а затем в другую, отбрасывая яркие блики. Он может этим заниматься часами. Не знаю, кто эту вертушку смастерил и куда она потом делась, но я вижу, с каким увлечением он все это проделывает.
Она кричит… нет, не на него… на отца:
– Я не собираюсь его туда отводить! Он нормальный!
– Роза, хватит притворяться, что все в порядке. Посмотри на него. Ему уже шесть лет, и чем он занимается…
– Он не тупой. Он нормальный и вырастет как все.
Папа печально смотрит на сына, а Чарли улыбается в ответ и еще раз вздергивает вертушку, чтобы показать отцу великолепные вращения.
– Да брось ты ее уже! – Мама выбивает вертушку из его рук, и та с грохотом падает на пол. – Иди поиграй с алфавитными кубиками.
От этого взрыва эмоций он оцепенел. Стоит, не зная, чего еще ожидать. Он начинает дрожать. А родители продолжают ругаться, и он ощущает какое‑то давление внутри, отчего у него начинается паника.
– Чарли, немедленно в туалет! Не то опять напрудишь в штаны!
Он бы и рад подчиниться, но ноги не слушаются. А руки сами прикрывают лицо от возможной оплеухи.
– Роза, бога ради. Оставь ты его в покое. Гляди, как ты его напугала. Из‑за этого он и…
– А где твоя помощь? Мне приходится все делать самой. Я его учу, учу… чтобы он не отставал от других. Он просто медленно соображает. А так он ничем не хуже остальных.
– Не обманывайся, Роза. Будь честной перед собой и перед ним. Не притворяйся, что он нормальный. И не веди себя с ним так, будто имеешь дело со зверьком, которого можно обучить трюкам. Ты можешь просто оставить его в покое?
– Я хочу, чтобы он был как все!
Стычка продолжается, а его ощущение распирания изнутри становится пугающим. Кажется, мочевой пузырь сейчас лопнет. Надо срочно в туалет, как уже было сказано, но ноги ему не подчиняются. Он бы предпочел сесть на корточки прямо здесь, в кухне, вот только за это можно схлопотать по лицу.
Ему нужна вертушка. Если он снова увидит вращающиеся колечки, то сумеет себя проконтролировать и не напрудит в штаны. Но вертушку разнесло на кусочки: одни колечки оказались под столом, другие закатились под раковину, а леска лежит рядом с плитой…
Как странно: хотя я отчетливо слышу их голоса, но их лица размыты, и я различаю только общие контуры. Папа грузный и сутулый. Мама худая и подвижная. Видя их из сегодняшнего дня с их непрестанной руганью, я хочу им крикнуть: «Да посмотрите же на Чарли! Ему надо срочно в туалет!»
Он стоит, теребя свою рубашку в красную клетку. Яростные крики летают между родителями как горячие искры. В них сквозят гнев и чувство вины, но их идентифицировать он не в состоянии.
– В сентябре он снова пойдет в эту школу и будет как миленький выполнять задания.
– Ты можешь взглянуть правде в лицо? Тебе же сказали: он не способен учиться в обычном классе.
– Кто сказал? Сучка училка? И это еще мягко сказано. Если она еще раз на меня наедет, я не ограничусь письмом в отдел образования, я вырву ей глазенки вот этими ногтями! Чарли, что ты елозишь? А ну марш в туалет! Ты знаешь, как все делать.
– Ты не видишь? Он хочет, чтобы ты его отвела. Ему страшно.
– Прекрати. Он отлично может сам дойти до туалета. В медицинском пособии сказано: это вселяет уверенность и ощущение достигнутого результата.
Чарли охватил ужас, ожидающий его в комнатке с холодной плиткой. Как войти туда одному? Он тянется к матери, всхлипывая: «Туа… туа…» – и получает удар по руке.
– Нет, – следует суровый приговор. – Ты уже взрослый мальчик, вот сам и разбирайся. Спускай штаны в туалете, как я тебя учила. А если сейчас обмочишься, то я тебя хорошенько отшлепаю…
Я словно заново испытываю его ощущения. Мочевой пузырь раздуло, а родители все ждут, как он поступит. Он уже не хнычет, а плачет. Наконец он теряет контроль над собой и напускает в штаны, при этом закрывая лицо руками.
Стало мокро и тепло, облегчение и страх. Этот страх она заберет себе, как всегда. И хорошо его отшлепает. Она уже подходит с криком: «Ах ты дрянь!» Чарли бросается к отцу за помощью.
Я вдруг вспоминаю, что ее зовут Роза, а его Матт. Надо же, забыл имена родителей. А еще Норма. Странно, я так давно их не вспоминал. Вот бы увидеть лицо Матта, чтобы понять ход его мыслей. Помню только, как она начала меня шлепать, а Матт Гордон развернулся и вышел из квартиры. Жаль, что я почти не вижу их лиц.

Отчет о проделанной работе № 11
1 Мая

Как это я раньше не замечал, какая мисс Кинниан красивая? У нее голубиные карие глаза, а перистые каштановые волосы почти касаются ямочки на шее. А когда улыбается, кажется, что она надувает губки.
Мы сходили в кино, а затем поужинали. О чем был первый фильм, я толком не понял, так меня волновало ее присутствие. Дважды ее голая рука коснулась моей на подлокотнике, и оба раза я свою отдернул от страха, что она выскажет недовольство. Все мои мысли были о ее нежной коже в десятке сантиметров от меня. Впереди, через ряд от меня, я увидел молодого человека, обнимающего за плечи свою девушку. И мне захотелось точно так же обнять мисс Кинниан. Жутковато. А если незаметно… положить руку на изголовье… потом чуть выше… еще чуть‑чуть… вот уже и шея…ну же…
Так и не отважился.
Единственное, что мне удалось, это положить локоть на изголовье… и тут же пришлось вытирать пот с лица и шеи.
Один раз ее нога случайно коснулась моей.
Это было такое испытание, до того болезненное, что я заставил себя думать о другом. Первый фильм был о войне, и я запомнил только самый конец, когда солдат возвращается в Европу, чтобы жениться на женщине, которая спасла ему жизнь. Второй фильм меня заинтересовал. Психологическое кино о влюбленной супружеской паре, которая при этом все разрушает. Все идет к тому, что мужчина ее убьет, но в последний момент она что‑то выкрикивает во время ночного кошмара, и это воскрешает в его памяти нечто из детства. Эта картинка помогает понять, что его ненависть на самом деле направлена на порочную гувернантку, которая запугивала его страшными историями, что оставило в его личности неизгладимый след. Он издает радостный крик от этого открытия и тем самым будит жену. Муж заключает ее в объятья, из чего можно заключить, что все его проблемы решены. В общем, дешевка. Видимо, я выказал свое неудовольствие, поскольку после сеанса Алиса спросила меня, чтó мне не понравилось.
– Это фальшь, – сказал я, когда мы вышли из зала. – В жизни все не так.
– Ну разумеется, – сказала она со смехом. – Это же вымышленный мир.
– Нет! Это не ответ, – настаивал я. – Даже в вымышленном мире существуют правила игры. Сцены должны быть логически выстроены и коррелировать одна с другой. А этот фильм фальшивый. Связи надуманны, потому что сценарист или режиссер вставили вещи, которые здесь неуместны. И это неправильно.
Мы вышли на иллюминированный ночной Таймс‑сквер, и, задумчиво глядя на меня, Алиса сказала:
– Как быстро ты растешь.
– У меня в голове путаница. Мне не совсем ясно, в чем заключаются мои знания.
– Это не так важно, – утверждала она. – Главное, ты стал видеть и понимать разные вещи. – Она изобразила это рукой, ловя неоновые блики от иллюминации, пока мы направлялись к Седьмой авеню. – Ты начинаешь видеть то, что скрывается за поверхностью. Твои слова о необходимости корреляции сцен – это глубоко.
– Да ладно вам. По‑моему, я ничего не достиг. Я по‑прежнему не понимаю ни себя, ни свое прошлое. Я не знаю, где мои родители и как они выглядят. Когда они являются мне в проблесках памяти или во сне, их лица размыты, представляете? А мне важно выражение эмоций. Я ничего не пойму, пока не увижу их лиц…
– Чарли, успокойся. – На нас уже оборачивались прохожие. Она взяла меня под руку и притянула к себе, как бы окорачивая. – Наберись терпения. Не забывай, ты проходишь за недели то, на что у других уходят годы, если не вся жизнь. Ты – губка, впитывающая знания. Скоро ты начнешь соединять концы и поймешь, как стыкуются сложные понятия. Разные уровни знаний – это как ступеньки огромной лестницы. Ты будешь забираться все выше и выше, и тебе будет открываться все больше и больше пространства вокруг.
Мы вошли в кафетерий на Сорок пятой стрит и взяли подносы.
– Обычные люди видят лишь малую часть, – оживленно продолжала Алиса. – Они ни на что не влияют и не способны подняться на новый уровень. А ты гений. Ты поднимаешься еще и еще, и ты видишь все больше. Ты для себя откроешь миры, о которых даже не подозревал.
Люди в очереди уже таращились на меня, и я ее незаметно ткнул пальцем, чтобы она хотя бы понизила голос.
– Я молюсь богу, чтобы все обошлось, – закончила она шепотом.
Какое‑то время я не знал, что ей на это сказать. Мы заказали на стойке еду, сели за столик и ели, не говоря ни слова. Это молчание начало меня нервировать и, догадываясь о причине ее опасений, я пошутил:
– А что, собственно, может мне грозить? Хуже, чем прежде, уже не будет. Элджернон глупее не становится, так? А значит, и со мной будет все в порядке. – Я смотрел словно загипнотизированный, как она играючи проделывает кончиком ножа круговые бороздки в кубике масла. – Кстати, – продолжил я. – Случайно я стал свидетелем спора между профессором и доктором. Так вот, Нимур сказал, что эксперименту ничего не грозит, он в этом уверен.
– Я надеюсь, – отозвалась она. – Ты себе не представляешь, как я волновалась… а вдруг что‑то пойдет не так? Я ведь тоже частично за тебя в ответе.
Она заметила, что я слежу за ее телодвижениями, и аккуратно положила нож рядом с тарелкой.
– Я на это пошел только ради вас, – сказал я.
Мои слова вызвали у нее легкий смех, и меня охватила дрожь. Тут‑то я и увидел, что у нее нежные карие глаза. Она покраснела и опустила взгляд на скатерть.
– Спасибо, Чарли. – Тут она взяла меня за руку.
Такое со мной проделали впервые, и это придало мне смелости. Я подался вперед, и с языка сорвалось:
– Вы мне очень нравитесь.
Я испугался, что она сейчас расхохочется, но она кивнула и улыбнулась:
– Ты мне тоже нравишься, Чарли.
– Но вы мне не просто нравитесь. Я хотел сказать… черт! Даже не знаю, что я хотел сказать.
Я чувствовал, как кровь прилила к щекам, и не знал, куда смотреть и что мне делать с моими руками. Я уронил вилку, а когда наклонился, чтобы ее поднять, опрокинул стакан воды ей на платье. Ну вот, снова сделался таким неуклюжим. Решил извиниться, но язык прилип ко рту.
– Ничего страшного, Чарли, – постаралась меня успокоить она. – Это всего лишь вода. Не надо так переживать.
В такси по дороге домой мы долго молчали, а потом она положила свою сумочку, выровняла мне галстук и поправила носовой платок в моем нагрудном кармане.
– Ты так сильно расстроился, Чарли.
– Я чувствую себя глупо.
– Мне не надо было говорить на эту тему. Я заставила тебя погрузиться в самоанализ.
– Не в этом дело. Меня беспокоит другое. То, что я не могу облечь свои чувства в слова.
– Это новые для тебя чувства. Не все надо обязательно… облекать в слова.
Я придвинулся и попробовал снова взять ее за руку, но она ее отдернула.
– Не надо, Чарли. Не лучшее решение. Я тебя расстроила, и это может иметь негативный эффект.
Когда она поставила меня на место, я почувствовал себя одновременно неуклюжим и глуповатым. А еще я разозлился. Я отодвнулся и уставился в окно. Я возненавидел ее как никого и никогда – за ее легковесные объяснения, за ее «мамочкино» поведение. Захотелось дать ей пощечину, чтоб она вся съежилась, а потом заключить в объятья и расцеловать.
– Извини, Чарли, что я тебя расстроила.
– Забудьте.
– Но ты же должен понять происходящее.
– Я все понимаю и предпочел бы это не обсуждать.
К тому времени, когда такси подъехало к ее дому на Семьдесят седьмой стрит, я совсем сник.
– Послушай, – сказала она, – это моя вина. Мне не следовало принимать твое приглашение на вечер.
– Да, теперь ясно.
– Я хотела сказать… нам не стоит придавать нашим отношениям слишком личный… эмоциональный характер. Тебе хватает своих дел. Мне незачем сейчас влезать в твою жизнь.
– Но это же моя забота, не так ли?
– Ты уверен? Но это уже не твоя частная жизнь, Чарли. У тебя появились обязанности… не только перед профессором Нимуром и доктором Штраусом, но и перед миллионами тех, кто сможет последовать за тобой.
Чем больше она рассуждала в таком духе, тем хуже мне становилось. Она высветила мою неотесанность, мое непонимание того, о чем следует говорить и о чем не следует, что надо делать и чего не надо. В ее глазах я вьюнош и путаник, которому надо половчей отказать.
Когда мы подошли к ее квартире, она улыбнулась, и на мгновение мне показалось, что она меня пригласит к себе, но прозвучало тихое:
– Спокойной ночи, Чарли. Спасибо тебе за прекрасный вечер.
Я собирался поцеловать ее на прощание. Я уже думал об этом. Разве женщина не ждет такого поцелуя? В прочитанных мной романах и просмотренных фильмах первый шаг делает мужчина. Еще вчера решил, что я ее поцелую. Но следующей была мысль: а если она мне откажет?
Я сделал шаг к ней и уже собирался положить ладонь ей на плечо, но она меня опередила, перехватив мою руку.
– Не стоит, Чарли, переходить к близости. Пока еще рано.
Я не успел спросить, что она имеет в виду под словами «пока еще рано», как она уже шагнула через порог.
– Спокойной ночи, Чарли. И еще раз спасибо за прекрасный вечер.
Дверь закрылась перед моим носом.
Я был зол на нее, и на себя, и на весь мир, но к тому времени, когда я пришел домой, до меня дошло, что она права. Уж не знаю, питает ли она ко мне какие‑то чувства или просто старается быть доброй. Ну что во мне такого привлекательного? Проблема в том, что я никогда не испытывал ничего подобного. Поди пойми, как правильно вести себя с другим человеком. А тем более с женщиной.
Книжки не дают толкового совета.
Но в следующий раз я ее поцелую.

3 Мая

Что меня среди прочего сбивает с толку, так это непонимание вот чего: когда я вижу нечто из прошлого, значит ли это, что так оно и было, или так когда‑то казалось, или я вообще все это придумал. Я похож на человека, который провел свою жизнь в полусне и теперь пытается узнать, каким же он был до того, как проснулся. Все в замедленном движении и как в тумане.
Сегодня у меня был кошмарный сон, а утром я кое‑что вспомнил.
Сначала сон: я бегу по длинному коридору, глаза залепляют клубы пыли. Порой я разворачиваюсь и бегу обратно. Мне страшно, потому что я кое‑что прячу в кармане. Не знаю, что это и откуда взялось, но спрятанное хотят у меня отнять, и меня это пугает.
Внезапно обваливается стена, и я вижу рыжеволосую девушку, протягивающую мне руки. Ее лицо – безликая маска. Она меня обнимает, целует и ласкает, и я тоже хочу прижать ее к себе, но мне боязно. Знаю, что мне нельзя прикасаться к девушке. Ее тело трется о мое, и я чувствую внутри странное возбуждение и пульсацию, отчего мне становится тепло. Я поднимаю глаза и вижу окровавленный нож у нее в руке.
Я бегу и кричу, но изо рта не вырывается ни звука, и в карманах моих пусто. Я шарю в карманах и не могу понять, что я потерял и зачем я это прятал. Мои руки тоже в крови.
Проснувшись, я сразу подумал об Алисе, и меня охватила такая же паника, как во сне. Чего я боюсь? Не иначе как ножа.
Я сделал себе кофе и выкурил сигарету. Такое приснилось мне впервые, и это точно связано с вечером, который мы провели вместе. Мои мысли об Алисе приняли другой ход.
Свободные ассоциации – непростой процесс, трудно контролировать хаотическое движение своих мыслей… надо держать сознание открытым и впускать в него все, что приходит в голову… мысли роятся на поверхности, как пузырьки в ванне… женщина… девочка… Норма… я подглядываю в замочную скважину… вот она выходит из ванны, чтобы вытереться полотенцем, и я вижу, что ее тело отличается от моего. Ему чего‑то не хватает.
Я бегу по коридору… за мной гонится… не человек… большой сверкающий кухонный нож… я пытаюсь закричать, но у меня не получается, потому что мне перерезали горло и я истекаю кровью…
– Мама, Чарли подглядывает за мной в замочную скважину!
Чем она от меня отличается? Что с ней не так?.. кровь… темный закуток…
Три слепых мышонка… три слепых мышонка… убегают в сад… убегают в сад… Хвостики отрезать… хвостики отрезать… им ножом хотят!
Чарли один на кухне, раннее утро. Все еще спали, а он играл со своей вертушкой. А когда наклонился, у него отлетела пуговица от рубашки и, прокатившись по полосатому линолеуму, докатилась до ванной комнаты… и исчезла из виду. В поисках пуговицы он заходит в ванную, где стоит корзина для грязного белья. Он любит доставать оттуда вещи и их разглядывать. Папины… мамины… платья Нормы. Однажды он надел ее платьице, чтобы изобразить из себя Норму, и был за это отшлепан мамой. И вот сейчас он находит в корзине исподнее белье сестры – с пятнами крови. За что ее так наказали? Он струхнул не на шутку. А если с ним так обойдутся…
Почему это детское воспоминание так крепко во мне засело? И почему оно всплыло именно сейчас? Это как‑то связано с Алисой?
Сейчас я понимаю, почему меня учили держаться подальше от женщин. Мне не стоило признаваться в своих чувствах Алисе. Я не должен думать о женщине в таком контексте – пока, во всяком случае.
Я пишу эти слова, но что‑то во мне кричит: все не так просто! Я личность. Я был ею даже до операции. И я вправе кого‑то полюбить.

8 Мая

Даже сейчас, когда я знаю, что происходит за спиной у мистера Доннера, мне трудно в это поверить. Впервые я обратил внимание на нечто странное два дня назад в час пик. Джимпи, стоя за прилавком, заворачивал именинный торт для одного из наших постоянных клиентов. Торт стоит $3,95. Но за кассой Джимпи пробил $2,95. Я сказал ему, что он ошибся, а в зеркале за его спиной я увидел, как покупатель с улыбочкой ему подмигнул и он улыбнулся в ответ. А когда мужчина взял сдачу, я заметил, как в ладони Джимпи сверкнула большая серебряная монета, которую он сразу сжал в кулаке, а затем сунул полдоллара в карман.
– Чарли, – обратилась ко мне женщина из‑за спины. – У вас еще остались эклеры с кремом?
– Сейчас схожу узнаю.
Неожиданная пауза пришлась ко двору, дала мне возможность обдумать увиденное. Джимпи не совершил ошибки, это ясно. Он сознательно занизил цену, у них тайный сговор.
Я привалился к стене, не зная, что мне делать. Джимпи работает на мистера Доннера больше пятнадцати лет. Доннер, относящийся к своим служащим как к близким друзьям или родственникам, не раз приглашал Джимпи и его семью к себе домой на ужин. Когда ему надо было отлучиться, он оставлял его за главного в пекарне. Я слышал истории про то, как Доннер однажды дал ему деньги на оплату больничных счетов его жены.
Как можно обокрасть такого человека? Этому должно быть какое‑то объяснение. Наверно, Джимпи все‑таки ошибся у кассы, а полдоллара получил в качестве чаевых. Или у мистера Доннера есть особое соглашение с этим клиентом, который регулярно покупает у нас эклеры. Только не воровство. Джимпи всегда так добр со мной.
Лучше ничего не знать. Я отводил глаза от прилавка, когда вернулся с полным подносом эклеров и других пирожных, а также булочек и кексов.
А потом в пекарню пришла рыженькая женщина – она всякий раз щипала меня за щеку с шуточкой, что непременно подыщет мне девушку, – и я впервые задумался над тем, что она всегда приходит, когда Доннер где‑то на ланче, а за прилавком стоит Джимпи. Он, кстати, частенько посылает меня к ней с доставкой продуктов на дом.
Я невольно посчитал в уме стоимость ее покупок – $4,53. И нарочно отвернулся, чтобы не видеть, какой итог выдаст тренькающая касса. Я и хотел знать правду, и боялся ее узнать.
– Два сорок пять, миссис Уилер, – сказал Джимпи.
Треньк кассы. Подсчет сдачи. Стук выдвижного ящика.
– Спасибо, миссис Уилер.
Я повернулся в тот момент, когда он опускал денежку в карман, и я услышал перезвон монет.
Сколько раз он использовал меня в качестве доставщика и занижал ей цену, чтобы потом поделить разницу? Помогал ли я ему воровать все три года, что он меня использовал?
Я не мог отвести глаз от Джимпи. Он тяжело расхаживал за прилавком, из‑под бумажного колпака струился пот. Он казался оживленным и добродушным, но, поймав мой взгляд, нахмурился и отвернулся.
Хотелось его ударить. Зайти за прилавок и врезать ему по физии. Не помню, чтобы я когда‑нибудь хоть кого‑то ненавидел, но в то утро меня просто распирало.
Сидя один в тихой комнате, я изложил все на бумаге, однако легче от этого не стало. Каждый раз, когда я думаю о том, как Джимпи прикарманивал денежки мистера Доннера, мне хочется что‑нибудь разбить. Не думаю, что я способен на насилие, и хорошо. Кажется, за всю жизнь я никого не ударил.
Но мне надо принять решение. Сказать Доннеру, что помощник, которому он доверяет, столько лет его обкрадывал? Джимпи будет все отрицать, а я не смогу ничего доказать. И как это ударит по мистеру Доннеру?
Я в растерянности.

9 Мая

Не могу уснуть. Меня это достало до самых печенок. Я слишком многим обязан мистеру Доннеру, чтобы стоять в сторонке и смотреть, как его обворовывают. Мое молчание ставит меня на одну доску с Джимпи. Но вправе ли я на него доносить? Больше всего меня напрягает, что, когда посылал меня с доставкой, он меня использовал, чтобы обкрадывать Доннера. Пока я этого не знал, я был не при делах – то есть не виноват. Но теперь, когда я знаю и молчу, я ничем не лучше его.
И все же… Джимпи мой коллега. У него трое детей. Что, если Доннер его уволит? Он может не найти себе другую работу – с его‑то косолапой ногой.
Разве это моя забота?
Как поступить правильно? С моим нынешним умом я не могу решить такую простую задачку. Ирония судьбы, иначе не скажешь.

10 Мая

Я спросил профессора Нимура и получил ответ, что я сторонний наблюдатель и мне незачем впутываться, так как ситуация может только ухудшиться. То, что меня использовали в качестве посредника, его нисколько не смутило.
– Если ты тогда не понимал того, что происходит, значит, это не имело значения. Ты не более виноват, чем нож, которым кого‑то пырнули, или автомобиль, попавший в аварию.
– Но меня нельзя считать неодушевленным предметом, – возразил я. – Я человек.
Секунду‑другую он выглядел растерянным, но потом рассмеялся:
– Ну разумеется, Чарли. Но я имел в виду не нынешнюю ситуацию, а ту, что была до операции.
Напыщенный, самодовольный. Его бы я тоже стукнул.
– До операции я тоже был человеком, если вы забыли.
– Да, конечно, Чарли. Но тогда все было иначе. Пойми меня правильно.
Тут он вдруг вспомнил, что ему надо просмотреть кое‑какие таблицы в лаборатории.
Доктор Штраус обычно отмалчивается во время наших психотерапевтических сеансов, а сегодня, когда я поднял эту тему, он сказал однозначно, что мой моральный долг обо всем сказать мистеру Доннеру. Но чем больше я об этом думал, тем неоднозначнее представлялась мне ситуация. Кто‑то другой должен был мне помочь развязать этот узел, и кроме Алисы, больше никто не приходил на ум. Я промучился до половины одиннадцатого вечера и наконец не выдержал. Три раза я набирал ее номер и тут же клал трубку – и только во время четвертого захода сумел дождаться ее голоса в трубке.
Сначала она была против, но я умолял ее встретиться в том же кафетерии.
– Вы всегда давали мне хорошие советы. – Она колебалась, а я настаивал. – Вы должны мне помочь. Вы тоже отчасти ответственны. Сами говорили. Если бы не вы, я бы никогда не оказался в этой ситуации. Вы не можете вот так, вдруг, от меня отмахнуться.
Видимо, оценив чрезвычайность ситуации, она все‑таки согласилась со мной встретиться. Я положил трубку и продолжал таращиться на телефон. Почему для меня так важно ее мнение, ее чувства? На протяжении всего года учебы в школе для умственно отсталых я старался доставить ей удовольствие. Не из‑за нее ли я дал согласие на операцию?
Я нервно расхаживал перед кафетерием, пока полицейский не начал подозрительно ко мне приглядываться. Тогда я вошел внутрь и купил чашку кофе. К счастью, наш столик оказался свободен, а то она бы меня высматривала.
Алиса сразу меня увидела и помахала мне, но прежде чем подойти, купила себе у стойки кофе. Она улыбнулась, оценив выбор столика. Такой наивный романтический жест.
– Извините, что вызвал вас в такой поздний час, – начал я, – но я чуть не свихнулся, клянусь. Мне надо было с вами поговорить.
Отпивая кофе, она молча слушала мой рассказ о том, как я узнал о проделках Джимпи, о моей реакции и о противоречивых советах, которые я получил в лаборатории. Когда я закончил, она откинулась на спинку стула и покачала головой.
– Чарли, ты не перестаешь меня удивлять. В каких‑то вещах ты сильно продвинулся, но когда надо принимать решение, ты превращаешься в ребенка. Я не могу решить за тебя, Чарли. Ответ нельзя найти в книжках и у других людей. Ну разве только в том случае, если ты хочешь на всю жизнь остаться ребенком. Ты должен найти ответ в себе… почувствовать, какой шаг правильный. Чарли, ты должен научиться доверять себе.
В первую минуту ее лекция вызвала у меня раздражение, но потом я увидел смысл.
– Вы хотите сказать, что я должен сам решить?
Она кивнула.
– Если на то пошло, я уже решил, – сказал я. – По‑моему, Нимур и Штраус оба неправы!
Она смотрела на меня пристально и даже как‑то взволнованно:
– С тобой что‑то происходит, Чарли. Видел бы ты сейчас свое лицо.
– Вы, черт возьми, правы. Со мной действительно что‑то происходит! Перед моими глазами висел туман, а вы его развеяли в один присест. Это же так просто. Доверять себе. Как это мне раньше не приходило в голову?
– Чарли, ты удивительный.
Я схватил ее за руку:
– Нет, это вы удивительная. Вы заставили меня прозреть.
Она покраснела и отняла руку.
– В тот раз, когда мы были здесь, я сказал, что вы мне нравитесь. А хотел сказать, что я вас люблю.
– Не надо, Чарли. Еще рано.
– Еще рано? – вскипел я. – Вы так сказали в прошлый раз. Почему еще рано?
– Ш‑ш‑ш‑ш. Не спеши, Чарли. Закончи исследования. Посмотри, куда они тебя приведут. Ты слишком быстро меняешься.
– При чем тут это? Оттого что я поумнею, мои чувства к вам не изменятся. Я еще сильнее буду любить вас.
– Но эмоционально ты тоже меняешься. До сих пор я была твоей учительницей, к которой обращаются за помощью и советом. И вдруг стала первой женщиной, которую ты ощутил… как женщину. Вот почему тебе кажется, что ты в меня влюблен. Сходи на свидания с другими женщинами. Не торопись.
– Вы мне говорите, что юноши всегда влюбляются в своих учительниц и что эмоционально я все еще маленький мальчик.
– Ты выворачиваешь мои слова наизнанку. Я не считаю тебя маленьким мальчиком.
– Значит, умственно отсталым.
– Нет.
– Тогда в чем причина?
– Не подталкивай меня, Чарли. Не знаю, как объяснить. Ты уже опережаешь меня интеллектуально. Через несколько месяцев или даже недель ты будешь другим человеком. Когда ты выйдешь на новый уровень IQ, возможно, мы с тобой больше не сможем общаться. А когда ты созреешь эмоционально, вероятно, я стану тебе не нужна. Я тоже должна думать о себе, Чарли. Наберись терпения. Время покажет.
Она говорила разумные вещи, но я думал о своем.
– Вчерашний вечер… – с трудом выдавил я из себя. – Вы себе не представляете, как я ждал нашего свидания. Я сходил с ума: как себя вести, что говорить? Я хотел произвести на вас наилучшее впечатление и боялся ляпнуть что‑нибудь такое, что вас разозлит.
– Ты меня не разозлил. Ты говорил лестные мне вещи.
– Когда же мы снова увидимся?
– Я не вправе тебя в это втягивать.
– Но я уже втянут! – закричал я, потом увидел, что на нас все оборачиваются, и понизил голос, дрожавший от ярости. – Я человек… мужчина… я не могу жить только с книгами, кассетами и электронными лабиринтами. Вы говорите: «Сходи на свидания с другими женщинами». Но я не знаю никаких других женщин! У меня что‑то горит внутри, и все мои мысли о вас. Я смотрю в раскрытую книгу и вижу ваше лицо… не размытое, как лица в моих воспоминаниях, а такое четкое и живое. Я касаюсь страницы, и ваше лицо пропадает, и тогда у меня одно желание – изорвать эту книжку на мелкие клочки и выбросить.
– Чарли, пожалуйста…
– Я хочу снова вас увидеть.
– Завтра в лаборатории.
– Вы знаете, что я не это имею в виду. Не в лаборатории. Не в университете. Вдвоем.
Я видел, она хочет сказать «да». Ее поразил мой напор. Я сам был поражен. Я продолжал давить. При этом у меня перехватывало горло. Ладони вспотели. Чего я больше боялся: что она скажет «нет» или что она скажет «да»? Если бы она мне не ответила, тем самым разорвав напряжение, мне кажется, я бы упал в обморок.
– Хорошо, Чарли. Не в лаборатории и не в университете. Но и не вдвоем. Я считаю, что мы не должны встречаться наедине.
– Где скажете. – Я чуть не задохнулся. – Для меня главное – быть с вами рядом и не думать о тестах… статистике… вопросах и ответах…
Она нахмурилась, но только на миг.
– Хорошо. В Центральном парке проводят бесплатные концерты. На следующей неделе можешь меня туда сводить.
Я проводил ее до дверей. Она чмокнула меня в щеку:
– Спокойной ночи, Чарли. Я рада, что ты мне позвонил. Увидимся в лаборатории.
Дверь закрылась. Я стоял на улице задрав голову, пока в ее квартире горел свет. И вот он погас.
Вопросов нет. Я влюблен.

11 Мая

После долгих размышлений и треволнений я понял, насколько Алиса права. Я должен доверять своей интуиции. В пекарне я стал внимательно следить за Джимпи. Сегодня он пробил три чека по заниженной цене и положил в карман свою долю. Эти покупатели несут такую же ответственность, как и он. Без их тайного соглашения такое не могло бы происходить. Тогда зачем делать из него козла отпущения?
И я пришел к компромиссу. Может, это и не лучшее решение, но оно мое и, как мне кажется, правильное в сложившихся обстоятельствах. Я скажу Джимпи о том, что мне известно, и попрошу его остановиться.
Я застал его одного возле туалета и сделал шаг навстречу, но он повернул в другую сторону.
– Мне надо обсудить с вами кое‑что важное, – сказал я, и он остановился. – У моего приятеля возникла проблема, и мне нужен ваш совет. Он обнаружил, что его сослуживец надувает босса, и не знает, как поступить. Он не желает доносить и ставить этого парня под удар, но, с другой стороны, он не может допустить, чтобы их босса, который хорошо относится к ним обоим, обманывали.
Джимпи смерил меня суровым взглядом:
– И как же твой приятель собирается поступить?
– В том‑то и дело. Никак. Он считает, что если воровство прекратится, то и делать ничего не надо. Он просто обо всем забудет.
– Твой приятель не должен совать свой нос в чужие дела, – сказал Джимпи, переступая со своей косолапой ноги на нормальную. – Он должен закрывать глаза на такие вещи и помнить, с кем он дружит. Одно дело босс, и другое – все, кто работает в одной команде.
– Но мой приятель так не считает.
– Не его ума дело.
– Он считает себя частично ответственным, поскольку он в курсе. Поэтому он решил: если все прекратится, то и не о чем говорить. В противном случае он все расскажет. Мне важно ваше мнение. Как вы думаете, в этих обстоятельствах воровство прекратится?
Он с трудом сдерживал свою ярость. Я видел, что он хочет меня ударить, но пока только сжимает кулак.
– Скажи своему приятелю, что у сослуживца, похоже, нет выбора.
– Вот и хорошо, – сказал я. – Мой приятель будет этому только рад.
Джимпи сделал пару шагов и вдруг остановился:
– Твой приятель… может, он заинтересован в своей доле? Не в этом ли все кроется?
– Нет, он просто хочет, чтобы все это прекратилось.
Джимпи окатил меня волной ненависти:
– Вот что я тебе скажу. Ты еще пожалеешь о том, что сунул свой нос куда не надо. Я всегда стоял за тебя горой. Придется пересмотреть.
И он заковылял прочь.
Может, мне следовало все рассказать Доннеру, и он бы уволил Джимпи. Не знаю. Но что сделано, то сделано. Точка. Интересно, много ли еще таких, как Джимпи, использующих других людей?

15 Мая

Моя учеба идет полным ходом. Университетская библиотека превратилась в мой второй дом. Мне выделили отдельную комнатку, и понятно почему. Я проглатываю печатную страницу за секунду, и любопытные студенты собираются вокруг поглазеть на то, как я листаю книжку за книжкой.
Сейчас меня больше всего интересуют этимология древних языков, последние работы по вариационному исчислению и история индуизма. Удивительно, как вроде бы не связанные между собой вещи соединяются в одно целое. Я вышел на новое плато, и самые разные дисциплины оказываются в общем потоке, словно у них один источник.
Странно, когда я сижу в студенческой столовой и слышу споры об истории, политике и религии, они мне кажутся детской болтовней.
Никакого желания дискутировать на таком элементарном уровне. Людям не нравится, когда им указывают на то, что они не видят проблему во всех ее сложностях. Они даже не догадываются, какая глубина скрывается под водной рябью. На профессорском уровне дела обстоят немногим лучше, и я уже отказался от попыток переубедить своих оппонентов.
В кафетерии для преподавателей Берт познакомил меня с профессором экономики, известным своими исследованиями в области экономических факторов, влияющих на процентные ставки. Я давно хотел поговорить с экономистом об идеях, почерпнутых мной из книг. Например, о моральных аспектах военной блокады как об оружии мирного времени. Я спросил, что он думает о предложении некоторых сенаторов применить тактику «черных списков» и так называемую «систему нависерта» времен Второй мировой войны в отношении малых стран, наших нынешних оппонентов.
Он молча меня выслушал, глядя куда‑то в пространство, словно собираясь с мыслями, а затем откашлялся, покачал головой и сказал извиняющимся тоном, что это выходит за рамки его специализации. Его область – процентные ставки, а военная экономика не входит в сферу его интересов. Он посоветовал мне обратиться к доктору Уэсси, который написал статью о торговых соглашениях в период Второй мировой войны. Возможно, он сумеет мне помочь.
Прежде чем я успел что‑то из себя выдавить, он пожал мне руку со словами, как приятно со мной беседовать, но ему перед лекцией надо подготовить кое‑какие заметки. Только я его и видел.
Та же история случилась, когда я попытался обсудить Чосера с американистом, или спросил ориенталиста про острова Тробриан, или завел разговор о проблемах безработицы в результате автоматизации с социальным психологом, который специализируется на соцопросах о подростковом поведении. Все они ускользали под какими‑то предлогами, только бы не обнаружить узость своих знаний.
Какими жалкими они выглядят сегодня в моих глазах. А ведь еще недавно я считал профессоров интеллектуальными гигантами… какая глупость. Они обыкновенные люди, которые боятся, что мир узнает о них всю правду. Алиса тоже просто человек… женщина, не богиня… и завтра вечером я веду ее на концерт.

17 Мая

Уже почти утро, а я все никак не могу уснуть. Мне надо осознать, что случилось со мной вчера во время концерта.
Вечер начался неплохо. Молл в Центральном парке уже был заполнен, и нам с Алисой пришлось петлять между пар, лежащих на траве. В конце концов поодаль от дорожки мы нашли свободное место под деревом, куда не дотягивались лучи фонаря. Единственным подтверждением присутствия других пар был протестующий женский смех и горящие кончики сигарет.
– Вполне приличное место, – сказала Алиса, – совсем необязательно сидеть над оркестровой ямой.
– Что они сейчас играют? – спросил я.
– «Море» Дебюсси. Тебе нравится?
Я устроился рядышком.
– В этой музыке я не разбираюсь. Мне надо подумать.
– Не надо думать, – шепнула она. – Постарайся почувствовать. Пусть она тебя накроет, как морская волна. Не анализируй.
Она растянулась на траве, повернув лицо в сторону звучащей музыки.
Я не знал, чего она от меня ждет. Это тебе не четкие линии, когда речь идет о решении проблем или о систематическом получении знаний. Я убеждал себя, что потные ладони, стеснение в груди и желание ее обнять – это всего лишь биохимические реакции. Есть даже модель стимулов и реакций, объясняющая мою нервозность и перевозбуждение. Но сейчас все было туманно и неопределенно. Приобнять ее или не надо? Ждет ли она этого от меня? Или рассердится? Я понимал, что веду себя как подросток, и это меня бесило.
– Может, вам устроиться поудобнее? – сказал я. – Положите голову мне на плечо.
Она позволила мне себя обнять, но даже не поглядела в мою сторону. Казалось, она целиком погружена в музыку. Ей это нравится или она просто терпит? Моя рука скользнула к ее талии, и я ощутил легкий трепет ее тела, а при этом она не отрывала взгляда от оркестра. Она притворяется, что вся сконцентрирована на Вивальди, чтобы не реагировать на мои действия. Ей нет дела до происходящего. Пока она смотрит на сцену и ловит каждый звук, она может считать, что я ее приобнял без ее на то согласия. Дескать, ласкай мое тело, пока моя голова занята более возвышенными вещами. Я взял ее за подбородок и резким движением повернул к себе.
– Почему вы на меня не смотрите? Я что, не существую?
– Нет, Чарли, – прошептала она. – Приходится делать вид, что это я не существую.
Я тронул ее за плечо, она напряглась и задрожала, а я привлек ее к себе. А дальше… Я почувствовал звон в ушах… как будто заработала электропила… где‑то там. Потом холод. Руки и ноги стали покалывать, пальцы онемели. И ощущение, что за мной наблюдают.
Внезапная смена ракурса. Я смотрел из‑за дерева, из темноты, как мы лежим в объятиях друг друга.
Я поднял глаза и увидел подростка лет пятнадцати‑шестнадцати.
– Эй! – крикнул я ему.
Он встал… с приспущенными штанами и обнаженными причиндалами.
– Что случилось? – обеспокоенно спросила меня Алиса.
Я вскочил, и подросток скрылся в темноте.
– Вы его видели?
– Нет, я никого не видела, – сказала она, нервно оправляя юбку.
– Он стоял вот здесь. На расстоянии вытянутой руки. И наблюдал за нами.
– Чарли, ты куда?
– Он не мог далеко убежать.
– Чарли, забудь о нем. Это неважно.
Но мне было важно. Я бежал в темноте, распугивая лежащие пары и не понимая, куда он исчез.
Чем больше я о нем думал, тем сильнее испытывал тошнотворное чувство, предшествующее обмороку. Одиночка в огромной пустыне. Но в какой‑то момент я сумел взять себя в руки и вернулся к сидящей на траве Алисе.
– Ну что, нашел?
– Нет, но он был здесь. Я его видел.
Она как‑то странно на меня смотрела:
– С тобой все нормально?
– Сейчас… все пройдет. Дурацкий звон в ушах.
– Пойдем‑ка домой.
Пока мы шли к ее дому, мне все время казалось, что этот парень крадется за нами в ночи. Снова мелькнуло… он наблюдает за тем, как мы лежим в объятьях друг друга.
– Хочешь зайти? Я сделаю нам кофе.
Что‑то мне подсказывало: не надо.
– Не стоит. Мне еще предстоит много работы.
– Чарли, может, я что‑то не то сказала или сделала?
– Нет конечно. Дело в этом соглядатае. Я расстроился.
Она стояла рядом и ждала, что я ее поцелую. Но стоило мне обнять ее за плечи, как все повторилось. Надо срочно уходить, пока я не хлопнулся в обморок.
– Чарли, у тебя болезненный вид.
– Алиса, вы же его видели?
Она помотала головой:
– Было слишком темно. Но я уверена…
– Мне надо идти. Я вам позвоню.
Я убежал, прежде чем она успела меня удержать. Прочь из этого здания, которое вот‑вот рухнет.
Когда я сейчас об этом думаю, мне кажется, что у меня были галлюцинации. Доктор Штраус считает, что эмоционально я все еще в подростковом состоянии, когда близость женщины и мысли о сексе порождают озабоченность, панику и даже галлюцинации. Он полагает, что мое быстрое интеллектуальное развитие ввело меня в заблуждение, что я могу вести нормальную жизнь. Но я должен принять как факт, что мои страхи и блоки, вызванные сексуальными ситуациями, лишний раз доказывают: в эмоциональном плане я еще подросток. Так сказать, сексуально отсталый. Из его слов напрашивается вывод, что я не готов к отношениям с Алисой Кинниан. Пока не готов.

20 Мая

Меня уволили из пекарни. Я понимаю, глупо хвататься за прошлое, но было что‑то в этом месте с белыми каменными стенами, закопченными от выхлопов газов чугунной печи… Это был мой дом.
Что я такого сделал, что меня все возненавидели?
К Доннеру никаких претензий. Он должен думать о своем бизнесе и о других работниках. И все же он был мне ближе, чем родной отец.
Он вызвал меня в офис, убрал деловые бумаги и счета с единственного стула перед столом с откидной крышкой и, воротя от меня лицо, сказал:
– Я давно хотел с тобой поговорить. Сейчас самое время.
Сейчас это выглядит глупо, но когда я сидел и внимательно смотрел на него, тучного коротышку с неровными светло‑коричневыми усами, комично нависающими над верхней губой, было ощущение, что на стуле сидят два Чарли, старый и новый, и оба в страхе ждут продолжения.
– Чарли, твой дядя Герман был моим хорошим другом. Я дал ему обещание, что ты будешь работать у меня, ни в чем не нуждаясь, что тебе будет где приклонить голову и тебя больше не заберут в этот дом…
– Мой дом – пекарня…
– Я относился к тебе как к родному сыну, который трудится во благо своей страны. А когда Герман умер… сколько тебе было… семнадцать?.. а вел себя как шестилетний мальчик… я дал себе клятву: Артур Доннер, пока у тебя есть пекарня и этот бизнес, ты будешь заботиться о Чарли… у него будет работа, и постель, и кусок хлеба. Когда тебя поместили в приют Уоррена, я им сказал, что ты будешь работать у меня и я о тебе позабочусь. Ты не провел даже одной ночи в этом приюте. Я снял тебе комнату и взял тебя под свое крыло. Я выполнил свое обещание?
Я кивнул, но по тому, как он сворачивал и разворачивал счета, я понимал, что есть нерешенная проблема, как ни неприятно мне было это осознавать.
– Я делал все, что от меня зависело. Я много трудился…
– Чарли, я знаю и не ставлю это под сомнение. Но что‑то с тобой произошло, и мне это непонятно. Не только мне. Об этом говорят все. За последние недели ко мне в офис кто только не приходил. И все недовольны. Чарли, мне придется тебя рассчитать.
Я попытался вставить слово, но он меня остановил жестом:
– Вчера ко мне приходила целая делегация. Чарли, я должен сохранить свой бизнес.
Он разглядывал свои руки и переворачивал бумагу снова и снова, как будто пытался в ней найти то, чего в ней не было.
– Прости, Чарли.
– Но куда же я пойду?
Впервые с момента, как мы вошли в его закуток под названием «офис», он посмотрел мне в глаза.
– Ты не хуже меня понимаешь, что здесь тебе больше делать нечего.
– Мистер Доннер, но я нигде, кроме пекарни, не работал.
– Посмотрим правде в глаза. Ты уже не тот Чарли, каким сюда пришел семнадцать лет назад… даже не тот, каким ты был четыре месяца назад. Ты избегал разговоров на эту тему. Что ж, твоя личная жизнь. Может, случилось чудо, кто знает? Но ты превратился в очень сметливого молодого человека. А работа с тестосмесителем и доставка заказов – это явно не для тебя.
Он был, конечно, прав, но мой внутренний голос решил вмешаться:
– Не увольняйте меня, мистер Доннер. Дайте мне еще шанс. Сами же сказали: вы пообещали дяде Герману, что я буду работать на этом месте сколько надо. Так вот, мне это надо, мистер Доннер.
– Нет, Чарли. Будь все как раньше, я бы наплевал на эти делегации и их петиции. Я бы стоял за тебя горой, один против всех. Но сейчас они боятся тебя до смерти, и я должен думать о своей семье.
– А вдруг они передумают? Можно я попробую их переубедить? – Он не ожидал от меня подобного сопротивления. Остановись! Но я потерял контроль над собой. – Я смогу их урезонить.
– Ну хорошо. – Он вздохнул, вняв моим мольбам. – Попробуй. Но ничем хорошим это для тебя не кончится.
Когда я вышел из офиса, мимо прошли Фрэнк Рейли и Джо Карп, и я понял, насколько он был прав. Один мой вид вызывал у них отторжение. Они чувствовали себя не в своей тарелке.
Фрэнк взял в руки поднос с булочками, когда я его окликнул.
– Послушай, Чарли, я занят. Давай позже…
– Нет, – потребовал я. – Сейчас. Вы оба держитесь от меня подальше в последнее время. Почему?
Языкастый Фрэнк, токарь и главный оранжировщик, смерил меня взглядом и поставил поднос на стол.
– Почему? Я скажу тебе почему. Потому что ты ни с того ни с сего стал большой шишкой, всезнайкой, умником! Теперь ты у нас яйцеголовый. Книжка под мышкой, всезнайка. Так вот что я тебе скажу. Считаешь себя лучше всех? Вот и дуй отсюда.
– Но что я вам сделал?
– Что он сделал? Ты слышал, Джо? Я тебе скажу, мистер Гордон, что ты сделал. Ты нас задолбал своими идеями и предложениями. Делаешь из нас тут болванов. А по мне, так ты все такой же недоумок. Может, я и не понимаю твоих заумных словечек и не читал этих книжек, но я такой же, как и ты… и даже получше тебя.
– Вот‑вот, – кивнул Джо, обращаясь к Джимпи, который подошел сзади.
– Я не прошу вас быть моими друзьями, – говорю, – или со мной общаться. Просто дайте мне возможность сохранить это место. Мистер Доннер сказал, что все зависит от вас.
Джимпи вызверился на меня и презрительно замотал головой:
– Ну ты и нахалюга. Проваливай! – Он развернулся и, тяжело припадая на одну ногу, заковылял прочь.
С остальными все повторилось. Другие испытывали ко мне те же чувства. Все было отлично, пока они могли надо мной потешаться и казаться умнее за мой счет. Зато теперь они ощущали себя недоумками похлеще меня. Мой невероятный прогресс сделал их лилипутами и подчеркнул их несостоятельность. Я предал их, и за это они меня возненавидели.
Фанни Берден единственная не считала, что меня надо уволить. И, несмотря на их давление и угрозы, только она не подписала петицию.
– Это не значит, Чарли, – сказала она мне, – будто я не считаю, что с тобой че‑то такое произошло. Еще как! Раньше ты был хороший, надежный парень… простой, не шибко умный, но честный. Не знаю, как ты так вдруг поумнел. Это неправильно… все так говорят.
– Но что плохого в том, что человек хочет стать умнее и понять свое место в мире?
– Почитай Библию, Чарли, и ты поймешь, что человек не должен знать больше, чем ему отпущено Богом. Запретный плод – слыхал? Если ты совершил что‑то не то… снюхался с дьяволом… может, еще не поздно, Чарли, все исправить. Вернуться назад и стать таким, каким ты был прежде.
– Фанни, нельзя вернуться назад. Я не сделал ничего дурного. Я похож на человека, который родился слепым, а потом ему дали шанс увидеть свет. В чем тут грех? Скоро в мире будут миллионы таких, как я. Науке это по силам, Фанни.
Она уставилась на новобрачных на свадебном торте, украшением которого она занималась, и, едва шевеля губами, прошептала:
– Это был грех, когда Адам и Ева сорвали яблоко с древа познания. Грех, когда они увидели себя нагими и познали плотское желание. Их изгнали из рая, и врата за ними закрылись. Если бы они это не совершили, мы бы не старели, не болели и не умирали.
Больше мне нечего было сказать ни ей, ни остальным. Они избегали встречаться со мной взглядом. Я до сих пор ощущаю эту враждебность. Раньше они надо мной смеялись, презирая меня за мое невежество и тупость; теперь они ненавидели меня за мой ум и познания. Почему? Чего они от меня хотят, ради всего святого?
Этот высокий IQ вбил клин между нами. И те, кто еще вчера меня любил, сегодня вышвырнули меня на улицу. Я стал одиноким как никогда. Интересно, что случится, если Элджернона посадят в большую клетку с другими мышами. Они всем скопом на него набросятся?

25 Мая

Так вот как человек начинает себя презирать – знает, что поступает неправильно, но не в силах остановиться. Сам того не желая, я оказался перед дверью Алисы. Она удивилась, но впустила меня.
– Ты весь промок. Вода течет по лицу.
– Дождик. Цветам в радость.
– Да заходи же. Я принесу тебе полотенце. Еще заболеешь пневмонией.
– Вы единственная, с кем я могу поговорить. Позвольте мне остаться.
– У меня на плите свежий кофе. Просушись, а потом поговорим.
Я осмотрелся, пока она на кухне. Я впервые оказался у нее в квартире и испытывал удовольствие, но что‑то здесь меня напрягало.
Все аккуратно. На подоконнике выстроились в линию фарфоровые фигурки, смотрящие все в одну сторону. Декоративные подушки не брошены на диван как попало, а правильно разложены на пластиковых подстилках – для сохранения обивки. На журнальных столиках стопочкой сложены журналы так, чтобы были видны названия. На одном: «Репортер», «Сатердей ревью», «Нью‑Йоркер; на другом: «Мадмуазель», «Красивый дом», «Ридерс дайджест».
Напротив дивана на стене в орнаментальной рамке висела репродукция картины Пикассо «Мать с ребенком», а над самим диваном – картина, изображающая блестящего придворного эпохи Ренессанса, в маске, с мечом в руке, взявшего под защиту испуганную розовощекую девицу. Все это вместе плохо сочеталось. Казалось, Алиса не может решить, кто она такая и в каком мире хочет жить.
– Ты несколько дней не был в лаборатории, – донесся ее голос из кухни. – Профессор Нимур обеспокоен.
– Я взял паузу, – говорю. – А что касается пекарни… я знаю, мне нечего стыдиться, но в этом что‑то есть – не видеть каждый день все ту же печь, одни и те же лица. Перебор. Последние ночи мне снятся кошмары, как я тону.
Она поставила в центре стола поднос, а на нем – сложенные треугольничком салфетки и разложенные в кружок пирожные.
– Чарли, не надо относиться к этому так серьезно. Ты тут ни при чем.
– От того, что я себе это говорю, легче не становится. Эти люди на протяжении многих лет были моей семьей. Меня как будто вышвырнули из родного дома.
– Вот‑вот, – сказала она. – Это символическое повторение картины твоего детства. Родители тебя чурались… потом отослали в приют…
– О господи! Не стоит наклеивать красивые ярлыки. Важно то, что до эксперимента у меня были друзья, люди, которые обо мне заботились. А теперь…
– Сейчас у тебя тоже есть друзья.
– Не то же самое.
– Страх – это нормальная реакция.
– Тут все сложнее. Раньше я тоже его испытывал. Страх быть наказанным за то, что не уступил Норме. Страх пройти по улице, где меня дразнила и пихала банда подростков. Страх перед учительницей миссис Либби, которая связывала мне руки, чтобы я не возил по парте разные предметы. Но это были реальные страхи, у меня были основания бояться. А этот… что меня вышвырнули из пекарни… невнятный, непонятный.
– Соберись.
– Эту панику надо лично испытать.
– Но ситуация ожидаемая, Чарли. Ты, новообращенный пловец, должен прыгнуть с плота в воду и боишься потерять твердую почву под ногами. Многие годы ты был под прикрытием, мистер Доннер к тебе хорошо относился. Вот почему увольнение из пекарни стало для тебя таким сильным шоком.
– Умом я понимаю, но толку‑то. Я не могу день и ночь торчать в своей комнатушке. Я брожу по улицам, не зная зачем… не понимаю, где я… пока не оказываюсь перед пекарней. Вчера ночью я прошел от Вашингтон‑сквер до Центрального парка и там проспал до утра. Что я пытаюсь найти?
Чем больше я говорил, тем сильнее она расстраивалась.
– Чем я могу тебе помочь, Чарли?
– Не знаю. Я как зверек, которого выпустили из уютной и безопасной клетки.
Она села рядом со мной на кушетку.
– Эти ребята в лаборатории дали тебе слишком сильный толчок. Ты запутался. Ты хочешь скорее повзрослеть, но в тебе до сих пор сидит подросток. Одинокий и запуганный.
Она положила мою голову себе на плечо и стала гладить меня по волосам, и тут до меня дошло, что я нужен ей в том самом смысле, в каком она нужна мне.
– Чарли, – зашептала она чуть погодя. – Все, что ты хочешь… не надо меня бояться…
Я хотел ей сказать, что опасаюсь приступа паники.
Однажды во время доставки продуктов на дом Чарли чуть не хлопнулся в обморок, когда женщина средних лет, только что принявшая ванну, забавы ради распахнула перед ним халат и предстала совершенно голой. Приходилось ли ему раньше видеть женщину без одежды? Готов ли он заняться любовью? Его испуг и странные завывания, видимо, испугали ее, потому что она быстро запахнула халат и всучила ему четвертак, чтобы он обо всем этом забыл. Оказывается, она просто устроила ему проверку, хороший ли он мальчик.
Он ей объяснил, что старается быть хорошим и не смотреть на женщин… мама его не раз наказывала за позорные пятна спереди на брюках…
Сейчас он видел четкую картину, как мать на него орет, взмахивая кожаным ремнем, а отец пытается ее осадить:
– Роза, хватит! Ты его убьешь! Оставь его в покое!
Мать рвется вперед, ремень со свистом пролетает у него над плечом, а сам он перекатывается на полу, дабы избежать побоев.
– Ты только посмотри на него! – визжит Роза. – Читать и писать он не умеет, зато уже научился поглядывать на девушек с грязными мыслями. Я выбью из него эту дурь!
– Если у него эрекция, то нечему удивляться. Это нормально. Он ничего такого не сделал.
– Нечего носиться с такими фантазиями. Уставился на подругу своей сестры и размечтался! Я его проучу, навек запомнит. Ты слышишь меня? Если ты только тронешь ее пальцем, я посажу тебя в клетку на всю жизнь! Как дикого зверя. Ты меня понял?
До сих пор слышу ее голос. Но может, меня отпустило? Быть может, страх и тошнота уже не море, где я могу утонуть, а мелкий бассейн, в котором отражаются рядом прошлое и настоящее? Стал ли я свободным?
Если бы время указало мне точку, когда я смогу дотянуться до Алисы… ни о чем не думая, расслабившись… возможно, меня бы не охватила паника. Если бы все стереть в памяти…
– Ты… сделай все сама, – только и сумел выдавить я из себя.
Я не успел опомниться, как она уже целовала меня и прижимала к себе как никто и никогда. Но прежде чем случилась полная близость, все повторилось: звон в ушах, холодок, тошнота. Я отвернулся.
Она пыталась меня успокоить, говорила, что все неважно, мне не в чем себя винить. Но от стыда и невозможности себя контролировать я разрыдался. Я так и уснул, плача в ее объятьях, и мне приснились блестящий придворный и розовощекая девица. Но в моем сне меч держала она.

Отчет о проделанной работе № 12
5 Июня

Нимур недоволен тем, что я вот уже почти две недели не представляю отчеты (и небезосновательно, так как Фонд Уэлберга стал платить мне зарплату из своего гранта и, таким образом, мне не надо искать новую работу). До открытия Международной психологической конференции в Чикаго осталась всего неделя. Нимур хочет представить свой предварительный отчет в как можно более полном виде, а мы с Элджерноном в его презентации главные экспонаты.
Наши отношения становятся все более напряженными. Мне не нравится, что Нимур постоянно ссылается на меня как на лабораторную особь. Это укрепляет во мне ощущение, что до эксперимента я, в сущности, не был человеческим существом.
Я пожаловался Штраусу, что слишком занят чтением, размышлениями и копанием в себе в попытках понять, кто я и что я, а эти отчеты отнимают столько времени, что я начинаю выходить из себя, не успевая записывать все идеи. Он посоветовал мне научиться печатать на пишущей машинке, и вот теперь, когда я могу печатать со скоростью семьдесят пять слов в минуту, процесс значительно ускорился.
Штраус еще раз поднял эту тему в контексте, что мне следует говорить и писать проще и понятнее, чтобы меня было легче понимать. Он мне напомнил: язык порой, вместо того чтобы соединять, становится барьером. Забавно, что я вдруг очутился по другую сторону интеллектуального барьера.
С Алисой мы периодически встречаемся, но не обсуждаем случившееся. Наши отношения остаются платоническими. Три ночи подряд после вылета из пекарни меня преследовали кошмары. Трудно поверить, но с тех пор прошло две недели.
Пустынные улицы. Меня преследуют призрачные фигуры. Я подбегаю к пекарне, но дверь заперта, а тем, кто внутри, не до меня. Новобрачные на свадебном торте показывают на меня пальцами в окно и смеются… воздух пропитывается смехом так, что мне трудно дышать… два купидона помахивают в мою сторону огненными стрелами. Я кричу. Я колочу в дверь, но не слышно ни звука. Я вижу Чарли, смотрящего на меня изнутри. Что это, отражение в окне? Загадочные существа оттаскивают меня за ноги от пекарни в темную аллею, и когда они начинают опутывать меня всего, я просыпаюсь.
Иногда окно в пекарню открывается в прошлое, и я вижу других людей и другие события.
Поразительно, как быстро развивается моя память. Я пока не могу ее контролировать, но зачастую, когда я погружен в чтение или в решение проблемы, меня вдруг охватывает чувство предельной ясности.
Я догадываюсь, что это своего рода предупреждающий сигнал моего подсознания, и вот, не дожидаясь, когда ко мне придет очередное воспоминание, я закрываю глаза и сам к нему тянусь. Со временем я смогу поставить этот процесс целиком под контроль и буду не только исследовать прошлое во всей полноте, но также и неиспользованные участки мозга.
Вот я думаю об этом, и приходит ощущение острой тишины. Я протягиваю руку и касаюсь закрытого окна пекарни… холодное стекло вибрирует и постепенно делается теплым… горячим… оно обжигает пальцы. Я вижу в окне свое отражение… но вот окно освещается, превращается в зеркало, и я уже вижу подростка Чарли Гордона… ему лет четырнадцать или пятнадцать… он разглядывает меня в окно из своего дома, и как же странно понимать, насколько он был другим…
Он ждет сестру из школы, и когда она поворачивает из‑за угла на Маркс‑стрит, он выкрикивает ее имя и выбегает на крыльцо.
Норма размахивает листком:
– Я получила пятерку по истории! Ответила на все вопросы теста. Миссис Баффин сказала, что это лучшая работа в классе.
Норма красивая девочка. Светло‑каштановые волосы аккуратно заплетены в косички и завернуты на голове в виде короны. Увидев старшего брата, она насупливается и, взбежав по ступенькам, проскальзывает мимо него в дом.
Улыбаясь, он идет следом.
Родители на кухне. Чарли распирает гордость за сестренку, и он выпаливает, опережая ее:
– Она получила пятерку! Она получила пятерку!
– Нет! – кричит Норма. – Молчи! Это моя оценка, и я сама им все расскажу!
– Постой, миледи. – Матт кладет газету и обращается к ней строго: – Ты не должна так разговаривать с братом.
– Он не должен был это говорить!
– Неважно. – Отец направляет на нее указующий перст. – Он не имел в виду ничего против тебя, а ты на него накричала.
Норма обращается к матери за поддержкой:
– Я получила пятерку, лучшую отметку в классе. Теперь ты мне купишь собаку? Ты обещала. Если я получу высокую отметку за тест. Я хочу коричневого песика с белыми пятнышками. Я назову его Наполеон. В тесте был вопрос о нем, и я дала лучший ответ. Наполеон проиграл битву при Ватерлоо.
Роза кивает:
– А сейчас иди поиграй на крыльце с Чарли. Он больше часа ждал там твоего возвращения из школы.
– Я не хочу с ним играть.
– Иди на крыльцо, – вступил Матт.
Норма переводит взгляд с отца на Чарли.
– Мама сказала, что если я не хочу с ним играть, то и не надо.
– Вот что, миледи. – Матт встал со стула и подошел к дочке. – Ну‑ка извинись перед старшим братом.
– Я не обязана извиняться, – выкрикнула она и спряталась за мамин стул. – Он еще младенец. Он не умеет играть в «Монополию» и в шашки и вообще… Он все путает. Не буду я больше с ним играть.
– Тогда иди в свою комнату!
– Мама, так ты купишь мне собаку?
Матт ударяет кулаком по столу:
– В этом доме не будет никакой собаки, пока ты так себя ведешь, миледи.
– Я обещала ей собаку, если она принесет из школы хорошие отметки…
– Коричневый песик с белыми пятнышками, – еще раз уточнила Норма.
Матт обращается к жене, показывая пальцем на стоящего у стены Чарли:
– Ты говорила ему: никакой собаки, у нас в доме мало места и о ней некому заботиться, забыла? Ты отказываешься от своих слов?
– Я буду заботиться о собаке, – встряла Норма. – Я буду ее кормить, и купать, и гулять с ней…
Вдруг заговорил Чарли, игравший с большой красной пуговицей на нитке:
– Я буду ей помогать с собакой. Кормить, и расчесывать, и отгонять от нее других собак, чтобы они ее не покусали.
Но, опережая реакцию родителей, Норма выкрикнула:
– Нет! Это будет только моя собака!
Матт покивал:
– Теперь ты видишь?
Роза садится рядом с дочкой и гладит ее по косичкам.
– Но мы должны делиться всем, дорогая. Чарли будет тебе помогать.
– Нет! Только моя! Это я, а не он получил лучшую отметку по истории! Он получает только плохие отметки. С какой стати он будет мне помогать? Чтобы собака полюбила его больше, чем меня? Нет! Тогда я не хочу никакой собаки.
– Решено. – Матт снова берет газету и усаживается на стул. – Никакой собаки.
Вдруг Норма вскакивает с кушетки, хватает листок с тестом, которым еще несколько минут назад так гордилась, и, порвав его на мелкие клочки, швыряет их в лицо ошарашенному брату:
– Ненавижу тебя! Ненавижу!
– Норма, прекрати сейчас же! – Роза хватает ее, но дочь вырывается.
– И школу я ненавижу! Я не буду учиться и стану такой же дурочкой, как он. Все забуду! – Она выбегает из кухни с криками: – Уже забываю… забываю… забываю… Ничего не помню!
Не на шутку перепугавшись, мать бежит за ней. Отец уставился в газету, лежащую на коленях. Чарли весь съежился на стуле и тихо всхлипывает. Что плохого он сделал? Брюки намокли, по ноге течет струйка. Его ждет пощечина, когда мама вернется.
Картинка растаяла. После того дня Норма играла исключительно с подругами или одна у себя в комнате. Дверь она всегда запирала, и без ее разрешения я не мог туда войти.
Помнится, однажды я услышал, как она говорит своим подружкам: «Он не мой брат! Мы взяли его с улицы, потому что пожалели. Мне это мама сказала, и теперь я могу говорить это всем».
Жаль, что это воспоминание не фотография, которую я мог бы порвать и швырнуть клочки ей в лицо. И жаль, нет возможности сказать ей, что я вовсе не хотел лишить ее собаки. Если бы она ее получила, я бы никогда не стал ее кормить, и расчесывать, и играть с ней. Я бы не делал ничего такого, чтобы она меня полюбила больше, чем Норму. Я просто хотел, чтобы сестренка со мной играла как раньше. Я никогда не хотел причинить ей боль.

6 Июня

Сегодня мы с Алисой впервые по‑настоящему поссорились. Моя вина. Я захотел ее увидеть. Часто после тревожного воспоминания или ночного кошмара мне надо просто побыть рядом с ней, чтобы восстановиться. Но пойти к ней в приют для умственно отсталых было ошибкой.
Я там не был ни разу после операции, и сама мысль увидеть друзей возбуждала. Приют находится на Двадцать третьей стрит, восточнее Пятой авеню, в старом школьном здании, которое университетская клиника Бикман использовала как центр экспериментального образования последние пять лет. Специальные классы для людей с ограниченными возможностями. Над входом висит блестящая медная табличка, обрамленная старыми шипами: «Филиал Бикмана».
Занятия заканчивались в восемь вечера, но мне захотелось увидеть класс, где я с трудом учился читать и писать и считать мелочь, именно сейчас, пока идет урок.
Я заглянул в окно, стараясь быть незамеченным. Алиса стояла у доски, а рядом на стуле сидела незнакомая мне женщина с тонкими чертами лица. Она сидела открыв рот, с озадаченным лицом. Интересно, подумал я, что же такое говорит ей Алиса.
Рядом с доской сидел в инвалидном кресле Майк Дорни. А в первом ряду, на своем привычном месте, – Лестер Брон, самый умный, по словам Алисы, ученик в классе. Все, над чем я ломал голову, давалось ему с легкостью, поэтому в школу он приходил когда ему заблагорассудится, а зарабатывал деньги тем, что натирал полы воском. Изъяви он такое желание – то есть если бы для него это было так же важно, как для меня, – его бы точно использовали для лабораторного эксперимента. В аудитории появилось много новых лиц.
Наконец я набрался духу и вошел в класс.
– Смотрите, Чарли! – воскликнул Майк, разворачиваясь в инвалидном кресле.
Я ему помахал.
Бернис, миловидная блондинка с пустыми глазами, тупо улыбнулась:
– Где ты пропадал, Чарли? Хороший костюмчик.
Те, кто вспомнил меня, помахали ручкой, и я помахал им в ответ. Только сейчас я заметил недовольное лицо Алисы.
– Почти восемь, – сказала она. – Так, всё убираем.
Каждый ученик имел свое задание: убрать мелки, ластики, бумагу, книги, карандаши, листки для заметок, краску и демонстрационные материалы. Каждый знал свои обязанности и с гордостью их выполнял. Все занялись делом, кроме Бернис, не сводившей с меня глаз.
– А че это Чарли пропускает школу? Ты вернешься, Чарли?
Все на меня уставились. Я ждал, что за меня ответит Алиса. Повисло молчание. Какие необидные слова я мог им сказать?
– Это просто визит.
Франсин, доставлявшая Алисе много хлопот, захихикала. К восемнадцати годам она родила трех детишек, после чего родители удалили ей матку. Хотя она не была такой миловидной, как Бернис, было в ней что‑то такое, что привлекало мужчин, и они дарили ей всякие безделушки или приглашали в кино. Она жила в общежитии для постоянных работников при этом центре и по вечерам приходила на занятия. Дважды по пути в школу ее на улице перехватывали мужчины, и теперь она могла ходить только с сопровождением.
– Он говорит как большая шишка. – Она хихикнула.
– Ну все, – резко сказала Алиса. – Все свободны. Жду вас завтра в шесть.
Когда класс опустел, по тому, как Алиса швыряла в подсобку свои вещи, я понял, что она на меня злится. Я извинился:
– Собирался подождать тебя внизу, но потом захотелось увидеть классную комнату. Мою альма‑матер. Сначала я вообще просто заглянул в окно. И вдруг – на2 тебе, оказался здесь. Что тебя так злит?
– Ничего. Ничего меня не злит.
– Да ладно. Твой гнев несоизмерим с тем, что произошло. Что‑то тебя беспокоит.
Она хлопнула книжкой об стол:
– Ладно. Ты хочешь знать? Ты изменился. Ты стал другим. И я сейчас не об IQ. Я о твоем отношении к людям. Не человеческом, как раньше…
– Да ладно тебе. Не стоит…
– Не перебивай меня! – От дохнувшей на меня ярости я даже отшатнулся. – Раньше в тебе была… как сказать… теплота, открытость, доброта, вызывавшая у других ответные чувства. А сейчас, при всем твоем уме, появились барьеры…
Тут уже я сорвался:
– А чего ты ждала? Что я останусь послушным щенком, который помахивает хвостиком и лижет ботинок того, кто его пнул? Да, теперь я иначе о себе думаю. Я не стану терпеть всякое дерьмо, коим меня кормили всю жизнь.
– Тебя никто не унижал.
– Что ты об этом знаешь? Даже самые лучшие вели себя со мной высокомерно и покровительственно. Использовали меня, чтобы испытывать свое превосходство и скрывать собственные ограничения. Любой почувствует себя умным рядом с круглым идиотом.
Я это произнес и сразу понял, что сейчас она это вывернет наизнанку.
– Если я правильно поняла, меня ты тоже записал в эту категорию.
– Не говори глупости. Ты отлично знаешь, как я…
– В каком‑то смысле ты прав. Рядом с тобой я чувствую себя глуповатой. После наших встреч я возвращаюсь домой с горьким ощущением, что у меня замедленное мышление и я плохо соображаю. Я вспоминаю мною сказанное, и мне в голову приходят остроумные реплики, которые я могла бы употребить, когда мы были вместе, но нет, не употребила, и хочется дать самой себе подзатыльник.
– Такое бывает со всеми.
– Я ловлю себя на том, что хочу произвести на тебя впечатление, чего раньше не бывало. Но ты подрываешь мою уверенность в себе. Что бы я сейчас ни делала, я подвергаю сомнению свои мотивы.
Я попытался сменить тему, но не тут‑то было. В конце концов я сказал:
– Послушай, я не для того сюда пришел, чтобы с тобой спорить. Можно я провожу тебя до дома? Мне надо поговорить.
– Мне тоже. Но с тобой не получается. Все, что я могу, – это слушать, кивать головой и делать вид, будто я понимаю про культурные варианты и необулевскую математику и постсимволическую логику, с каждой минутой я чувствую себя все глупее, а когда ты уходишь, я гляжу на себя в зеркало и кричу: «Это неправда, что я тупею с каждым днем! Что я выживаю из ума! Что я становлюсь маразматичкой! Это Чарли летит вперед со страшной скоростью, и кажется, будто я безнадежно отстала». А в следующий раз, Чарли, когда ты начинаешь мне что‑то рассказывать, через две минуты ты теряешь терпение и смотришь на меня как на дурочку. Или ты мне что‑то объясняешь, а я не могу это запомнить, и ты делаешь вывод, что мне это неинтересно. Ты себе даже не представляешь, как я потом мучаюсь. Я одолела кучу заумных книг, я отсидела несколько лекций в университете, но стоит мне только открыть рот – и я вижу, как ты теряешь терпение, словно это детский лепет. Я искренне хотела, чтобы ты стал умным. Я пыталась тебе помочь, разделить с тобой все трудности… а теперь ты вычеркнул меня из своей жизни.
Я слушал ее, и меня накрывало этакой глыбой. Я был так погружен в себя и в то, что со мной происходит, что мне было как‑то не до ее переживаний.
Когда мы вышли из школы, она тихо всхлипывала, а я словно язык проглотил. В автобусе я думал о том, как все перевернулось с ног на голову. Я вызывал у нее ужас. Лед между нами растаял, и пока интеллектуальное течение уносило меня все дальше в открытое море, пропасть между становилась все больше и больше.
Она отказывалась истязать себя за то, что проводила время со мной, и правильно делала. У нас не осталось ничего общего. Простые разговоры зашли в тупик. И все, что нам осталось, – это неловкое молчание и неудовлетворенное желание в темной комнате.
– У тебя такой серьезный вид,  – сказала она, немного придя в себя.
– Я думаю о нас.
– Не воспринимай это слишком всерьез. Я не хотела тебя расстроить. Ты проходишь через большое испытание. – Она натянуто улыбнулась.
– Но ты меня расстроила. И я не знаю, что с этим делать.
Когда мы шли от автобусной остановки к ее дому, она меня огорошила:
– Я не поеду с тобой на конференцию. Утром я сказала об этом по телефону профессору Нимуру. У тебя там будет всего предостаточно. Интересные люди… ты в центре внимания. Не хочу в это встревать.
– Алиса…
– И что бы ты сейчас ни говорил, это не изменит моего состояния. Буду и дальше держаться за свое расщепленное эго, спасибо тебе.
– По‑моему, ты все преувеличиваешь. Я уверен, если ты…
– Да? Тебе и это известно?  – Она воззрилась на меня, стоя на ступеньках крыльца.  – Каким же ты стал непереносимым. Откуда тебе знать, чтó я испытываю? Не надо лезть в чужие головы. Да ты понятия не имеешь, что я чувствую, и как, и почему.
Она переступила через порог и обернулась, голос ее дрожал:
– Я буду здесь, когда ты вернешься. А сейчас я не в духе, вот и все. У нас есть шанс обдумать ситуацию, пока мы находимся друг от друга на расстоянии.
Впервые за последние недели она не пригласила меня к себе. Я смотрел на закрытую дверь, и во мне поднималась волна негодования. Хотелось устроить сцену, забарабанить в дверь, снести ее с петель. Моя ярость готова была поглотить все это здание.
Но я пошел прочь, и кипение сменилось охлаждением, а затем и облегчением. Я словно летел по улицам, ловя на себе прохладный ветерок летнего вечера. Наконец‑то свободен.
Сейчас я понимаю, что мои чувства к Алисе сносило назад по мере того, как мои знания все сильнее влекли меня вперед – от преклонения к любви, от любви к увлеченности, от увлеченности к благодарности и своей ответственности. Эти путаные чувства меня оттягивали, и хватался я за нее исключительно из страха остаться наособицу и плыть дальше в одиночестве.
Но с ощущением свободы пришла печаль. Я хотел ее любить. Хотел преодолеть свои эмоциональные и сексуальные комплексы, жениться, иметь детей, обустроиться.
Теперь это невозможно. Со своим нынешним IQ 185 я так же далек от Алисы, как был когда‑то с IQ 70. И мы оба это знаем.

8 Июня

Что заставляет меня рыскать по городу в одиночестве? Это не расслабляющая прогулка в летний вечер, а напряженный забег – куда? Иногда сую нос в подъезд или заглядываю в чужую квартиру через неплотно прикрытые ставни в надежде с кем‑нибудь поговорить, но страх знакомства пересиливает. Вверх по одной улице, вниз по другой, в бесконечном лабиринте, в неоновой клетке большого города. В поисках – чего?
В Центральном парке я встретил женщину. Она сидела на скамейке перед озером в пальто, несмотря на жару. Она улыбнулась и жестом пригласила меня сесть рядом. Мы смотрели на яркий горизонт, на небо, похожее на медовые соты на черном фоне, и так хотелось вобрать это в себя.
Да, я живу в Нью‑Йорке. Нет, я никогда не был в Ньюпорт‑Ньюс, в штате Виргиния. Она оттуда, и там она вышла замуж за моряка, который сейчас в плавании и которого она не видела два с половиной года.
Она сминала в руках носовой платок и время от времени стирала со лба бусинки пота. Даже в слабых отблесках воды я мог разглядеть, что с макияжем она явно переборщила, но при этом она казалась привлекательной, с прямыми темными волосами до плеч – вот только лицо припухшее, как будто она минуту назад проснулась. Ей хотелось поговорить о себе, а я был готов ее выслушать.
Отец дал ей хороший дом, образование, все, что богатый кораблестроитель может дать единственной дочери, – все, кроме прощения. Она сбежала с моряком, и этого он ей не простил.
Она взяла меня за руку, а голову положила мне на плечо.
– Первая брачная ночь, – шептала она. – Я дрожащая девственница. А он совсем спятил. Шлепал меня, колотил. А потом мной овладел, без предварительных ласк. Больше между нами ничего не было. Я не позволяла ему к себе прикасаться.
По тому, как у меня дрожала рука, она, видимо, догадалась, что мне жутковато. Слишком много насилия и интимных подробностей. Но она еще крепче сжала мою руку – мол, дай мне закончить, только потом отпущу. Для нее это было важно, и я сидел тихо, как человек, кормящий птичку с ладони.
– Это я не к тому, что мне не нравятся мужчины, – заверила она меня с широко распахнутыми глазами. – У меня было много других мужчин. Чаще всего они бывают нежными и обходительными. Занимаются любовью неторопливо, с предварительными ласками и поцелуями. – Глядя мне в глаза, она со значением провела открытой ладонью по моей туда‑сюда.
Я слышал, читал и мечтал о таком. Я не знал ее имени, и мое она не спрашивала. Она желала одного: чтобы я отвел ее в такое место, где мы будем одни. Интересно, что на это сказала бы Алиса, подумал я.
Я неумело ее погладил, а поцеловал уж совсем осторожно, и она удивленно на меня посмотрела:
– Что‑то не так? О чем ты думаешь?
– О вас.
– У тебя есть место, куда мы можем пойти?
Каждый шажок был для меня проверкой. В какой момент земля уйдет из‑под ног и я пойду вразнос? Что‑то подталкивало меня вперед – авось получится.
– Если что, отель «Мэншн» на Пятьдесят третьей стрит совсем не дорогой. Даже не нужен никакой багаж, если заплатить вперед.
– У меня есть комната…
Она поглядела на меня с уважением:
– Что ж, тем лучше.
Пока все нормально. Даже любопытно. Как далеко я продвинусь, прежде чем меня охватит паника? Когда мы окажемся одни в комнате? Когда она разденется и я увижу ее тело? Когда мы ляжем в постель?
Сейчас мне было важно понять, могу ли я быть как другие мужчины, способен ли я разделить жизнь с женщиной. Только интеллекта и знаний недостаточно. Важно еще и это. Ощущение освобождения и расслабленности соединилось с чувством, что все возможно. Когда я снова ее поцеловал, я испытал возбуждение, и это придало мне уверенности, что я могу быть нормальным. Эта женщина отличалась от Алисы. Она была из опытных.
Но в какой‑то момент в ее голосе зазвучали нотки сомнения:
– Прежде чем мы пойдем… Один нюанс…
Она встала и, освещенная фонарем, распахнула передо мной пальто, и тут я увидел очертания ее фигуры, каких не мог себе представить, когда мы сидели рядом на скамейке в темноте.
– Всего пятый месяц, – сказала она. – Какая разница… Ты же не возражаешь?
Для меня эта картинка наложилась на другую: женщина средних лет вышла из ванной и распахнула купальный халат перед Чарли. Я замер, как богохульник в ожидании удара молнии. Я отвернулся. Вот уж чего не ожидал, хотя незнакомка, завернувшаяся в пальто в жаркий летний вечер, должна была, по идее, меня насторожить.
– Это не от мужа, – заверила она меня. – Я про него не наврала. Мы с ним несколько лет не виделись. Это от коммивояжера, которого я встретила месяцев восемь назад. Я с ним жила. Вообще я от него ушла, но ребенка решила сохранить. Нам с тобой надо поосторожнее – без грубостей и всяких штучек. А так можешь не беспокоиться…
Голос ее упал при виде гнева, написанного на моем лице.
– Какая мерзость! – выкрикнул я. – Постыдились бы.
Она отступила, запахивая пальто и как бы защищая плод.
В голове наложилась вторая картинка: моя мать, беременная моей будущей сестрой. В этот период она реже меня обнимала и успокаивала, реже защищала от нападок тех, кто осмеливался называть меня слабоумным.
Кажется, я схватил ее за плечо… я в этом не уверен, но она завопила, что вернуло меня к реальности и чувству опасности. Я хотел сказать, что не собирался причинить ей вреда… что я никому не причиняю боли… а вместо этого у меня вырвалось:
– Пожалуйста, не кричите!
Но она продолжала вопить, и я услышал, как кто‑то бежит по темной дорожке. Ситуацию, в которую я влип, могли понять критически. Я опрометью побежал в поисках выхода, пересекая зигзагами дорожки. Парка я не знал, и вдруг меня что‑то отбросило назад. Забор из проволочной сетки… тупик. Потом я увидел качели, горки и понял, что это закрытая на ночь детская площадка. Я двинулся вдоль забора, то шагом, то пробежкой, спотыкаясь о крученые корни. Возле озера, огибавшего детскую площадку, я дал задний ход, нашел другую тропку, перешел через мостик, походил вокруг… нет выхода.
– Женщина, что случилось?
– Маньяк?
– С вами все в порядке?
– Куда он пошел?
Я вернулся в исходную точку. Нырнув за скалистый выступ и изгородь из кустов ежевики, я упал ничком на землю.
– Поищите копа. Когда он нужен, черта с два его найдешь.
– А что случилось?
– Какой‑то дегенерат пытался ее изнасиловать.
– Один парень погнался за ним. А, вон он!
– Надо поймать этого ублюдка, пока он в парке!
– Будьте начеку. У него есть нож и пистолет.
Эта шумиха взбудоражила ночных гуляк. Один из таких крикнул: «А, вон он!» – прямо за моей спиной, я осторожно выглянул из‑за выступа и увидел, как кто‑то погнался за убегающей фигуркой по освещенной фонарем дорожке. А через несколько секунд еще один промчался уже перед моим носом и скрылся в темноте. Я представил, как меня поймают эти рьяные ребята и отмутузят. Что ж, я это заслужил. В каком‑то смысле я был бы даже не против.
Через какое‑то время я поднялся, отряхнул с себя листья и грязь и пошел по дорожке в обратном направлении. В любую секунду я ожидал, что меня схватят сзади и ткнут лицом в землю. Но вскоре я увидел яркие огни Пятьдесят девятой стрит и Пятой авеню и вышел из парка.
Размышляя об этом сейчас, в своей безопасной комнате, я содрогаюсь от ощущения близости расправы. Воспоминание о беременной матери было жутковатым. Но еще больше меня напугало желание быть избитым. Почему я хотел быть наказанным? Призраки прошлого хватают меня за ноги и тащат куда‑то. Я пытаюсь кричать, но лишь беззвучно открываю рот. Руки мои дрожат. Я чувствую озноб и звон в ушах.

Отчет о проделанной работе № 13
10 Июня

Мы в салоне «Стратоджета», готовящегося взлететь и взять курс на Чикаго. Этим моим отчетом я обязан Берту, которому пришла в голову отличная мысль: я все надиктую на портативный диктофон, а официальный стенограф в Чикаго распечатает запись. Нимуру идея понравилась. Более того, он предложил мне записывать все на диктофон до последней минуты. Он считает, что, если на конференции будут озвучены самые свежие мысли, это придаст вес моему отчету.
И вот я сижу, отдельно от всех, в нашем специальном отделении, самолет готов к взлету, и я стараюсь привыкнуть к своим мыслям вслух и к собственному голосу. Очень надеюсь, что стенограф сумеет избавиться от всех этих «гм» и «э‑э» и на бумаге это будет выглядеть естественнее (при мысли, что сотни людей услышат слова, которые я сейчас произношу, меня буквально парализует).
В мозгу пусто. Сейчас нет ничего важнее моих чувств.
Предстоящий взлет повергает меня в трепет.
Похоже, до операции я себе плохо представлял, что такое самолет. В моей голове киношные кадры и телевизионные крупные планы самолетов никак не соединялись с гулом, который я слышу в эти минуты. Все, о чем я думаю, это перспективы аварии. Мурашки по спине и жуткий страх перед тем, что я смертен. Вспоминается мой разговор о Боге и об Адаме и Еве.
В последние недели я часто думал о смерти, но не о Боге. Мать, бывало, брала меня с собой в церковь, однако это место у меня как‑то не ассоциировалось с Господом. Мать часто его упоминала, и я должен был по вечерам ему молиться, но ни о чем таком я не задумывался. Я помню его как этакого троюродного дядю с длинной бородой, на троне – вроде Санта‑Клауса в торговом центре, который сажает тебя на колени и спрашивает, хорошо ли ты себя вел в последнее время и какого подарка ты ждешь. Она его боялась, однако просила у него милостей. А вот мой отец его имени не произносил – как будто Бог был родственником Розы, с которым он не желал иметь дела.
– Мы готовы к взлету, сэр. Вам помочь пристегнуть ремень?
– Это обязательно? Мне не нравится идея быть связанным.
– Только во время взлета.
– Я лучше воздержусь. Быть связанным – это чересчур. Мне может стать нехорошо.
– Таковы правила, сэр. Позвольте я вам помогу.
– Нет! Я сам.
– Не так… это втыкается сюда.
– Подождите… Ну вот.
Как глупо. И чего я так боялся? Ремень не тугой, совсем не больно. Что же меня пугает? Вибрация во время взлета… что еще?.. самолет ныряет в темные облака… я подаюсь вперед… ремень не позволяет… запах пропитанной потом кожи… звон в ушах. Все это вместе…
Я гляжу в иллюминатор… среди облаков… я вижу Чарли. Ему лет пять. Еще до рождения Нормы…
– Вы готовы? – Отец стоит в прихожей, тучный, с мясистым лицом и дряблой шеей. Вид у него усталый. – Я спросил: вы готовы?
– Еще минутку, – откликается Роза. – Я надеваю шляпку. Проверь, застегнуты ли у него пуговицы, и завяжи ему шнурки.
– Ну хватит. Давай уже покончим с этим.
– А куда? – спрашивает он. – Куда… идет… Чарли?
Отец хмурится. Матт Гордон никогда не знает, как реагировать на вопросы сына.
Роза появляется в дверях спальни, поправляя вуалетку на шляпе. Она похожа на птицу: расставленные руки напоминают крылья.
– Мы идем к доктору, который поможет тебе стать умным.
Она глядит на него сквозь вуалетку, как через тюремную решетку. Когда они вот так одеваются перед выходом, его это пугает; это значит, что предстоит встреча с чужими людьми, во время которой мама будет огорчаться и сердиться.
Он и рад бы убежать, да некуда.
– Зачем ты ему это говоришь? – возмущается отец.
– Потому что это правда. Доктор Гуарино может реально ему помочь.
Матт мечется по прихожей, как человек, уже ни на что не надеющийся, но готовый предпринять последнюю попытку.
– С чего ты решила? Что ты знаешь о нем? Если бы существовало какое‑то решение проблемы, врачи давно бы нам об этом сказали.
– Не говори так! – взвизгивает она. – Конечно существует. – Она прижимает Чарли к груди. – Он будет нормальным, чего бы это нам ни стоило.
– Ну да, деньги решают все… Но это не тот случай.
– Я говорю о Чарли. О твоем единственном сыне. – Близкая к истерике, она раскачивает мальчика из стороны в сторону. – Прекрати эти разговоры. Врачи ничего не смыслят, вот и говорят такое. Доктор Гуарино мне все объяснил. Они не хотят спонсировать его изобретение, потому что оно докажет их неправоту. Так было и с другими известными учеными. С Пастером, с Дженнингсом. Он рассказал мне все про твоих чудесных мозгоправов, которые воротят нос от прогресса.
Разговор с мужем в таком духе ее успокаивает и придает ей уверенности. Она отпускает Чарли, и тот, отойдя в угол, прижимается к стене, испуганный, дрожащий.
– Видишь? – говорит она мужу. – Опять ты его расстроил.
– Я?
– Вечно ты устраиваешь сцены в его присутствии.
– О господи! Пошли уже и покончим с этим.
Всю дорогу они избегают разговоров. Молчат в автобусе, молчат все три квартала от автобусной остановки до врачебной клиники. После пятнадцатиминутного ожидания доктор Гуарино выходит к ним в приемную. Он лысый и такой толстый, что кажется, сейчас на нем лопнет белый халат. Чарли с любопытством уставился на его густые седые брови и такие же усы, которые то и дело подергиваются. Сначала усы, а потом брови. И наоборот.
Большая белая комната, куда их проводят, пахнет свежей краской и выглядит голой. Два рабочих столика с одной стороны и один с другой, здоровенный аппарат с циферблатами и четырьмя длинными шлангами, напоминающими зонд у дантиста. А еще черная кожаная смотровая кушетка с крепкими перепончатыми стяжными ремнями.
– Так, так, так, – заговорил доктор, и брови полезли вверх. – Вот он какой, Чарли. – Он сжимает его за плечи. – Мы с ним подружимся.
– Вы правда можете ему помочь? – спрашивает Матт. – Вы уже кого‑нибудь лечили от такой болезни? Деньги у нас скромные.
Доктор Гуарино нахмурился, и брови опустились, как шторы на окне.
– Мистер Гордон, разве я что‑то сказал относительно моих процедур? Сначала я должен его осмотреть, не так ли? Может, получится… может, не получится. Надо провести физические и психологические тесты, чтобы выявить причину патологии. А вот потом уже можно будет поговорить о прогнозах. Вообще я сейчас очень занят. И согласился на ваш визит только потому, что этот случай как раз связан с моим специальным исследованием данного типа нейронной заторможенности. Но если у вас есть сомнения…
Конец фразы печально сходит на нет. Он отворачивается, а Роза пихает Матта локтем.
– Мой муж не это имел в виду, доктор Гуарино. Он у меня любит поговорить.
Она окатывает мужа ледяным взглядом – давай, мол, извиняйся. Матт вздыхает.
– Если вы сможете помочь Чарли, мы сделаем все, о чем вы только ни попросите. Времена сейчас трудные. Я продаю товары для парикмахерских салонов. И все, что у меня есть, я готов…
– Но вот на чем я должен буду настоять. – Гуарино надувает губы как человек, собирающийся принять решение. – Если мы начнем курс, то придется пройти его до конца. Случай особый. Результаты могут проявиться через много месяцев, а до этого вы не увидите никаких признаков улучшения. И успех, заметьте, я вам не обещаю. Никаких гарантий. Но вы должны дать мальчику шанс, а иначе не стоит и начинать.
Он хмурится, как бы давая им понять всю серьезность сказанного, а из‑под седых бровей на них уставились ярко‑голубые глаза.
– А сейчас я попрошу вас выйти и оставить меня с мальчиком наедине.
Матт откровенно колеблется, но Гуарино выпроваживает их в приемную со словами:
– Так будет лучше. Результаты психосубстанциональных тестов более впечатляющие, когда я с пациентом один на один. Отвлекающие факторы оказывают пагубное влияние на разветвленную шкалу оценок.
Роза одаривает мужа победной улыбкой, и Матт покорно выходит следом за ней из кабинета.
Оставшись с Чарли наедине, доктор Гуарино потрепал его по голове. Улыбка у него добрая.
– Ну что, мальчик. На кушетку.
Не дождавшись ответа, он подсаживает Чарли на смотровую кушетку и накрепко пристегивает стяжными ремнями. Кушетка пропитана потом, а еще пахнет кожей.
– Маааа!
– Она в соседней комнате. Не бойся, Чарли. Больно не будет.
– Хочу маму!
Чарли не понимает, зачем его обездвижили. Но, с другой стороны, другие доктора в отсутствие родителей обходились с ним и похуже.
Гуарино его успокаивает:
– Не переживай, дружок. Это не страшно. Видишь большой аппарат? Знаешь, для чего он?
Чарли сначала съеживается, но потом вспоминает слова мамы:
– Чтобы сделать меня умнее.
– Именно. По крайней мере, ты знаешь, зачем тебя сюда привели. А сейчас закрой глаза и расслабься, а я запущу эту машину. Звук будет как при взлете самолета, но ты не пугайся. Попробуем сделать тебя чуть умнее.
Гуарино щелкает переключателем, и гигантская машина оживает, помигивая красными и голубыми лампочками. Чарли пришел в ужас. Он ежится и дрожит, пытаясь высвободиться из плена. Он начал было кричать, но Гуарино тут же вставляет ему в рот кляп:
– Ну‑ну, Чарли. Давай без крика. Будь хорошим мальчиком. Я же тебе сказал, больно не будет.
Он пробует снова закричать, но раздается лишь сдавленное мычание и подкатывает рвота. Ляжки вдруг стали мокрыми и липкими, и по запаху он понял, что маминых шлепков и постановки в угол ему не избежать. Сдержать себя не получилось. Всякий раз, оказавшись в ловушке, он впадает в панику, теряет над собой контроль и делает в штаны. Удушье… боль… тошнота… а затем он проваливается во тьму…
Сколько прошло времени – неизвестно, но когда Чарли открывает глаза, кляпа во рту уже нет, как и стягивающих ремней. Доктор Гуарино делает вид, что не чувствует неприятного запаха.
– Ну что, тебе не было больно?
– Н‑нет…
– Тогда что ж ты так дрожишь? Я всего лишь использовал машину, чтобы сделать тебя умнее. Ну как, почувствовал?
Забыв о страхе, Чарли широко раскрытыми глазами разглядывал машину:
– Я правда стал умнее?
– Ну конечно. Отойди вон туда. Что ты сейчас чувствуешь?
– Чувствую, что я мокрый.
– Ну да… в следующий раз ты не обмочишься, правда? Теперь, когда ты знаешь, что это не больно, ты уже не будешь испытывать страх. Сейчас ты скажешь маме, каким умным ты себя почувствовал, и она будет приводить тебя сюда дважды в неделю для восстановления мозга с помощью энцефалографа. И с каждым разом ты будешь становиться все умнее и умнее.
Чарли улыбнулся:
– Я могу ходить задом наперед.
– Серьезно? Ну‑ка покажи. – Гуарино закрыл досье, демонстрируя искренний интерес. – Хочу посмотреть.
Медленно, с большими усилиями, Чарли делает несколько шажков назад и спотыкается, натолкнувшись на смотровую кушетку. Гуарино с улыбочкой кивает:
– Прогресс налицо. Подожди, ты станешь самым умным в твоем квартале еще до того, как мы здесь все закончим.
У Чарли порозовели щеки от таких похвал и такого внимания. Нечасто ему приходится слышать, что у него кое‑что получилось. Даже страх перед машиной и пристяжными ремнями отошел на задний план.
– Во всем квартале? – От этой мысли у него перехватывает дыхание. – Даже умнее, чем Хайми?
Гуарино снова с улыбкой кивает:
– Даже умнее, чем Хайми.
Чарли смотрит на машину с приливом удивления и восхищения. Она сделает его умнее, чем Хайми, который живет по соседству, умеет читать и писать, а еще он в команде бойскаутов.
– Это ваша машина? – спрашивает Чарли.
– Пока нет. Она принадлежит банку. Но скоро она станет моей, и я смогу сделать еще многих таких, как ты, умнее. – Потрепав Чарли по голове, он продолжает: – Ты дашь фору некоторым нормальным ребятам, которых ко мне приводят мамаши в надежде, что я сделаю из них гениев семи пядей во лбу, увеличив их IQ.
– Семи дядей на лбу? – Чарли с озабоченным видом начинает мерить пальцами свой лоб. – У меня тоже будет семь дядей?
Гуарино с добродушным смехом сжимает ему плечо:
– Не волнуйся, Чарли. Семь дядей на лбу тебе не грозят. Ты останешься таким, как сейчас, – симпатичным мальчиком. – И, спохватившись, добавляет: – Только умнее.
Он отпирает дверь и выводит Чарли к родителям:
– Вот и он, господа. Опыт прошел удачно. Хороший мальчик. Я думаю, мы подружимся. Да, Чарли?
Чарли кивает. Ему хочется понравиться доктору. И тут он видит искореженное лицо матери, отчего его бросает в пот.
– Чарли! Что ты наделал?
– Маленькое недоразумение, миссис Гордон. Первый тест, легкий мандраж. Не надо его ни ругать, ни тем более наказывать. Я бы не хотел, чтобы приход сюда ассоциировался у него с наказанием.
Но Роза Гордон смущена до крайности:
– Это отвратительно. Что мне делать, доктор? Он может напрудить и дома… при гостях. Я готова сквозь землю провалиться.
Отвращение, написанное на лице мамы, бросает его в дрожь. Как он мог забыть о своих проступках? О том, что он заставляет родителей страдать? Когда она говорит об этом, его это всякий раз пугает, а если она еще начинает рыдать, тогда он поворачивается лицом к стене и тихо постанывает.
– Не надо его огорчать, миссис Гордон. Приводите его ко мне по вторникам и четвергам, в одно и то же время.
– Но как это ему поможет? – вклинивается отец. – Десять долларов за визит – это для нас большая…
– Матт! – Мама хватает его за рукав. – Нашел время говорить о таких вещах! Чарли – твоя плоть и кровь. Доктор Гуарино хочет, чтобы он с Божьей помощью стал такой же, как другие дети, а ты о деньгах!
Матт Гордон собирается что‑то сказать в свою защиту, но потом, взвесив все за и против, достает бумажник.
– Пожалуйста… – вздыхает доктор, словно сама мысль о деньгах повергает его в смущение. – Всеми финансовыми делами занимается моя ассистентка в приемной. Благодарю вас за визит. – Он отвешивает Розе полупоклон, пожимает руку Матту и похлопывает по спине Чарли. – Хороший мальчик. Просто прекрасный. – Одарив их улыбкой, он скрывается в своей рабочей комнате.
Всю дорогу домой они собачатся. Матт жалуется на то, что продажи товаров для парикмахерских салонов упали и что от их сбережений скоро ничего не останется. А Роза истерит, насколько важнее, чтобы их сын стал нормальным.
Их жаркий спор наводит на Чарли панику, он всхлипывает. Ему больно слышать этот гнев в голосах родителей. Придя домой, он бежит на кухню и, забившись в угол за дверью, жмется лбом к стене, стонет и весь трясется.
На него не обращают никакого внимания. Они забыли о том, что его надо подмыть и переодеть.
– Я не истерю! Просто я уже устала от того, как ты ноешь всякий раз, когда я пытаюсь что‑то сделать для твоего сына. Тебе плевать. Тебе на него плевать.
– Неправда! Просто от нас ничего не зависит. Это крест, который мы должны нести. И я его несу. Но я не могу мириться с твоими глупостями. Ты потратила почти все наши сбережения на жуликов и шарлатанов. На эти деньги я бы мог открыть собственный бизнес. Да, не смотри на меня так. На деньги, которые ты спустила в канализацию, я бы мог открыть собственный салон вместо того, чтобы корячиться с этими продажами по десять часов в день. В моем салоне люди работали бы на меня!
– Не кричи. Смотри, как ты его напугал.
– Да пошла ты. Я понял, кто здесь дурак. Я! Потому что связался с тобой. – Он выбегает из дома, хлопая дверью.
– Извините, сэр, что беспокою, но через несколько минут мы пойдем на посадку. Вам надо снова пристегнуться… О, так вы не отстегивались во время всего полета. Почти два часа…
– Я забыл про ремень. Кажется, он меня больше не беспокоит.
Теперь я вижу, откуда у меня взялась эта необычная мотивация стать умным, что поначалу всех так удивляло. Это то, с чем Роза Гордон жила днем и ночью. Ее страхи, ее вина, ее стыд, что Чарли родился недоумком. Ее мечта, что это можно исправить. Ее трепещущий вопрос: кто в этом виноват? она или Матт? И только после появления Нормы, убедившись, что она способна родить нормального ребенка, Роза оставила попытки меня исправить. А вот я, судя по всему, всегда желал стать умным, чтобы она меня полюбила.
Забавный момент, связанный с Гуарино. Казалось бы, я должен на него злиться за то, что он делал со мной и использовал Розу и Матта в своих интересах, но нет. Он был всегда добр со мной. Похлопывал по плечу, улыбался, взбадривал – то, что я так редко получал от других.
Он – даже тогда – относился ко мне как к человеку.
То, что я сейчас скажу, может прозвучать как неблагодарность, но именно это в числе прочего злит меня в лаборатории – отношение ко мне как к подопытной свинке. Постоянные высказывания Нимура о том, каким он меня сделал и что однажды тысячи и тысячи станут, как я, настоящими людьми.
Как мне убедить его в том, что не он меня сотворил?
Он повторяет ту же ошибку, что и другие: они смотрят на слабоумного и смеются, не понимая, что он тоже испытывает человеческие чувства. Он не осознает, что и до прихода в лабораторию я был личностью.
Я учусь контролировать свою злость, свое нетерпение. Взрослею, не иначе. Каждый день я узнаю о себе что‑то новое, и воспоминания, которые раньше были похожи на водную рябь, теперь обрушиваются на меня огромными волнами…

11 Июня

Неразбериха началась, когда мы приехали в чикагский отель «Чалмерс» и оказалось, что в результате какой‑то ошибки наши номера освободятся только завтра к вечеру, а до этого нам придется переждать в соседнем отеле «Индепенденс». Нимур был вне себя. Он это воспринял как личное оскорбление и устроил разборки со всей администрацией, от портье до менеджера. Мы ждали в фойе, пока разные люди ходили выяснять, нельзя ли что‑то сделать.
Вокруг сновали посыльные с багажом на тележках, гости, не видевшие друг друга около года, перебрасывались приветствиями, а мы стояли посреди этой неразберихи, все больше отчаиваясь, пока Нимур хватал за грудки официальных представителей конференции Международной психологической ассоциации.
Когда стало ясно, что сделать ничего нельзя, он смирился с тем, что нам придется провести ночь в «Индепенденс».
Как выяснилось, в этом отеле остановились в основном молодые психологи, устроившие сразу шумные вечеринки. Здесь все слышали про наш эксперимент, и многие меня узнавали. То один, то другой подходил и спрашивал мое мнение по самым разным предметам – от последствий введения нового налога до последних археологических находок в Финляндии. Это был вызов, но запаса моих знаний хватало на то, чтобы ответить практически на любой вопрос. Правда, вскоре мне стало понятно, что Нимура раздражает такое повышенное внимание к моей персоне.
И вот, когда ко мне подошла молодая клиницистка из Фалмут‑колледжа и попросила меня объяснить причины моего умственного отставания, я сказал ей, что об этом лучше расскажет профессор Нимур.
Он давно ждал своего часа, чтобы продемонстрировать собственную важность, и впервые за все время нашего общения по‑дружески положил руку мне на плечо.
– Мы в точности не знаем, что вызывает тот тип фенилкетонурии, которой страдал Чарли в детстве, – начал он. – То ли необычная биохимическая или генетическая ситуация, вызывающая ионизирующее излучение, или естественная радиация, или даже вирусная атака на плод. Что бы то ни было, это приводит к появлению дефектного гена, который, в свою очередь, порождает, скажем так, «бунтарский фермент», а тот уже приводит к дефектным биохимическим реакциям. И конечно, вновь созданные аминокислоты вступают в столкновение с нормальными ферментами, что вызывает повреждения головного мозга.
Девушка нахмурилась. Она не ожидала услышать лекцию, а Нимур, почувствовав себя на трибуне, продолжал в том же духе:
– Я это называю конкурентным ингибированием ферментов. Позвольте привести вам пример того, как это работает. Представьте себе дефектный фермент в виде ключа, который легко можно было бы вставить в химический замок центральной нервной системы, но… повернуть нельзя. А подходящий ключ… правильный фермент… даже нельзя вставить в замок… потому что он заблокирован. Результат? Необратимое разрушение протеинов мозговой ткани.
– Но если процесс необратим, – вмешался подошедший психолог, – как так получилось, что стоящий здесь Чарли Гордон уже не является умственно отсталым?
– А! – продолжал ворковать Нимур. – Я сказал, что необратимо разрушение мозговой ткани, но не сам процесс работы мозга. Многим исследователям удалось развернуть этот процесс с помощью инъекций химических препаратов, соединимых с дефектными ферментами, что, так сказать, меняет молекулярные очертания ложного ключа. В этом состоит главный смысл и нашего научного подхода. Только мы сначала убираем поврежденные участки мозга и позволяем имплантированной ткани, которая уже была химически активизирована, производить протеины с невероятной скоростью…
– Секундочку, мистер Нимур, – перебил я профессора в самый пик его разглагольствования. – А как же работа Рахаджамати на эту тему?
– Кого? – Он тупо уставился на меня.
– Рахаджамати. Его статья ставит под сомнение теорию Таниды о слиянии ферментов и саму возможность изменения химической структуры, когда фермент блокирует прохождение метаболического прохода.
Он нахмурился:
– Где печатался перевод этой статьи?
– Она еще не переведена. Я ее прочел на хинди в журнале по психопатологии несколько дней назад.
Он поглядел на своих слушателей и пожал плечами.
– Я не думаю, что нам стоит относиться к этому всерьез. Наши результаты говорят сами за себя.
– Но сам Танида, продвигавший теорию блокирующих независимых ферментов, теперь говорит…
– Чарли, остановись. То, что человек первым выдвинул теорию, еще не означает, что за ним последнее слово в ее экспериментальном развитии. Я уверен, все присутствующие согласятся с тем, что исследования, проведенные в Соединенных Штатах и Великобритании, намного превосходят то, что было сделано в Индии и Японии. У нас лучшие в мире лаборатории и оборудование.
– Но это не ответ на утверждение Рахаджамати, что…
– Сейчас не время и не место входить в детали. Я не сомневаюсь, что на все эти вопросы будут даны адекватные ответы на завтрашнем заседании.
Он заговорил с коллегой об их общем старом друге по колледжу, как будто меня не существовало. Я остолбенел. Придя в себя, я увлек Штрауса в сторонку:
– Послушайте, вы мне говорили, что профессор в отношении меня очень чувствителен. И чем же я его так расстроил?
– Ты выставляешь его ущербным, а для него это неприемлемо.
– Господи, я серьезно. Скажите мне все как есть.
– Чарли, хватит уже думать, что над тобой все смеются. Как может Нимур обсуждать статьи, которые он не читал? Он не знает этих языков.
– Он не знает хинди и японского? Что вы такое говорите!
– Чарли, не все обладают таким даром к языкам, как ты.
– Но тогда как он может оспаривать атаку Рахаджамати на этот метод и пересмотр Танидой своей прежней позиции? Сначала надо ознакомиться…
– Не все так просто… – произнес Штраус задумчиво. – Статьи вышли недавно. Их еще не успели перевести.
– Вы хотите сказать, что вы их тоже не читали?
Он пожал плечами:
– Я лингвист совсем никудышный. Но еще до того, как мы представим заключительный доклад, я не сомневаюсь, что дополнительные факты появятся во всех научных журналах.
Я смешался. Они оба не в курсе целых областей в том, чем они занимаются! Для меня это стало ударом.
– А какие языки вы знаете? – спросил я его.
– Французский, немецкий, испанский, итальянский, ну и немного шведский.
– А русский, китайский, португальский?
Штраус мне напомнил, что он действующий психиатр и нейрохирург и на языки у него не остается времени. Если же говорить о мертвых языках, то он может читать на латыни и древнегреческом. Но древние восточные языки ему недоступны.
Я видел, что он хочет закончить этот разговор, однако я не хотел его отпускать. Мне надо было выяснить, какими же знаниями он обладает.
И я выяснил.
Физика: ничего, кроме квантовой теории поля. Геология: ничего о геоморфологии, или стратиграфии, или даже петрологии. Ничего о микро‑ или макроэкономической теории. Математика на элементарном уровне: вариационное исчисление, и ничего о банаховой алгебре или римановых многообразиях. С этого начались мои открытия в конце недели.
Я сбежал с вечеринки, чтобы погулять и все обдумать. Мошенники – оба. Изображают из себя гениев. А на самом деле обычные люди, работающие вслепую и делающие вид, что они наполняют светом темноту. Почему все лгут? Никто из моих знакомых не является тем, за кого себя выдает. Я свернул за угол и вдруг увидел бегущего за мной Берта.
– В чем дело? – спросил я, когда он поравнялся со мной. – Ты за мной следишь?
Он передернул плечами и как‑то вымученно засмеялся:
– Экспонат А, звезда нашего шоу. Разве я могу допустить, чтобы тебя сбил какой‑нибудь ковбой‑мотоциклист или ограбили на Стейт‑стрит?
– Мне не нравится, что меня держат под стражей.
Он шел рядом, избегая встречаться со мной взглядом и держа руки в карманах.
– Чарли, знай меру. Старик на грани. Эта конференция для него очень много значит. На кону его репутация.
– Я и не знал, что ты с ним так близок, – поддразнил я его, вспоминая, как он нередко жаловался мне на то, что профессор узколобый и чересчур напористый.
– Мы с ним не близки. – Берт с вызовом посмотрел мне в глаза. – Просто в этом вся его жизнь. Он не Фрейд и не Юнг, не Павлов и не Уотсон, но он делает нечто важное, и я уважаю его за самоотдачу. Может быть, еще больше, потому что он, обыкновенный человек, пытается сделать нечто великое, тогда как великие люди заняты изготовлением бомб.
– Хотел бы я услышать, как ты в лицо назовешь его обыкновенным человеком.
– Не так важно, чтó он о себе думает. Да, он эгоист, и что? Без настоящего эго невозможно замахнуться на такое. Я видел немало людей, подобных ему, так что могу с уверенностью сказать: их важность и самоутверждение соседствуют с большой толикой неуверенности и страха.
– А также лицемерия и поверхностности, – добавил я. – Сейчас я вижу их насквозь: лицемеры. Я всегда подозревал это в Нимуре, который, кажется, постоянно чего‑то опасается. Но кто меня удивил, так это Штраус.
После паузы Берт сделал глубокий выдох. Мы завернули в закусочную, чтобы выпить кофе, и я не видел его лица, но этот выдох свидетельствовал о нарастающем раздражении.
– Ты считаешь, что я неправ?
– Послушай, ты быстро прошел огромный путь. У тебя великолепный ум, твой интеллект зашкаливает, а знаний у тебя уже сейчас больше, чем многие получат в течение жизни. Но ты однобокий. Знания… видение… это твое. Однако в тебе пока не развилось понимание… а правильнее сказать… толерантность. Ты назвал их лицемерами. Но разве они хоть раз утверждали, что они совершенны? Что они супермены? Они обычные люди. А ты – гений.
Берт сам себя оборвал, внезапно осознав, что он читает мне проповедь.
– Продолжай.
– Ты знаком с женой Нимура?
– Нет.
– Чтобы понимать, почему он всегда в таком напряжении, даже когда в лаборатории и с лекциями все хорошо, ты должен знать Берту Нимур. Ты в курсе, что она обеспечила ему место профессора? Что это она, пользуясь отцовским влиянием, выбила для него грант от Уэлбергского фонда? А сейчас она его подтолкнула сделать еще сырую презентацию на конференции. Пока ты не оказался в руках такой женщины, как Берта Нимур, тебе не понять, что испытывает профессор.
Мне нечего было ему возразить, и я видел, что он хочет поскорее вернуться в отель. Всю дорогу мы хранили молчание.
Я гений? Вряд ли. Еще нет, уж точно. Как сказал бы Берт, любящий поиграть с эвфемизмами образовательного жаргона, «я особенный»… такой демократичный термин, используемый вместо уничижительных ярлыков в отношении людей как одаренных, так и ущемленных (то бишь просвещенных и умственно отсталых), и когда это словечко обретет какой‑то смысл, его заменят другим. Ведь в чем состоит идея: использовать выражение, которое ничего и ни для кого не означает. «Особенный» относится к двум крайним точкам спектра, поэтому можно сказать, что я всю жизнь был особенным.
Познание… странная штука: чем дальше я продвигаюсь, тем больше вижу вещей, о существовании которых я раньше даже не подозревал. Еще недавно я полагал, глупыш, что смогу познать все – овладею всемирным багажом знаний. А сейчас думаю: дай бог увидеть некий общий план и усвоить хотя бы малую толику.
Хватит ли мне времени?
Мое поведение раздосадовало Берта. Он, как и другие, считает, что я слишком нетерпелив. Они стараются держать меня на расстоянии и постоянно ставят на место. А какое оно, мое место? Кто я и что я? Являюсь ли я суммой всей моей жизни или только последних месяцев? Какими они становятся нетерпеливыми, когда я пытаюсь завязать дискуссию! Они не желают признавать, что ничего не знают. Парадоксально, что такой рядовой человек, как Нимур, изображает из себя ученого, который делает из людей гениев. Он хочет, чтобы о нем думали как об открывателе новых законов познания – такой Эйнштейн от психологии. И он испытывает страх учителя, что ученик его превзойдет, опасения мастера, что верный последователь дискредитирует его труды. (Хотя меня никак нельзя назвать ни его учеником, ни его последователем, как Берта.)
Пожалуй, страхи Нимура быть разоблаченным как человек на ходулях среди великанов можно понять. Неудача его погубит. И он слишком стар, чтобы начать все сызнова.
Как ни шокирует правда о людях, которых я уважал и на которых смотрел снизу вверх, наверное, Берт прав. Мне следует быть с ними более терпимым. Их идеи и блестящая работа как‑никак привели к успеху. Я должен воздерживаться от естественного желания глядеть на них сверху вниз теперь, когда я их превзошел.
Я должен осознать, что, когда они снова и снова увещевают меня говорить и писать так, чтобы люди, читающие мои отчеты, понимали суть, они подразумевают в том числе и себя. И все‑таки жутковато при мысли, что моя судьба зависит от тех, кто не является великанами, какими я их когда‑то считал. Они простые люди, не знающие всех ответов.

13 Июня

Я это надиктовываю в сильном эмоциональном стрессе. Я хлопнул дверью. Я лечу один обратно в Нью‑Йорк и понятия не имею, чем я буду там заниматься.
Но должен признаться: поначалу я был впечатлен общей картиной международной конференции ученых, собравшихся для обмена идеями. Вот где происходят настоящие события, подумал я. Это тебе не стерильные дискуссии в колледже – здесь собрались люди высочайшего уровня образования, написавшие книги и прочитавшие курсы лекций, их имена цитируют. Если Нимур и Штраус заурядные люди, работающие за пределами своих возможностей, то здесь, полагал я, все будет иначе.
Когда подошло наше время, Нимур провел нас через огромный вестибюль с внушительной барочной мебелью и винтовыми мраморными лестницами. Нас встречали все более крепкие рукопожатия, радостные кивки и улыбки. К нам присоединились два профессора из Бикмана, прибывшие в Чикаго этим утром, – Уайт и Клингер держались чуть правее и немного позади Нимура и Штрауса, а мы с Бертом замыкали шествие.
Люди расступались, давая нам проход в большой банкетный зал. Нимур помахивал рукой репортерам и фотографам, пришедшим сюда, чтобы услышать из первых уст захватывающие подробности о том, чтó проделали с умственно отсталым парнем немногим более трех месяцев назад.
Нимур наверняка разослал пресс‑релизы.
Участникам раздавали психологические статьи, и некоторые производили впечатление. Например, группа ученых из Аляски продемонстрировала, как стимуляция разных участков мозга приводит к существенному развитию способностей к обучению. А ученые из Новой Зеландии нарисовали участки мозга, контролирующие восприятие и сохранение стимулов.
Но были и другие работы. Например, исследование Зеллермана о том, сколько времени уходит на то, чтобы научить белых мышей проходить лабиринт с прямыми углами, и сколько – со скругленными. Или статья Уорфелса о том, как уровень интеллекта влияет на скорость реакции макак‑резусов.
Подобные работы вызывали у меня гнев. День, время и энергия, потраченные на детальный анализ банальщины. Берт был прав, когда хвалил Нимура и Штрауса за то, что они посвятили себя чему‑то важному и неопределенному, а не вещам несущественным и комфортным.
Эх, если бы еще Нимур воспринимал меня как человека.
Когда председатель объявил о предстоящих выступлениях ученых из Университета Бикмана, мы все заняли места на сцене, за длинным столом, и клетка с Элджерноном оказалась между Бертом и мной. Мы были главными персонажами вечера, и, как только мы расселись, председательствующий начал нас представлять. Я ожидал услышать что‑то вроде: «Дааамы и господаааа! Подойдите ближе, чтобы получше разглядеть эту интермедию! Ничего подобного научный мир еще не видел! Мышь и простофиля превратятся в гениев у вас на глазах!»
Не скрою, я сюда пришел с предвзятым отношением.
Он сказал всего лишь следующее:
– Следующая презентация вряд ли нуждается во вступительном слове. Все мы слышали о поразительном исследовании в Университете Бикмана, которое спонсирует Фонд Уэлберга, а проводит руководитель отделения психологии профессор Нимур совместно с доктором Штраусом из бикмановского нейропсихиатрического центра. Стоит ли говорить о том, что этого доклада мы все ждали с большим интересом? Я передаю слово профессору Нимуру и доктору Штраусу.
Нимур любезным кивком поблагодарил председательствующего за похвальные слова и подмигнул Штраусу – вот, мол, наш звездный час.
Первым спикером из Бикмана стал профессор Клингер.
Я начинал понемногу выходить из себя и видел, что Элджернон, раздраженный сигаретным дымом, общим гомоном и непривычной обстановкой, нервно засуетился в клетке. У меня появилось странное желание выпустить его на волю. Мысль весьма абсурдная – скорее, даже не мысль, а поползновение, – и я постарался ее проигнорировать. Но, слушая стереотипный доклад под названием «Эффекты левосторонних и правосторонних целевых ячеек в лабиринте», я стал невольно поигрывать щеколдой на клетке.
Следом (до того, как Нимур и Штраус обнародуют свое сногсшибательное открытие) выступит с докладом Берт и опишет процедуры и результаты проверки интеллекта на Элджерноне, связанные с придуманными им тестами. А за этим последует демонстрация самого мыша, которому придется решать проблемы, дабы получить заветный кусочек сыра (как же меня это возмущает!).
Нет, я не имею ничего против Берта. Он всегда был со мной прямодушен – в отличие от других, – но стоило ему заговорить об интеллекте белого мыша, как он становился таким же важным и неестественным, как они. Он словно примерял на себя мантию своих учителей. Я держал себя в руках ради нашей дружбы. Выпустить сейчас Элджернона из клетки значило бы устроить хаос, а ведь это, как ни крути, дебют Берта в крысином забеге ради академической славы.
Я поигрывал щеколдой, а Элджернон, поглядывая на мои шаловливые пальчики своими глазками, похожими на две розовые конфетки, наверняка читал мои мысли. Но в какой‑то момент Берт забрал у меня клетку для общей демонстрации. Он объяснил, как устроен передвижной замок, который сначала необходимо открыть. (Тонкие пластмассовые запоры опускались так и сяк, а мыш должен был снижать давление с рычажков точно в таком же порядке.) С повышением мышиного интеллекта увеличивалась скорость решения проблемы – ну, это очевидно. Но тут Берт приоткрыл нечто, чего я раньше не знал.
На пике интеллектуального развития поведение Элджернона сделалось вариативным. Иногда, согласно докладу Берта, он отказывался от работы, даже будучи голодным; а в других случаях он решал проблему, однако вместо того, чтобы забрать съедобный приз, он начинал биться о стенки клетки.
Когда кто‑то из слушателей задал Берту вопрос, являлось ли такое хаотическое поведение прямым следствием повышенного интеллекта, он ушел от прямого ответа.
– С моей точки зрения, – сказал он, – данных, чтобы делать такой вывод, пока недостаточно. Существуют и другие варианты. Возможно, интеллектуальный прогресс и хаотичное поведение вызваны хирургическим вмешательством. Нельзя также исключать, что подобное поведение свойственно исключительно Элджернону. У других мышей мы ничего такого не наблюдали, но не будем забывать, что они и не достигли столь высокого IQ и тем более не поддерживали его так долго, как он.
Я сразу понял, что эту информацию они от меня скрывали. Нетрудно было догадаться о причине, что вызвало у меня досаду, но это не идет ни в какое сравнение с фильмами, которые были показаны.
Я понятия не имел, что на стадии ранних лабораторных тестов они все это снимали. Вот я стою у стола рядом с Бертом, растерянный, с разинутым ртом, и пытаюсь пройти по лабиринту с помощью электрошокера. Всякий раз, испытав шок, я до смешного выкатываю глаза, а затем возвращается прежняя глупая улыбка. Каждый такой поворот слушатели в зале встречают дружным смехом. Один забег за другим, и им это кажется все забавнее.
Я убеждал себя: это не праздные зеваки, а ученые, ищущие знаний. Просто они находят эти сценки забавными. Но по мере того как Берту передавалось общее настроение и он отпускал веселые комментарии, меня все сильнее охватывала злость. Будет еще забавнее выпустить Элджернона прямо сейчас и посмотреть, как все эти люди будут бегать на четвереньках, пытаясь поймать беленького шустрого гения.
Однако я себя сдержал, и к моменту, когда на подиум поднялся Штраус, этот импульс прошел.
В основном он говорил о теории и технике нейрохирургии, описывал в деталях, как первые опыты картографирования контрольных центров гормонов помогли ему изолировать и стимулировать эти центры, а также удалить ингибитор гормона, продуцирующего участок коры головного мозга. Он объяснил теорию блокировки ферментов и далее описал мое физическое состояние до и после операции. Фотографии (я не знал об их существовании) пошли по рукам, и по кивкам и улыбкам я понимал, что большинство слушателей согласны с ним в том, что «туповатое, бессмысленное выражение лица» со временем сменилось «выражением бдительности и острого ума». Он также в деталях обсудил соответствующие аспекты наших терапевтических сеансов – и в частности, мое менявшееся отношение к свободным ассоциациям во время лежания на кушетке.
Поскольку я сюда пришел как один из участников научной презентации, я ожидал, что тоже буду представлен, но все говорили обо мне как о чем‑то новосотворенном и предъявленном научному миру. Никто в этом зале не рассматривал меня как индивидуума… как человеческое существо. Постоянное сопоставление «Элджернон и Чарли», «Чарли и Элджернон» со всей очевидностью показывало, что они воспринимали нас обоих как экспериментальных животных, существующих в пределах лаборатории. Но помимо злости, я не мог отделаться от мысли: что‑то не так.
Наконец, пришло время Нимура – подвести итог как руководителю проекта, выйти под прожектора как автору блестящего эксперимента. Вот она, долгожданная минута.
Он хорошо смотрелся на подиуме. Он говорил, и я кивал, соглашаясь с проверенными вещами. Предварительные тесты, эксперимент, операция и мое последующее умственное развитие описывались им подробно, и он это оживлял цитатами из моих отчетов. Несколько раз в докладе прозвучали чересчур личные и не слишком умные высказывания. Слава богу, я был осторожен и детали наших с Алисой отношений записывал в личный дневник.
И вот, подытоживая, он произнес следующее:
– Мы, работавшие над этим проектом в Университете Бикмана, с удовлетворением пришли к выводу, что, столкнувшись с ошибкой природы, с помощью новых технологий нам удалось создать сверхчеловека. Когда Чарли только пришел к нам, он был социопат, один‑одинешенек в большом городе, ни друзей, ни родных, которые могли бы о нем позаботиться, без ментального снаряжения, позволяющего вести нормальный образ жизни. Ни прошлого, ни контактов с настоящим, никакой надежды на будущее. Можно сказать, что до эксперимента Чарли не существовал …
Не знаю, почему меня так возмущало их представление обо мне как о недавно отчеканенной монете в их частной коллекции… похоже, эхо этой идеи звучало у меня в мозгу с момента нашего прилета в Чикаго. Мне захотелось встать и показать всем, какой он дурак, крикнуть ему: «Я человек, я личность… у меня есть родители, и воспоминания, и своя история… и я существовал задолго до того, как вы меня вкатили в кресле в вашу операционную!»
Я весь горел от гнева, а где‑то в глубине зрело захватывающее прозрение – оно зародилось еще во время доклада Штрауса и лишь окрепло, когда Нимур развил все эти данные. Они совершили ошибку – ну конечно! Их статистические оценки периода ожидания, необходимого для доказательства устойчивости произошедших в моем мозгу изменений, базировались на предыдущих опытах с животными – как заурядными, так и умственно продвинутыми. Но очевидно же, что период ожидания следовало увеличить, когда IQ у животных вырос в два‑три раза.
Нимур сделал поспешные выводы. Как в случае с Элджерноном, так и в моем требовалось больше времени, чтобы убедиться: эти изменения – навсегда. Профессора допустили серьезную ошибку, и никто их на этом не поймал. Я хотел вскочить и сказать им правду, но не мог пошевелиться. Подобно Элджернону, я чувствовал себя запертым в клетке, которую они вокруг меня построили.
Сейчас последуют вопросы к докладчику, а до того как все отправятся на ужин, я должен буду выступить перед выдающимся собранием. Нет. Пора валить отсюда.
– …в каком‑то смысле он результат современного психологического эксперимента. Вместо слабоумного моллюска и обузы для окружающих, которые должны опасаться его выходок, мы получили мужчину с достоинством, чувствительного, готового занять свое полноценное место в обществе. Позвольте вам представить Чарли Гордона, который скажет несколько слов…
Пошел ты к черту. Договорился. Меня уже переполняло отвращение. Моя рука, независимо от моей воли, опустила щеколду. Клетка открылась. Элджернон поглядел на меня и после короткой паузы выскочил наружу и засеменил по длинному столу.
Поначалу он был незаметен на скатерти из дамасской ткани – белый на белом, но вот женщина с криком отшатнулась, опрокинув кувшин с водой, и вот она уже на ногах. Берт закричал: «Элджернон выскочил из клетки!» Мыш спрыгнул со стола на платформу, а затем на пол.
– Ловите! Ловите его! – взвизгнул Нимур.
Аудитория разделилась на две части и превратилась в этакую мешанину из рук и ног. Какие‑то женщины (не лаборантки?) забрались на шаткие складные стулья, а те, кто пытался изловить Элджернона, невольно их опрокидывали.
– Закройте задние двери! – крикнул Берт, понимая, что белому мышу хватит ума, чтобы побежать в этом направлении.
– Беги! – услышал я собственный голос. – Но только в боковую дверь!
– Он выбежал через боковую дверь! – эхом отозвался чей‑то голос.
– Поймайте его! Поймайте! – умолял Нимур.
Народ повалил в коридор, а Элджернон, петляя по темно‑бордовому ковровому покрытию, устроил им те еще гонки. Под столами времен Людовика Четырнадцатого, вокруг пальм в кадках, вверх по лестнице, за угол, еще раз, вниз по лестнице в главный вестибюль, а по дороге умножая число преследователей. Наблюдать за тем, как десятки людей без толку гоняются за белым мышом, который, если говорить об IQ, многим из них даст фору… давно я так не веселился.
– Смейся, смейся! – фыркнул Нимур, едва не налетев на меня. – Если мы его не поймаем, все наши эксперименты окажутся под угрозой.
Я сделал вид, что ищу Элджернона под мусорной корзиной.
– Между прочим, вы допустили в эксперименте серьезную ошибку, – сказал я ему. – Так что, вероятно, все это уже не имеет значения.
Несколько женщин, подхватив юбки, с криками выскочили из дамской комнаты.
– Он там! – заголосила одна. А в этот момент шальная толпа застряла перед надписью на стене: «Дамы, я первый преодолел невидимый барьер и вошел в святые врата».
Элджернон сидел на умывальнике и разглядывал свое отражение в зеркале.
– Иди ко мне, – сказал я. – Мы вместе выберемся отсюда.
Он позволил мне взять его в ладонь и сунуть в карман пиджака.
– Сиди там тихо, пока я не дам тебе знак.
Мужчины ворвались в дамскую комнату с виноватыми лицами, словно ожидая там увидеть визжащих обнаженных женщин. Пока они там обшаривали все углы, я вышел в коридор и услышал голос Берта:
– Вентиляционная шахта. Он мог залезть в нее.
– Выясни, куда она ведет, – приказал ему Штраус.
– Вы поднимитесь на второй этаж, – Нимур махнул рукой Штраусу, – а я спущусь в цокольный.
Народ вывалил из дамской комнаты, и силы разделились. Я последовал за Штраусом и компанией на второй этаж, где они собирались проверить вентиляционную шахту. Но когда все повернули направо, в коридор Би, я свернул налево, в коридор Си, а затем на лифте поднялся к себе в номер.
Закрыв дверь, я похлопал себя по карману. Высунулась розовая мордочка с белым пушком и осмотрелась.
– Сейчас сложу вещички, – сказал я Элджернону, – и мы с тобой отчалим. Ты и я, парочка сотворенных человеком гениев, находящихся в бегах.
Я подождал, пока посыльный уложит в такси мою сумку с вещами и диктофон, оплатил гостиничный счет и вышел через вращающиеся двери вместе с объектом погони в кармане. Я воспользовался обратным авиабилетом в Нью‑Йорк.
Вместо того чтобы вернуться в прежнюю комнату, я поживу денек‑другой в городском отеле. Это будет наша оперативная квартира, пока я не найду съемное жилье где‑нибудь поближе к Таймс‑сквер.
Проговаривая все это, я чувствую себя легче… и немножко глупее. Я до конца не понимаю, отчего так расстроился на конференции и что я делаю в самолете вместе с Элджерноном в коробке из‑под обуви под моим креслом. Главное – не паниковать. Ошибка в эксперименте еще не означает провала. Просто все не так однозначно, как это представляется Нимуру. Но что со мной будет дальше?
Перво‑наперво я должен увидеть родителей. И как можно скорее.
Пока у меня еще есть время в запасе…

Отчет о проделанной работе № 14
15 Июня

Наш побег аукнулся во вчерашних газетах, а уж таблоиды разгулялись по полной. На второй странице «Дейли пресс» поместили мое старое фото и зарисовку белого мыша. Заголовок гласил: «У дурачка‑гения и мыша поехала крыша». Нимур и Штраус сказали репортерам, что я находился под сильным стрессом и что я наверняка скоро объявлюсь. Они предложили награду в пятьсот долларов за возвращение Элджернона, явно не догадываясь, что он со мной.
Продолжение истории было на пятой странице, и тут я испытал шок, увидев фотографию мамы и сестры. Какой‑то репортер не поленился добраться и до них.
СЕСТРА ДУРАЧКА‑ГЕНИЯ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ О ЕГО МЕСТОНАХОЖДЕНИИ
(Специально для «Дейли пресс»)
Мисс Норма Гордон, проживающая с матерью, Розой Гордон, по адресу: 4136 Маркс‑стрит, Бруклин, Нью‑Йорк, призналась, что ничего не знает о местонахождении брата. Мисс Гордон сказала: «Мы не видели его и не слышали ничего от него больше семнадцати лет».
Мисс Гордон говорит: она считала, что он умер, до марта месяца, когда к ней обратился глава психологического отделения Университета Бикмана за разрешением использовать Чарли в эксперименте.
«Моя мать сказала мне, что его отдали в «Уоррен» (государственный приют в Уоррене, штат Лонг‑Айленд) и что спустя несколько лет он там умер. Мне даже в голову не приходило, что он еще жив».
Мисс Гордон просит любого, кто знает о местонахождении ее брата, связаться с семьей по указанному адресу.
Отец Чарли, Мэттью Гордон, проживающий отдельно от жены и дочери, держит парикмахерскую в Бронксе.
Какое‑то время я таращился на эту статью, а затем вернулся к началу, чтобы еще раз посмотреть на фотографию. Как мне их описать?
Не могу сказать, что я помню лицо Розы. При всей четкости этой недавней фотографии я гляжу на нее сквозь пелену детства. Я знал маму – и не знал. Если бы мы пересеклись на улице, я бы прошел мимо. Но сейчас, когда уже известно, что это моя мать, начинают проступать смутные детали. Ну конечно…
Тонкие подчеркнутые линии. Острые нос и подбородок. И, кажется, я слышу, как она щебечет и по‑птичьи вскрикивает. Волосы убраны в строгий пучок. Темные глазищи в меня впиваются. Я хочу, чтобы она меня обняла и сказала, какой я хороший мальчик, а другой внутренний голос говорит: беги, пока тебя не отшлепали! От этой фотографии меня бросает в дрожь.
И Норма… тоже тонкие черты. Не такие резкие, лицо более привлекательное, но очень похожее на материнское. Волосы, падающие до плеч, смягчают образ. Обе сидят на диване в гостиной.
Лицо Розы воскресило пугающие воспоминания. Для меня она была двоякая, и я никогда не знал, с какой мне предстоит иметь дело. Возможно, другим она давала это понять жестом, или вздернутой бровью, или хмурым взглядом. Моя сестра, например, чувствовала приближение шторма и в такие секунды держалась на безопасном расстоянии, а вот меня она всегда заставала врасплох. Я подходил за лаской, а на меня обрушивался гнев. Но бывали минуты нежности и объятий, как теплая ванна, ее рука гладила меня по головке, пальчики разглаживали бровки, и на фронтоне моего детства высекались слова:
«Он такой же, как другие дети».
«Он хороший мальчик».
Через расплывающуюся фотографию я вижу себя и отца, склонившегося над колыбелькой. Держа меня за руку, он говорит:
– А вот и она. Еще совсем маленькая, поэтому ты ее не трогай. А когда она подрастет, будешь играть со своей сестренкой.
Моя мать, белая как тесто, лежит на большой кровати, сложив безвольные руки на расшитом орхидеями одеяле.
– Следи за ним, Матт…
Это было еще до того, как ее отношение ко мне изменилось. Теперь я понимаю причину: тогда она еще не знала, станет ли дочь такая же, как я, или нет. Позже, когда моя мать убедилась в том, что ее молитвы были услышаны и Норма демонстрирует все признаки нормального ума, голос Розы изменился. И не только голос – ее касания, взгляд, поведение… все. Как будто поменялись магнитные полюса и тот, что раньше притягивал, стал отталкивать. Из сегодняшнего дня я вижу: когда Норма расцвела в нашем саду, я превратился в сорняк, которому было позволено расти, но только не на виду, а в темном закутке.
Лицо матери в газете неожиданно вызвало у меня ненависть. Не лучше ли было бы ей в свое время отказаться от встречи с врачами и учителями, которые поспешили убедить ее в том, что я недоумок, и тем самым заставили ее отвернуться от меня, чтобы я получил меньше любви, когда я особенно в ней нуждался?
Зачем мне эта встреча с ней? Что она может рассказать обо мне? И все же мною движет любопытство. Какой будет ее реакция?
Проследить с ее помощью, каким я был? А может, просто ее забыть? Стоит ли прошлое того, чтобы мы о нем знали? Почему мне так хочется сказать ей: «Мама, посмотри на меня. Я уже не умственно отсталый. Я нормальный. Больше того, я гений…»
Как я ни пытаюсь вычеркнуть ее из памяти, воспоминания продолжают осквернять мое настоящее. Вот еще одно – когда я был уже гораздо старше.
Ссора.
Чарли лежит в постели, завернутый в одеяла. В комнате темно, если не считать пробивающейся из‑под приоткрытой двери узкой желтенькой полоски света, связывающей оба мира. Он слышит их, не понимая сути, но что‑то чувствуя, ведь этот голосовой скрежет имеет к нему непосредственное отношение. И с каждым днем, все больше и больше, эти повышенные тона ассоциируются у него с хмурыми взглядами, когда они разговаривают с ним.
Он уже почти уснул, когда полоска света донесла до него разгоревшийся спор. В голосе матери звучали нотки угрозы, с помощью которых во время своих истерик она добивалась своего.
– Мы должны его отослать. Я не желаю, чтобы он находился в доме рядом с ней. Позвони доктору Портману и скажи, что мы хотим определить Чарли в уорреновский приют.
Голос моего отца твердый, успокоительный:
– Ты же знаешь, Чарли ей ничего не сделает. Она сейчас в том возрасте, когда все это не имеет значения.
– Откуда нам знать? Может, это плохо влияет на растущего младенца… когда рядом такой, как он.
– Доктор Портман говорит…
– Портман говорит! Портман говорит! Плевать мне на то, что он говорит! Подумай, каково ей расти вместе с таким братом. Все эти годы я напрасно думала, что он вырастет таким же, как другие дети. Сейчас я это признаю. Ему же будет лучше, если мы его отдадим.
– Теперь, когда у тебя есть дочь, ты решила, что он тебе не нужен…
– Думаешь, это легко? Зачем ты вставляешь мне палки в колеса? Все эти годы мне говорили: его надо отдать в приют. Да, они были правы. Надо отдать. Может, в приюте, вместе с такими же ребятами, он обретет себя. Я уже не знаю, что хорошо, что плохо. Знаю одно: я не пожертвую дочерью ради него.
Хотя Чарли не понял, о чем там шла речь, ему стало страшно и он залез под одеяло с открытыми глазами, пытаясь что‑то разглядеть в кромешной тьме.
Из сегодняшнего дня мне видится это так: он не столько испугался, сколько отполз, как птица или белка отшагивают назад – невольно, инстинктивно, – если человек, протягивающий им корм, сделал слишком резкое телодвижение. Полоска света от приоткрытой двери дает мне очередное яркое видение. Я вижу этот комок под одеялом, и мне хочется успокоить Чарли, сказать ему: «Ты не совершил ничего плохого и ты не можешь вернуть отношение матери к тебе, каким оно было до рождения твоей сестренки». Тот Чарли не понимал, о чем спорили родители, но я‑то понимаю, и от этого мне больно. Если бы можно было вернуться в прошлое, я бы объяснил матери, как сильно она меня травмировала.
Пока рано встречаться с ней. Сначала я должен сам с собой разобраться.
К счастью, в качестве меры предосторожности сразу по прилете в Нью‑Йорк я снял свои деньги в банке. Восемьсот восемьдесят шесть долларов – надолго не хватит, но по крайней мере даст время, чтобы все обдумать.
Я заселился в отель «Кэмден» на Сорок первой стрит, в одном квартале от Таймс‑сквер. Нью‑Йорк! Сколько всего я о нем читал! Готэм… плавильный котел… Багдад на реке Хадсон. Город света и цвета. Невероятно, что я жил и работал всего в нескольких остановках метро от Таймс‑сквер, а побывал там всего один раз – вместе с Алисой.
Так и чешутся руки позвонить ей. Несколько раз уже набирал номер и останавливался. Я должен держаться от нее подальше.
Сколько путаных мыслей хочется записать. Я говорю себе, что пока я все записываю на диктофон, ничего не пропадет, отчет будет полным. Ну да, какое‑то время мои мысли побудут в темноте; я пробыл в темноте больше тридцати лет. Все, устал. Вчера поспать в самолете не получилось, глаза закрываются. Завтра продолжу с этого места.

16 Июня

Набрал Алису и положил трубку раньше, чем она ответила. Сегодня я нашел меблированную квартиру. Девяносто пять долларов в месяц – это больше, чем то, на что я рассчитывал, но зато угол Сорок третьей стрит и Десятой авеню, до библиотеки можно добраться за десять минут, так что вернусь к чтению книг и научным изысканиям. Апартаменты расположены на четвертом этаже – четыре комнаты, пианино напрокат. Хозяйка говорит, что в обозримом будущем служба аренды его увезет, но к тому времени, я надеюсь, научусь играть.
Элджернон составил мне хорошую компанию. Когда приходит время перекуса, он занимает свое место у ножки стола. Он любит крендельки, а сегодня он попробовал пиво, когда мы смотрели по телику бейсбол. Кажется, он болел за «Янки».
Я собираюсь вынести из второй спальни почти всю мебель и обустроить там Элджернона. Из пластмассовых отходов, которые куплю в магазине по дешевке, построю для него трехмерный лабиринт. Существуют сложные варианты, хорошо бы он их освоил, чтобы поддержать форму. Надо придумать для него мотивацию, отличную от еды. Наверняка существуют и другие награды, способные его мотивировать.

19 Июня

Познакомился с Фэй Лиллман, моей соседкой по лестничной клетке. Придя из магазина с кучей продуктов, я вдруг обнаружил, что оставил ключ внутри, и тут я вспомнил, что пожарная лестница соединяет окно моей гостиной как раз с этой квартирой напротив.
Там с вызывающей громкостью звучало радио. Я постучал – сначала тихо, а потом сильнее.
– Входите! Дверь открыта!
Я толкнул дверь и застыл: перед мольбертом стояла стройная блондинка в розовом бюстгальтере и розовых трусиках.
– Извините! – буркнул я и, закрыв дверь, прокричал: – Я ваш сосед по лестничной площадке. Я остался без ключа и хотел воспользоваться пожарной лестницей, чтобы зайти к себе через окно.
Дверь распахнулась. Она стояла передо мной в исподнем, руки на бедрах и в каждой руке по кисти.
– Вы что, не слышали? Я же сказала: войдите. – Она пригласила меня жестом, пытаясь отодвинуть ногой картонную коробку, набитую мусором. – Просто переступите через этот хлам.
Может, забыла – или просто не отдавала себе отчета, – что она раздета. Я не знал, куда смотреть. Таращился на стены, на потолок, только не на нее.
В квартире царил полный кавардак. Десяток складных столиков для еды забиты перекрученными тюбиками с высохшими красками, этакие свернувшиеся змеи, но в основном еще живые тюбики, из которых сочатся цветные ленточки. Кисти, баночки, коврики, фрагменты рамок и холста – все раскинуто как попало. Застойные запахи красок, льняного масла и скипидара… а через какое‑то время я уловил запах прокисшего пива. Три стула и облезлый зеленый диван завалены одеждой, а на полу валяются туфли, чулки и нижнее белье – можно подумать, что она привыкла раздеваться на ходу и разбрасывать тряпки. И все это покрыто слоем пыли.
– Вы, стало быть, мистер Гордон, – сказала она, всего меня озирая. – Я давно мечтала поглядеть на вас. С того момента, как вы въехали. Да вы садитесь. – Она освободила стул от кучи тряпья, перекинув его на уже захламленный диван. – Итак, вы наконец решили нанести визит соседям. Вам что‑нибудь налить?
– А вы художница, – пробормотал я, не зная, что еще сказать. Я нервничал при мысли, что в любой момент она может сообразить, что раздета, и с криком убежать в спальню. Я по‑прежнему всячески избегал на нее смотреть.
– Пиво или эль? Из крепкого ничего нет, кроме хереса. Хотите херес?
– Мне надо идти, – сказал я, держа себя в руках и уставясь на ее родинку слева на подбородке. – Я оставил ключ дома и хотел бы воспользоваться пожарной лестницей, соединяющей наши окна.
– В любое время, – заверила она меня. – Эти дурацкие патентованные замки, от них одна морока. В первую неделю, когда я здесь поселилась, я трижды не могла попасть в квартиру… один раз полчаса простояла на площадке совершенно голая. Вышла забрать молоко, а эта чертова дверь наглухо за мной закрылась. После этого случая я с корнем выдрала чертов замок и с тех пор так и не вставила новый.
Видимо, я напрягся, потому что она рассмеялась.
– Вот что происходит с этими дурацкими замками. Они выставляют тебя в коридор и ни от кого толком не защищают. Пятнадцать ограблений за год в этом чертовом доме, причем все в квартирах, запертых на ключ. А вот в мою никто ни разу не ворвался, хотя дверь не запирается. Да и черта с два они здесь найдут что‑нибудь ценное.
Она еще раз предложила мне пива, и я согласился. Пока она ходила за ним на кухню, я снова оглядел комнату. Чего я раньше не увидел, так это стены за моей спиной. Вся мебель была оттуда переставлена к другой стене или в центр комнаты, а эта (с отбитой штукатуркой, дабы обнажить кирпичную кладку) служила основой для картинной галереи. Картины висели от пола до потолка, а оставшиеся были составлены в ряд на полу. Несколько автопортретов, включая двух в стиле ню. На картине, которую она писала, когда я вошел, она изобразила себя обнаженной до пояса, с ниспадающими до плеч светлыми волосами (хотя сейчас они были заплетены в косички и уложены на голове в виде короны), часть из них закручена и покоится между грудей. Грудки она нарисовала торчком, твердыми, а соски, нереалистично раскрашенные, напоминали два алых леденца. Услышав возвращающиеся шаги, я резво отскочил от мольберта, споткнулся о какие‑то книги и сделал вид, что изучаю маленький осенний пейзаж на стене.
Я с облегчением увидел, что она надела рваный халат – правда, с дырками в самых неподходящих местах, – и теперь я впервые мог смотреть на нее в полный рост. Красавицей ее не назовешь, но ее голубые глаза и дерзко вздернутый нос делали ее похожей на кошечку, что шло вразрез с ее энергичными спортивными телодвижениями. На вид ей около тридцати пяти, стройная, хорошо сложенная. Она поставила два пива на паркетный пол, уселась рядом спиной к дивану и пригласила меня сделать то же самое.
– Мне кажется, на полу сидеть удобнее, чем на стульях, – сказала она, пригубив пиво из банки. – А вы как считаете?
Я ответил, что как‑то не задумывался на этот счет, и она со смехом заметила, что у меня честное лицо. Ей захотелось поговорить о себе. В Гринвич‑Виллидже она не поселилась, поскольку там, вместо того чтобы писать картины, она проводила бы все время в барах и кофейнях.
– Лучше жить здесь, подальше от лицемеров и дилетантов. Здесь я делаю то, чего хочу, и никто не придет, чтобы посмеяться. Вы не насмешник, надеюсь?
Я пожал плечами, стараясь не обращать внимания на то, что мои руки и штаны уже все в пыли.
– Все мы над чем‑нибудь смеемся. Например, вы смеетесь над лицемерами и дилетантами, разве не так?
Через какое‑то время я сказал, что мне пора. Она отодвинула кучу книг от окна, и я полез на подоконник через стопки газет и бумажные пакеты, набитые пустыми литровыми бутылками из‑под пива.
– Когда‑нибудь, – вздохнула она, – я их сдам.
Я влез на подоконник, а оттуда на пожарную лестницу. Открыв свое окно, я вернулся за продуктами, но не успел я сказать «спасибо» и «до свидания», как она полезла за мной.
– Погляжу на вашу квартиру. Ни разу в ней не была. До вас там жили две старые клюшки, сестры Вагнер, так они со мной даже не здоровались. – Она пролезла следом за мной и уселась на подоконнике.
– Заходите, – сказал я, ставя пакет с продуктами на стол. – Пива у меня нет, но кофе я вам сделаю.
Она таращилась мимо меня и словно не верила своим глазам.
– Господи! Никогда не видела такой прилизанной квартирки. Кто бы мог подумать, что одинокий мужчина способен содержать все в таком идеальном порядке?
– Я не всегда был таким, – начал я извиняться. – Она была в этом состоянии, когда я въехал, и это побудило меня сохранить порядок. Если что‑то не на месте, меня это огорчает.
Она слезла с подоконника, чтобы подробнее осмотреться.
– Эй! – ни с того ни с сего выкрикнула она. – А потанцевать? Ну, как‑то так… – Она раскинула руки и проделала замысловатый пируэт под латинскую мелодию, исполненную себе под нос. – Скажите, что танцуете, и вы меня добьете.
– Только фокстрот, – признался я, – и то неважно.
Она пожала плечами:
– Я помешана на танцах, но никто из тех, с кем я встречалась… и кто мне нравился… не мог ничем похвастаться по этой части. Время от времени, когда мне надо прихорошиться, я отправляюсь в танцклуб «Звездная пыль» в центральном квартале. Ребята там довольно стремные, но танцевать умеют.
Она еще раз со вздохом окинула взглядом комнату.
– Я тебе скажу, что мне не нравится в этой образцовой квартирке. Как художнице. Меня достают эти прямые линии – стены, пол, прямые углы… похоже на гроб. Единственный для меня способ отделаться от этих коробок – это принять на грудь. После чего все линии становятся такими волнистыми, извилистыми и мое отношение к миру меняется к лучшему. А от этих прямоугольников меня тошнит. Фу! Если бы я жила здесь, мне пришлось бы круглые сутки находиться под кайфом.
Неожиданно она развернулась ко мне лицом.
– Слушай, ты не мог бы мне одолжить пятерку до двадцатого? Я как раз получу чек, мои алименты. Обычно мне хватает, но на прошлой неделе у меня случилась маленькая проблема.
Я не успел открыть рот, как она взвизгнула и направилась к пианино в углу.
– Когда‑то я была очень даже. Я пару раз слышала, как ты тут наигрывал, и я себе сказала: «А парень‑то не промах». Вот когда я захотела с тобой познакомиться. Сто лет не упражнялась.
Она начала что‑то наигрывать, а я отправился за кофейком.
– Можешь практиковаться в любое время. – Уж не знаю, с чего это я вдруг стал таким гостеприимным, но что‑то в ней располагало к полному бескорыстию. – Входную дверь я пока запираю, но окно открыто, так что ты можешь сюда забраться по пожарной лестнице, даже когда меня нет дома. Сливки и сахар в кофе?
Не услышав ответа, я заглянул в гостиную. Ее там уже не было. Я направился к окну и вдруг услышал ее голос из комнаты Элджернона.
– Эй, что это? – Она изучала трехмерный пластиковый лабиринт, который я построил. И вдруг еще один вскрик: – Скульптура постмодерна! Вся из прямых линий!
– Это особый лабиринт, – объяснил я. – Такое сложное образовательное устройство для Элджернона.
Она ходила кругами в возбуждении.
– Ты произведешь фурор в Музее современного искусства.
– Но это не скульптура. – Я открыл соединенную с лабиринтом клетку и выпустил оттуда мыша.
– Господи! – прошептала она. – Скульптура с живым элементом. Чарли, это же лучший экспонат со времен хлам‑автомобиля и консервной банки.
Я пытался ей растолковать, но она продолжала настаивать, что это переворот в истории скульптуры. И лишь подметив в ее глазах лукавинку, я понял, что она меня тихо поддразнивает.
– Это такое самовоспроизводящееся искусство, – продолжала она гнуть свое. – Креативный эксперимент для истинных поклонников. Заведи вторую мышку, а когда у них родится потомство, используй одного мышонка в качестве живородящего элемента. Твоя работа обретет бессмертие, и всякие модники будут расхватывать копии для украшения своих кабинетов. Как ты это назовешь?
– Ладно, – вздохнул я. – Я сдаюсь…
– Ну нет, – фыркнула она и постучала пальчиком по крыше, когда Элджернон добрался до финиша. – «Я сдаюсь» – банальное клише. Как насчет «Жизнь – это один большой лабиринт»?
– Ты ненормальная!
– А то! – Она провернулась вокруг своей оси и сделала книксен. – Я все ждала, когда ты заметишь.
И тут еще выкипел кофе на кухне.
Не допив свою чашку, она охнула и сказала, что ей надо бежать: ее уже полчаса ждет человек, с которым она познакомилась на выставке.
– Тебе нужны деньги, – напомнил я ей.
Она выудила из моего открытого бумажника пятидолларовую банкноту.
– Отдам на следующей неделе, когда придет чек. Тыщу раз спасибо. – Она смяла бумажку, послала Элджернону воздушный поцелуй, и не успел я рта открыть, как она уже выскочила из окна на пожарную лестницу и через мгновение исчезла. А я все стоял, с глупым видом глядя в окно.
Чертовски привлекательная. Жизнь и азарт бьют из нее ключом. Ее голос, ее глаза… все в ней меня подманивало. А разделяла нас – всего‑навсего – пожарная лестница.

20 Июня

Может быть, с визитом к Матту я поторопился или вообще не стоило к нему идти. Не знаю. Все мои ожидания оборачиваются провалом. Я знал, что мой отец открыл парикмахерскую в Бронксе, и мне не составило труда его найти. Я помнил, чем он торговал. Это привело меня в компанию для поставки товаров для тупейных художников, а там быстро нашелся счет на имя парикмахерской Гордона в Бронксе.
Матт часто говорил о желании открыть собственный салон. Он терпеть не мог работу коммивояжера! Сколько копий вокруг этого они сломали! Роза кричала, что коммивояжер – это достойная профессия, а вот за брадобрея она бы никогда не вышла. Как бы Маргарет Финни хихикала: «Жена брадобрея!» А Луиза Майнер… ее муж – экзаменатор претензий в страховой компании… как бы она задирала нос!
Все эти годы, каждый божий день, Матт ненавидел свою работу (особенно после фильма «Смерть коммивояжера») и мечтал о том, что однажды он сам станет боссом. Не случайно он откладывал деньги и подстригал меня в полуподвале. Получилась отличная стрижка, похвалялся он, а в дешевой парикмахерской на Скейлз‑авеню тебя бы обкорнали. Когда он распрощался с Розой, он также распрощался с коммивояжерством, что вызывало у меня восхищение.
Мысль увидеть отца вызывала у меня волнение. Воспоминания о нем были теплыми. Матт готов был принимать меня как данность. До Нормы – все споры, не считая денег и выпендрежа перед соседями, были вокруг меня: лучше оставить меня в покое, а не заставлять делать то же, что и все дети. А после Нормы – у меня есть право на собственную жизнь, пусть даже я не такой, как другие дети. Он всегда меня защищал. Мне так хотелось увидеть выражение его лица. С ним я могу многим поделиться.
Уэнтворт‑стрит оказалась заброшенной частью Бронкса. Большинство магазинов встречали тебя объявлением «Сдается в наем», другие же были просто закрыты. Но не прошел я и квартала от автобусной остановки, как увидел шест с вывеской «Парикмахерская» и ее карамельное отражение в светящемся окне.
Внутри было пусто, если не считать цирюльника, читающего журнал на стуле у ближнего окна. Он поднял на меня глаза, и я сразу узнал Матта: грузный, краснощекий, сильно постаревший и почти лысый… остались только седые бахромки по бокам… и все‑таки он, Матт. Увидев меня в дверях, он отложил в сторону журнал:
– Ждать не надо. Вы следующий.
Я смешался, и он меня не так понял.
– Обычно в это время мы уже не работаем, мистер. Ко мне был записан постоянный клиент, но он не пришел. Я уже собирался закрывать лавочку, да вот присел отдохнуть. Считайте, что вам повезло. Лучшая стрижка и бритье в Бронксе!
Я вошел в салон, а он засуетился, собирая ножницы, расчески и свежую салфетку.
– Как видите, полная санитария, чего не скажешь о других салонах в нашем квартале. Стрижемся и бреемся?
Я уселся в кресло. Невероятно: как он меня не распознал, при том что я сразу узнал его? Пришлось самому себе напомнить, что он не видел меня больше пятнадцати лет, а за это время я сильно изменился, особенно в последние месяцы. Он покрыл меня полосатой салфеткой и изучал мое лицо в зеркале с озабоченным видом, как будто читая в нем что‑то отдаленно знакомое.
– Услуги, – сказал я, кивая на прейскурант. – Стрижка, бритье, шампунь, загар…
Брови у него полезли вверх.
– Мне предстоит встреча кое с кем, кого я не видел много лет, – успокоил я его, – и я хочу выглядеть на все сто.
И вот он снова меня стрижет, даже жутковато. Позже, когда он стал натачивать бритвенное лезвие на кожаном ремне, я вздрогнул от этого шуршащего звука. Я наклонил голову под легким нажимом его ладони, чувствуя, как лезвие осторожно прохаживается по моей шее. Я закрыл глаза. Такое ощущение, что я снова лежу на операционном столе.
Вдруг моя шейная мышца дернулась сама собой, и лезвие кольнуло меня чуть выше кадыка.
– Ой! – вырвалось у него. – Вы дернулись… Простите, ради бога. Не волнуйтесь. Все будет хорошо.
Он метнулся, чтобы намочить полотенце над раковиной.
Я видел в зеркале сначала ярко‑красный пузырек, а потом сбегающую по шее тонкую струйку. Перевозбужденный, извиняющийся, он успел еще до того, как струйка добралась до защитной салфетки.
Наблюдая за его телодвижениями, довольно ловкими для такого грузного коротышки, я испытывал чувство вины. К чему этот обман? Так и подмывало признаться, кто я такой, чтобы он приобнял меня за плечи и мы бы поговорили о прошлом. Но я молчал, пока он обрабатывал ранку кровоостанавливающим порошком.
Он молча меня добрил, а затем принес лампу для загара и закрыл мне глаза белыми хлопковыми накладками, смоченными в прохладном растворе из гамамелиса. И в озаренной красным заревом темноте я увидел, что происходило в тот последний вечер, когда он навсегда увел меня из родного дома…
Чарли спит в своей комнате и в какой‑то момент просыпается от материнского крика. Он научился спать во время родительских ссор – они давно стали буднями. Но сейчас истерия зашкаливает. Он откидывается на подушку и вслушивается.
– Я больше не могу! Пусть проваливает! Мы должны думать о дочери. Она каждый день возвращается из школы вся в слезах, потому что ее дразнят. Мы не можем лишить ее шанса на нормальную жизнь… и все из‑за него!
– И что ты предлагаешь? Вышвырнуть его на улицу?
– Отдай его в уорреновский приют.
– Поговорим об этом утром.
– Нет. Это все, что ты умеешь: говорить, говорить. Его не должно быть в нашем доме. Прямо сейчас!
– Роза, не говори глупости. Ночь на дворе. И не кричи так, соседей разбудишь.
– Мне плевать. Ему здесь не место. Глаза б мои на него не смотрели!
– Роза, ты совсем потеряла голову. Что ты вытворяешь?
– Последний раз тебя предупреждаю: увези его отсюда.
– Положи нож.
– Я не позволю сломать ей жизнь.
– Совсем рехнулась. Положи нож, кому говорят!
– Лучше бы он сдох. Он никогда не будет нормальным. Ему будет лучше в…
– Ты просто свихнулась. Ради всего святого, возьми себя в руки!
– Тогда увези его. Прямо сейчас.
– Ну хорошо. Я отвезу его к Герману, а завтра решим насчет «Уоррена».
Повисло молчание. Из темноты мне кажется, будто гром прокатился по дому. И снова раздается отцовский голос, не такой панический, как у Розы:
– Я знаю, чего он тебе стоил, и мне понятны твои страхи. Но надо себя контролировать. Я отвезу его к Герману. Ты довольна?
– Это все, чего я прошу. Твоя дочь тоже имеет право на жизнь.
Матт заходит в комнату сына. Он одевает Чарли, и хотя тот не понимает, что происходит, ему страшно. Когда они выходят из дома, мать отворачивается. Наверно, пытается убедить себя в том, что он навсегда исчез из ее жизни… что он больше не существует. Покидая дом, Чарли заметил на кухонном столе разделочный нож, которым мать резала отбивные, и у него промелькнула смутная мысль, что она хотела сделать ему больно. Вырезать что‑то у него и отдать Норме.
Обернувшись напоследок, он увидел, как мать взяла тряпку, чтобы протереть раковину…
Но вот стрижка, бритье и искусственный загар остались позади, я, расслабленный, сидел в кресле, ощущая легкость и обновление, а Матт снял с меня салфетку и подставил зеркальце к затылку, чтобы я мог увидеть себя сзади. В какой‑то момент зеркальце повернулось под другим углом, создав иллюзию глубины: паутина коридоров моего «я»… я, разглядывающий самого себя… самого себя… самого себя…
Но какого именно? Кто я на самом деле?
Я решил ничего ему не говорить. Зачем? Уйду не назвавшись. Но я же хотел приоткрыть лицо. Дабы он признал, что я живой, что я личность. Завтра будет хвастаться перед клиентами, пока он их стрижет и бреет. Это сделает все реальным. Если он узнает, что я его сын, я окончательно стану личностью.
– Сейчас, когда я выбрит, возможно, вы меня узнаете, – сказал я, вставая.
Он нахмурился:
– Что происходит? Это какой‑то трюк?
Я заверил его, что нет, никакой не трюк, но если он внимательнее ко мне присмотрится, то он меня узнает. Он пожал плечами и стал убирать расчески и ножницы:
– У меня нет времени на разгадки кроссвордов. Пора закрываться. С вас три пятьдесят.
Что, если он меня забыл и все это не более чем абсурдная фантазия? Он стоял с протянутой рукой, а я не спешил доставать бумажник. Он должен меня вспомнить. Он должен меня узнать.
Но нет, как бы не так. Я почувствовал кислый привкус во рту, ладони у меня вспотели, ну вот, подумал я, сейчас меня стошнит прямо у него на глазах.
– Эй, с вами все в порядке?
– Да… одну минутку… – Я кое‑как доковылял до хромированного кресла и подался вперед, ловя ртом воздух, в ожидании, когда кровь снова прильет к голове. У меня скрутило живот. Господи, только бы не хлопнуться в обморок. Только бы не выглядеть смешным в его глазах.
– Воды… немного воды, пожалуйста… – Я не столько испытывал потребность в питье, сколько желал, чтобы он отвернулся. Не хотелось, чтобы он видел меня в таком состоянии по прошествии стольких лет. Когда он принес мне воды, я уже чувствовал себя получше.
– Вот, выпейте. Отдохните немного. Все будет о’кей. – Он вглядывался в меня, пока я пил холодную воду, и я видел, как он перебирает в памяти полузабытые картинки. – Мы правда были когда‑то знакомы?
– Нет… Я в порядке. Сейчас я уйду.
Что я мог ему сказать? Смотри, я Чарли, твой сын, которого ты давно списал со счетов. Не то чтобы я тебя за это винил. Но вот же я, такой, каким никогда не был. Можешь проверить. Задавай мне вопросы. Я говорю на двадцати языках, живых и мертвых. Я математический гений. Я сочиняю фортепианный концерт, так что меня будут помнить еще долго после моей смерти.
Как ему все это выложить?
Я сижу в его салоне и жду, чтобы он погладил меня по головке и сказал: «Хороший мальчик». Я жаждал его одобрения… чтобы лицо его просияло, как когда‑то, когда я научился завязывать шнурки и застегивать кофту. Я сюда пришел за этим выражением лица, но теперь я знал, что тому не бывать.
– Может, мне вызвать врача?
Я не его сын. Я другой Чарли. Интеллект и знания коренным образом изменили меня, поэтому он меня возненавидит – так же, как все в пекарне, поскольку мой рост сделал их карликами. Нет, это ни к чему.
– Я в порядке, – повторил я. – Извините, что доставил вам столько хлопот. – Я встал и проверил твердость ног. – Съел что‑то не то. Можете закрываться.
Я направился к двери и услышал резкий окрик вдогонку:
– Что за игру вы затеяли?
– Простите, не понял…
Он вытянул руку, потирая большой и указательный палец:
– Вы мне должны три пятьдесят.
Я извинился и достал бумажник. Но видно было, что он мне не верит. Я дал ему пять долларов со словами, что сдачи не надо. И спешно покинул парикмахерскую, не обернувшись.

21 Июня

К трехмерному лабиринту я добавил временные последовательности все возрастающей сложности, и Элджернон легко решает задачки. Его уже не надо мотивировать пищей или водой. Он учится ради того, чтобы решить проблему. Успех – это и есть награда.
Но, как отмечал Берт на конференции, поведение его отличается хаотичностью. Иногда после забега, а то и во время он выходит из себя, начинает бросаться на стенки лабиринта или просто сворачивается и отказывается взаимодействовать. Фрустрация? Или что‑то более серьезное?

17:30

Сегодня ненормальная Фэй пришла ко мне по пожарной лестнице с белой мышью, самочкой, раза в два меньше Элджернона – чтобы он не скучал один летними ночами, сказала она. Она быстро отмела все мои возражения и заверила: за компанию ему будет только лучше. Убедив себя в том, что Минни, как она ее назвала, здорова и обладает высокими моральными качествами, я согласился. Мне было любопытно посмотреть, как он себя поведет рядом с самкой. Но как только мы посадили ее к нему в клетку, Фэй схватила меня за руку и увела из комнаты.
– Где твое чувство романтики? – попрекнула она меня. Потом включила радио и направилась ко мне с угрожающим видом. – Я тебя научу новому танцу.
Ну как можно злиться на такую девушку?
В любом случае я рад, что Элджернон больше не один.

23 Июня

Вчера поздно вечером я услышал смех на лестничной клетке, а затем в мою дверь постучали. На пороге стояла Фэй с мужчиной.
– Привет, Чарли, – сказала она, подхихикивая. – Лерой, это Чарли, мой сосед. Великолепный художник. Он делает скульптуры с живым элементом.
Лерой подхватил ее, не дав ей налететь на стену. Он бросил на меня нервный взгляд и пробормотал короткое приветствие.
– Я познакомилась с Лероем в «Звездной пыли», – пояснила она. – Он классно танцует.
Она повела его к себе, но затем приостановила.
– Слушай, – хихикнула она. – А давай позовем Чарли выпить с нами. Устроим маленькую вечеринку.
Лерою эта идея явно не понравилась.
Я извинился и закрыл дверь. Слышно было, как они со смехом удалились в ее апартаменты. Читать не получалось, в голове то и дело возникали картины: большая кровать… прохладные белые простыни… и эти двое в объятьях друг друга.
Захотелось позвонить Алисе, но я этого не сделал. Зачем себя мучить? Я даже не мог себе представить ее лица. Вот увидеть Фэй – одетую или раздетую – без проблем, с ее свежими голубыми глазами и блондинистыми волосами, заплетенными в косички и уложенными на голове в виде короны. Фэй отчетливо видна, а вот Алиса как в тумане.
Примерно спустя час я услышал перебранку в соседней квартире, потом женские крики и грохот разбрасываемых вещей. Я встал с кровати, чтобы узнать, не требуется ли ей моя помощь, и тут хлопнула дверь – это Лерой, чертыхаясь, покинул апартаменты. А спустя несколько минут я услышал, как постучали в окно моей гостиной. Оно было открыто, и Фэй, скользнув внутрь, уселась на подоконнике в своем черном шелковом кимоно, открывавшем чудные ноги.
– У тебя есть сигаретка? – спросила она.
Я дал ей сигарету, и она перекочевала с подоконника на диван.
– Уф! – выдохнула она. – Обычно я держу себя в руках, но встречаются такие голодные типы, что только так и можно от них избавиться.
– Ты его привела, чтобы от него избавиться.
Уловив мою иронию, она кинула на меня колкий взгляд:
– Ты меня не одобряешь?
– Кто я такой, чтобы тебя не одобрять? Просто, если ты забираешь парня из танцзала, ты должна быть готова к таким заходам. Он был вправе начать ухаживания.
Она покачала головой:
– Я хожу в «Звездную пыль» потому, что люблю танцы, и то, что я попросила его отвезти меня домой, еще не значит, что я должна лечь с ним в постель. Ты же не думаешь, что я легла с ним в постель?
Картинка, как они лежат в объятьях друг друга, выскочила в моей голове, подобно мыльному пузырьку.
– Если бы на его месте был ты, – продолжила она, – тогда дело другое.
– Это как прикажете понимать?
– Так и понимай. Если ты меня попросишь, я с тобой лягу.
Я постарался взять себя в руки.
– Спасибо. Буду иметь в виду. Как ты насчет кофе?
– Чарли, я тебя никак не пойму. Когда я мужчине нравлюсь или не нравлюсь, я это сразу вижу. А ты меня как будто боишься. Может, ты голубой?
– Нет, конечно!
– Если да, то не стоит это от меня скрывать. Будем просто друзьями. Но мне важно понимать такие вещи.
– Я не голубой. Сегодня, когда ты ушла к себе с этим парнем, я хотел быть на его месте.
Она подалась вперед, и ее кимоно раскрылось, обнажив грудь. Она обвила меня руками в ожидании каких‑то моих действий. Я понимал, чего она от меня ждет, и сказал себе: почему бы и нет? Было ощущение, что никакой паники не последует – с ней, во всяком случае. Не я же с ней заигрываю. И она не такая, как другие женщины, с которыми я сталкивался. Возможно, сейчас, когда я вышел на новый эмоциональный уровень, она мне как раз подходит.
Я ее приобнял.
– Другое дело, – проворковала она. – А то я уж начала думать, что я тебе безразлична.
– Небезразлична, – прошептал я, целуя ее в шею. И тут я увидел нас двоих так, как если бы я стоял в дверях. Передо мной обнимающаяся пара. Этот взгляд со стороны не вызвал у меня никакой реакции… да, отсутствие паники… но и никакого возбуждения, никакого желания.
– У тебя или у меня? – спросила она.
– Постой.
– Что не так?
– Пожалуй, не сейчас. Я неважно себя чувствую.
Она задумчиво на меня посмотрела:
– Может, что‑то особенное?.. Хочешь, чтобы я тебе что‑то сделала?.. Я не против…
– Нет, дело не в этом, – ответил я резковато. – Просто я неважно себя чувствую.
Было любопытно, какими способами она возбуждает мужчину, но сейчас мне не до экспериментов. Решение моей проблемы лежало в другой плоскости. Я не знал, что еще ей сказать. Я бы предпочел, чтобы она ушла, но не хотел произносить это вслух. Она изучала мое лицо и наконец сказала:
– Ты не против, если я здесь проведу ночь?
– Зачем?
Она пожала плечами.
– Ты мне нравишься. Не знаю… Вдруг Лерой вернется? Мало ли какие причины. Нет, если ты возражаешь…
Она снова застигла меня врасплох. Я бы мог найти десяток причин от нее избавиться, но я сдался.
– У тебя есть джин? – спросила она.
– Нет, я же почти не пью.
– У меня кое‑что осталось. Сейчас принесу. – Я не успел рта открыть, как она уже выскользнула в окно и через несколько минут вернулась с бутылкой, на две трети полной, а также с лимоном. Она взяла на кухне два стакана и плеснула в оба.
– Держи. Сразу получшеет. Искривим линии. Вот что тебя достает. Вокруг тебя все такое аккуратное, прямоугольное. И ты в этой коробке. Как Элджернон в своей скульптуре.
Вообще‑то я не собирался пить, но чувствовал себя так скверно, что подумал: почему бы и нет. Хуже не будет, а может, даже притупится ощущение, будто я гляжу на себя со стороны и не понимаю, что я делаю.
В результате она меня напоила.
Помню первую порцию и то, как я залез в постель, а она юркнула рядом с бутылкой в руке. И все. Проснулся я в полдень, с похмельем.
Она еще спала, лицом к стене, на взбитой подушке. На ночном столике рядом с пепельницей, набитой окурками, стояла пустая бутылка, и последнее, что я вспомнил, прежде чем занавес опустился, был взгляд со стороны на то, как я принимаю вторую дозу.
Но вот она потянулась и покатилась ко мне… голая. Я отпрянул и вылетел из кровати. Я схватил одеяло и завернулся в него.
– Привет. – Она зевнула. – Знаешь, чего мне хочется в ближайшие дни?
– Чего?
– Нарисовать тебя обнаженным. Как Микеланджело – Давида. Ты выйдешь красавцем. Ты в порядке?
Я кивнул:
– Только голова трещит. Вчера я… выпил лишку?
Она засмеялась и приподнялась на одном локте.
– Ты набрался. И превратился в такого чудилу… не в педрилу, нет… просто в оочень странного.
– В каком смысле? – Я подоткнул одеяло, чтобы можно было с ним ходить. – Что я вытворял?
– Я видела парней счастливыми и грустными, сонными и сексуально озабоченными, но никто не вел себя так, как ты. Хорошо, что ты мало пьешь. Господи, как жаль, что у меня не было камеры. Какая бы получилась короткометражка!
– Да скажи ты уже, что я выделывал?
– Такого я не ожидала. Ничего связанного с сексом. Ты был феноменален. Какое выступление! Чуднее не бывает. Тебе пора выходить на сцену. Королевский дворец стоял бы на ушах. Ты превратился в такого растерянного глупыша. Знаешь, словно взрослый мужчина повел себя как маленький мальчик. Стал рассказывать, как ты хотел пойти в школу и научиться читать и писать и стать умным, как другие. Белиберда в таком духе. Ты был другим человеком… как актер, использующий метод Станиславского… а еще ты повторял, что не можешь играть со мной, а то твоя мама заберет у тебя орешки и посадит в клетку.
– Орешки?
– Ага! – Она расхохоталась и почесала затылок. – Несколько раз сказал: «Не бери мои орешки». Вау. А голосок! Как у дурачка на перекрестке, который заводится от одного вида девушки. Ты стал совершенно другим. Тогда я решила, что ты меня разыгрываешь, но сейчас думаю, что у тебя какая‑то мания. Эти орешки и все такое.
Меня это не расстроило, как можно было ожидать. Странным образом состояние опьянения вдруг сломало барьеры, за которыми прятался Чарли Гордон в моем подсознании. Как я всегда и подозревал, он никуда не исчез. Ничто из нашего подсознания не исчезает. После операции его покрыл толстый слой образования и культуры, но эмоционально он все еще сидел там – наблюдал и ждал своего часа.
Чего же он ждал?
– Ты в порядке?
Я подтвердил.
Она поймала кончик одеяла и затащила меня в постель. Не успел я ее остановить, как она уже покрывала меня поцелуями.
– Вчера ты меня напугал, Чарли. Я решила, что ты съехал с катушек. Я помню истории про импотентов, которые вдруг превращаются в маньяков.
– Почему же ты осталась?
Она повела плечами:
– Ты был похож на запуганного ребенка. Я знала, что ты не сделаешь мне больно, но боялась, что ты причинишь боль себе. И я решила остаться. Мне было так жаль тебя. На всякий случай я приберегла вот это… – Она извлекла толстую книгу, лежавшую за подушкой.
– Надеюсь, она тебе не пригодилась.
Фэй отрицательно покачала головой.
– Как же ты в детстве должен был любить орешки.
Она вылезла из кровати и начала одеваться. А я наблюдал за ней. Никакой стыдливости или закомплексованности. Груди полные, как на ее автопортрете. Было желание до нее дотянуться, но я понимал, что это бесполезно. Несмотря на операцию, Чарли был по‑прежнему со мной.
И он боялся потерять свои орешки.

24 Июня

Сегодня у меня был этакий антиинтеллектуальный загул. При желании я, конечно, мог бы надраться, но после случая с Фэй я понимал все риски. Поэтому, вместо того чтобы погружаться в запой, я ходил из одного кинотеатра в другой и погружался в вестерны и хорроры – как когда‑то. Каждый раз, сидя в зале, я испытывал чувство вины. Я выходил посреди сеанса и заруливал в соседнюю киношку. Я говорил себе, что ищу в вымышленных историях нечто такое, чего мне не хватает в моей новой жизни.
И совершенно неожиданно перед развлекательным центром «Кено» сработала интуиция: мне нужно не кино, а зрители. Я хочу сидеть среди них в темном зале.
Здесь очень тонкие стенки между людьми, и при желании можно расслышать, что происходит. То же и в Гринвич‑Виллидж. Речь не просто о непосредственной близости – в переполненном лифте или в метро в час пик я ничего подобного не испытываю – просто в теплый летний вечер, когда все гуляют или сидят в кинотеатре, вдруг что‑то шоркнет, я задену кого‑то – и тотчас почувствовую связь между веткой, стволом и глубокими корнями. В такие мгновения кожа делается тонкой, натянутой, и нестерпимый голод стать частичкой этого мира толкает меня в темные закутки и ночные улочки, упирающиеся в тупик.
Обычно, устав от долгих шатаний, я возвращаюсь домой и заваливаюсь спать, но сегодня я зашел в ресторан. Я увидел нового мойщика посуды, парнишку лет шестнадцати, и что‑то в нем – телодвижения, выражение глаз – показалось мне знакомым. Он убирал стол за моей спиной и неожиданно уронил несколько тарелок.
Они с грохотом упали, и осколки белого фарфора разлетелись во все стороны. Он стоял остолбенелый, перепуганный, с пустым подносом в руках. Свист и выкрики посетителей («Считаем убыточки!»… «Mazel tov!»… «Он еще новенький», всегда сопутствующие битью посуды в подобных заведениях) привели его в еще большее замешательство.
Когда вышел хозяин заведения посмотреть, чем вызвана шумиха, паренек отступил на пару шажков и закрыл лицо обеими руками, словно в ожидании удара.
– Ну что стоишь, придурок?! – закричал хозяин. – Скорей бери швабру и убирай. Швабру бери, идиот! На кухне. Собирай осколки!
Когда паренек понял, что бить его не будут, страх с лица исчез и со шваброй он вышел уже с улыбочкой и что‑то напевая себе под нос. Самые шумные посетители смеха ради продолжали отпускать реплики в его адрес:
– Еще вон там, сынок. Прямо за тобой красивый осколочек…
– А можешь повторить на бис?
– А парень‑то не дурак. Бить посуду легче, чем отмывать…
Паренек озирался на веселых гуляк пустыми глазами и в какой‑то момент зеркально ответил неопределенной улыбочкой на их ухмылки и непонятные ему шуточки.
Глядя на эту глуповатую улыбочку и широко открытые глаза ребенка, я почувствовал приступ тошноты. Я понял, почему этот паренек показался мне знакомым. Они смеялись над умственно отсталым.
И ведь поначалу меня, как и остальных, все это забавляло.
Неожиданно я пришел в бешенство, разозлившись на себя и этих шутников. Меня так и подмывало запустить в них тарелки с едой. Расквасить эти довольные рожи. Я вскочил и закричал:
– Заткнитесь! Оставьте его в покое! Он же ничего не понимает. Он такой от природы. Боже мой, имейте хоть каплю уважения! Он ведь тоже человек!
В ресторане наступила тишина. Я уже ругал себя за то, что потерял контроль над собой и устроил глупую сцену. Стараясь не глядеть на паренька, я выписал чек и вышел из ресторана, так и не прикоснувшись к еде. Мне было стыдно за себя и за него.
Как странно, что люди искренние и здравомыслящие, которые не стали бы использовать в своих интересах человека без рук, или ног, или глаз, как ни в чем не бывало издеваются над тем, кто родился с низким интеллектом. Меня душила ярость: ведь в недалеком прошлом я, как и этот паренек, выступал в роли глупого клоуна.
И чуть не забыл.
Еще совсем недавно я узнал, что люди надо мной смеялись. И вот, не отдавая себе в этом отчета, я вместе с толпой посмеялся над собой. Что может быть больнее…
Когда я перечитывал мои первые отчеты, бросались в глаза неграмотность, детская наивность, низкий интеллект, смотрящий из темной комнаты сквозь замочную скважину на яркий свет вовне. В своих снах и воспоминаниях я видел, как Чарли робко, но счастливо улыбается тому, что люди говорят о нем. Даже при всей моей тупости я осознавал свою ущербность. Другие люди обладали чем‑то таким, чего я был лишен… в чем мне было отказано. Несмотря на умственную слепоту, я все же догадывался, что все как‑то связано с умением читать и писать, и я был уверен, что, овладев этими навыками, я стану умнее.
Даже слабоумный мечтает быть таким же, как все.
Дитя может не знать, как себя накормить, однако он знает, что такое голод.
Этот день пошел мне на пользу. Оставь уже эти детские страхи по поводу прошлого и будущего. Отдай часть себя окружающим. Примени свои знания и умения в области человеческого интеллекта. Кто еще так оснащен? Кто еще успел пожить в обоих мирах?
Завтра я свяжусь с советом директоров фонда Уэлберга и попрошу разрешения на независимое участие в этом проекте. Если меня допустят, я постараюсь помочь коллегам. Есть у меня кое‑какие идеи.
Эта техника, если ее усовершенствовать, сможет творить чудеса. Я ведь смог стать гением – а как насчет пяти с лишним миллионов умственно отсталых в Соединенных Штатах? Не говоря уже о миллионах и миллионах во всем мире…плюс еще не родившихся, но уже обреченных на отсутствие интеллекта? А на какой фантастический уровень можно вывести обычных людей! А гениев?
Сколько дверей можно открыть… у меня руки чешутся поскорей применить свои знания и навыки. Я должен убедить их в том, насколько важно для меня решать эти проблемы. Я уверен, что фонд даст добро.
Но как же я устал от одиночества. Я должен все рассказать Алисе.

25 Июня

Сегодня я позвонил Алисе. Я нервничал и был невнятен, но как же приятно было слышать ее голос, и кажется, она тоже была рада. Она согласилась на встречу. В такси я сгорал от нетерпения – господи, как же медленно мы едем…
Я не успел постучать, как она уже открыла дверь и обвила меня руками.
– Чарли, как же мы все из‑за тебя переволновались. У меня было жуткое видение: что ты лежишь мертвый в темном переулке… или бродишь как потерянный, в состоянии амнезии в каких‑то трущобах. Почему ты не связался с нами и не сказал, что ты в порядке? Неужели это так трудно?
– Не отчитывай меня. Мне надо было какое‑то время побыть одному и найти ответы на некоторые вопросы.
– Идем на кухню. Я приготовлю нам кофе. И чем же ты занимался?
– Днем… читал, писал, думал. А по ночам блуждал в поисках себя. И сделал маленькое открытие: Чарли за мной наблюдает.
– Не говори так. – Ее передернуло. – «За мной наблюдают»… все это не имеет никакого отношения к реальности. Обыкновенные фантазии.
– Не могу избавиться от ощущения, что это не я. Я узурпировал его место, а его самого выгнал, как выгнали меня из пекарни. Что я хочу сказать… Чарли Гордон существует в прошлом, и это прошлое реально. Нельзя построить новый дом на том же месте, не снеся старый. Но снести старого Чарли не получится. Он существует. Я отправился на его поиски и в процессе встретился с его… моим… отцом. Я всего лишь хотел доказать, что Чарли как личность существовал и в прошлом, что оправдывает мое собственное существование. Слова Нимура о том, что я дело его рук, звучали для меня оскорбительно. В результате поисков я сделал открытие: Чарли существовал не только в прошлом, он существует и сейчас. Как во мне, так и вне меня. Он постоянно вклинивался между нами. Я‑то считал, что мой ум поставил между мной и им непреодолимый барьер… напыщенная, глупая гордыня… ощущение, что между мной и им нет ничего общего, ведь я даже тебя обошел по уровню IQ. Это ты заложила во мне такую дурацкую идею. Но это не все. Маленький Чарли боится женщин после того, что с ним проделывала его мать. Неужели не понятно? Все эти месяцы, пока я рос интеллектуально, у меня по‑прежнему торчали в голове эмоциональные проводки малыша Чарли. И всякий раз, когда я к тебе приближался и думал, не заняться ли нам любовью, происходило короткое замыкание.
Я находился в возбуждении, и голос мой обрушивался на нее так, что в какой‑то момент она задрожала, а лицо сделалось пунцовым.
– Чарли, – прошептала она. – Я могу тебе чем‑то помочь?
– Мне кажется, за эти недели, что я не был в лаборатории, я изменился. Раньше я не понимал, с какого боку зайти, а нынче ночью, когда бродил по городу, мне это открылось. Глупо пытаться все решить в одиночку. Чем глубже я погружаюсь в месиво из сновидений и воспоминаний, тем мне яснее становится: эмоциональные проблемы не решаются так, как решаются интеллектуальные. Таков результат этой ночи. Я сказал себе: ты скитаешься как потерянная душа. И я увидел, как я потерялся. Каким‑то образом эмоционально я отделился от всех и от всего. И все, чего я искал в темных закоулках – страшнее ничего не найдешь, – это способ каким‑то образом эмоционально воссоединиться с людьми, при этом сохранив свою интеллектуальную свободу. Я должен подрасти. Для меня это означает все…
Я говорил не умолкая, выплевывая из себя каждое сомнение и страх, которые пузырьками всплывали на поверхность. А она, мой резонатор, сидела словно загипнотизированная. Я чувствовал, как меня охватывает жар, лихорадка, и вот я уже как будто в огне. Я сжигал в нем свою заразу – перед ней, которая мне небезразлична, и в этом‑то заключалась вся суть.
Но я переборщил. Ее дрожь сменилась слезами. Мой взгляд остановился на картине над диваном – съежившаяся пунцовая девица – и я подумал: интересно, что сейчас испытывает Алиса? Я знал, что она готова мне отдаться, и я желал ее – а что Чарли?
Может, он не станет вмешиваться, если я займусь любовью с Фэй. Будет просто стоять в дверях и смотреть. Но стоило мне сблизиться с Алисой, как он запаниковал. Почему моя близость с Алисой вызывает у него страх?
Она сидела на диване, глядя на меня в ожидании дальнейших действий. И что же мне делать? Я уже готов был ее обнять и…
И тут я получил предупреждающий сигнал.
– Чарли, что с тобой? Ты побледнел.
Я сел рядом.
– Голова немного закружилась. Сейчас пройдет.
Но я‑то знал: дальше будет только хуже, если Чарли почувствует опасность в том, что я сейчас займусь любовью с Алисой.
И вдруг меня осенило. Поначалу эта мысль вызвала у меня отвращение, но потом я убедил себя в том, что единственный способ преодолеть паралич – это перехитрить маленького Чарли. Если по какой‑то причине он остерегается Алисы, в отличие от Фэй, значит, я погашу свет и сделаю вид, что занимаюсь любовью с последней. И тогда он не почувствует разницы.
Конечно, это неправильно, даже отвратительно, но если сработает, то это ослабит хватку, которой Чарли сковал мои эмоции. И ведь я так и так буду знать, что на самом деле я занимался любовью с Алисой, просто иного выхода у меня не было.
– Мне уже лучше, – сказал я. – Давай посидим в темноте. – С этими словами я выключил свет, чтобы собраться с силами. Легко не будет. Я должен настроиться, визуализировать Фэй, внушить себе, что рядом со мной сидит она. И даже если он, отделившись от меня, захочет понаблюдать за происходящим, он все равно в темноте ничего не увидит.
Я еще подождал некоего знака – очередного симптома паники, – а вдруг он что‑то заподозрил? Но нет. Я чувствовал бодрость и спокойствие. Моя рука обвилась вокруг нее.
– Чарли, я…
– Не надо слов! – огрызнулся я, и она от меня отшатнулась. – Пожалуйста, – постарался ее успокоить я. – Не говори ничего. Дай мне просто подержать тебя в объятьях.
Я прижал ее к себе и, закрыв глаза, представил себе Фэй с ее длинными блондинистыми волосами и светлой кожей. Ту Фэй, которую я видел в последний раз. Я целовал ее волосы, ее шею и, наконец, ее губы. Руки Фэй гладили мою спину, плечи, и во мне росло желание, какого я еще никогда не испытывал к женщине. Поначалу я ласкал ее медленно, но чем дальше, тем нетерпеливее, со всевозрастающим возбуждением.
По шее побежали мурашки. В комнате был третий, пытающийся что‑то разглядеть в темноте. Я лихорадочно повторял про себя: «Фэй! Фэй! ФЭЙ!» Я ясно видел ее лицо. Казалось, уже ничто не может вбить между нами клин. Она теснее прижала меня к себе… и тут я с криком ее оттолкнул.
– Чарли! – Хотя я не видел ее лица, в этом возгласе отразился настоящий шок.
– Нет, Алиса! Я не могу. Тебе это не понять.
Я вскочил с дивана и включил свет. Я как будто ожидал увидеть его, стоящего рядом. Но, разумеется, не увидел. Только двое, она и я. Остальное – в моем мозгу. Алиса лежала с расстегнутой блузкой, раскрасневшаяся, в глазах неверие в то, что произошло.
– Я люблю тебя, – с трудом выдавил я из себя, – но нет… Не могу тебе объяснить, но если бы я сейчас не остановился, то возненавидел бы себя до конца своих дней. Не проси объяснений, или ты тоже меня возненавидишь. Все это связано с Чарли. По какой‑то причине он не позволяет мне заняться с тобой любовью.
Она отвернулась, застегивая блузку.
– Сегодня все было иначе, – сказала она. – У тебя не было ни тошноты, ни паники. И ты по‑настоящему хотел меня.
– Да, я тебя хотел, но это была бы не любовь. Я бы тебя использовал… в каком‑то смысле… не могу объяснить. Я и сам до конца не понимаю. Будем считать, что я еще не готов. А делать вид или напрямую обманывать или изображать, что все хорошо, хотя это не так, я не могу. Еще один тупик.
Я встал, чтобы распрощаться.
– Чарли, не убегай вот так.
– Я больше не убегаю. Меня ждет работа. Скажи им, что я вернусь в лабораторию через несколько дней. Как только снова возьму себя в руки.
Я покинул ее апартаменты словно в лихорадке. Вниз по лестнице, вон из дома. И вот я уже стою, не зная, куда идти. Какой бы путь я ни избрал, все заканчивалось шоком, то есть очередной ошибкой. Каждый ход блокирован. Куда ни сверни, все двери для меня закрыты.
Ни улицы, ни комнаты, ни женщины.
В конце концов я спустился в подземку и доехал до Сорок девятой стрит. Народу немного, зато я увидел длинноволосую блондинку, похожую на Фэй. По пути к автобусной остановке я на автомате зашел в винную лавку и купил бутылочку джина. В ожидании автобуса я открыл припрятанную в сумке бутылочку, как это делают бродяги, и сделал затяжной глоток. Я обжег внутренности, зато полный улет. Еще глоток. Когда подошел автобус, меня уже накрыла волна и все тело приятно покалывало. Все, хватит. Сейчас лучше не напиваться. Домой…
Я постучал в дверь соседки. Никакого ответа. Я заглянул внутрь. Хотя Фэй еще не вернулась, везде горел свет. Ей все по барабану. Почему у меня так не получается?
Я пошел к себе. Разделся, принял душ, надел халат. Только бы она вернулась одна!
В половине третьего я услышал на лестнице ее шаги. Я взял недопитую бутылку и по пожарной лестнице добрался до ее окна в тот момент, когда она открыла входную дверь. Я не собирался сидеть на корточках и подсматривать, но прежде чем я успел постучать в окно, она скинула туфельки и радостно закружила. Потом подошла к зеркалу и медленно, одну за другой, начала стягивать с себя шмотки – такой приватный стриптиз. Я принял еще на грудь. Теперь я уже не мог обнаружить свое присутствие.
Я вернулся к себе и не стал включать свет. Я подумал было позвать ее, но у меня идеальная чистота и порядок, сплошные прямые линии – нет, здесь это не сработает. Тогда я вышел на лестничную клетку и постучал в ее дверь, сначала тихо, потом сильнее.
– Открыто! – крикнула она.
Она лежала на полу, раскинув руки и положив ноги на диван. Откинув голову назад, она спросила:
– Чарли, дорогой, почему ты стоишь вверх ногами?
– Неважно, – сказал я и достал бутылку из бумажного пакета. – У меня слишком прямые линии и углы, и я подумал, не поможешь ли ты мне стереть хотя бы часть из них.
– Ты принес лучшее для этого средство, – сказала она. – Сосредоточься на теплом местечке в желудке, и все линии растают сами собой.
– Со мной это уже происходит.
– Прекрасно! – Она вскочила. – Значит, и со мной произойдет. Я нынче перетанцевала со многими квадратными мужчинами. Надо их растворить.
Она взяла стакан, и я его наполнил. Пока она пила, я начал рисовать фигурки на ее голой спине.
– Эй, парень! Ты чего?
– Я ждал, когда ты придешь домой.
Она отступила.
– Секундочку, Чарли. Мы через это уже проходили. Ты же знаешь, толку никакого. То есть сам знаешь, я о тебе часто думаю и затащила бы тебя в постель не задумываясь, если бы могла на что‑то рассчитывать. Но я не хочу завестись на пустом месте. Так нечестно, Чарли.
– Сегодня все будет иначе, вот увидишь.
Не дожидаясь ее протестов, я ее обнял и принялся целовать и поглаживать, передавая ей распиравшее меня возбуждение – вот‑вот лопну. Я попытался расстегнуть бюстгальтер, но так рванул, что вырвал крючок.
– Господи, Чарли, мой лифчик…
– Забудь. – Я помог ей его снять. – Куплю тебе новый. Сегодня я наверстаю упущенное. Я буду заниматься с тобой любовью до утра.
Она отстранилась:
– Чарли, такого я от тебя еще не слышала. И не смотри так, словно ты меня сейчас целиком проглотишь. – Она схватила блузку с соседнего стула и ею прикрылась. – Я ощущаю себя голой.
– Давай же. У меня получится, я знаю… я чувствую. Не отказывай мне, Фэй.
– На, – прошептала она, – выпей еще.
Я отпил и долил ей, а пока она пила, покрывал ее плечи и шею поцелуями. Она уже тяжело дышала, отзываясь на мое возбуждение.
– О боже, Чарли, если ты меня заведешь и опять обманешь, я не знаю, что я с тобой сделаю. Я тоже человек.
Я уложил ее на диван рядом с собой, прямо на груду тряпок и нижнего белья.
– Не здесь, Чарли, – сказала она, кое‑как вставая. – Давай на кровати…
– Здесь, – настоял я, отбирая у нее блузку.
Она поглядела на меня сверху, поставила стакан на пол и сняла трусики. Она стояла передо мной голая.
– Я погашу свет, – прошептала она.
– Нет, – сказал я и снова притянул ее на диван. – Я хочу на тебя смотреть.
Она поцеловала меня взасос и крепко прижалась.
– Не разочаруй меня, Чарли. Ты уж постарайся.
Она совершала неспешные телодвижения, тянулась ко мне, и я знал, что в этот раз нам ничего не помешает. Я знал, что и как делать. Она судорожно дышала, вздыхала, повторяла мое имя.
В какой‑то момент меня обдало холодком – он наблюдает. Я перехватил его взгляд из темноты за окном, где еще недавно я сидел на корточках. Переключился тумблер, и вот уже я сам оказался на пожарной лестнице, откуда наблюдал за тем, как мужчина и женщина занимаются любовью на диване.
Огромным усилием воли я вернулся к Фэй и вновь ощутил ее горячее тело и собственную потенцию. А глаза за окном продолжали жадно за нами следить. И я подумал: «Смотри, сучонок. Мне на тебя плевать».
И он смотрел округлившимися глазами.

29 Июня

До возвращения в лабораторию я должен закончить проекты, начатые мной после злополучной конференции. Я позвонил Ландсдоффу в Новый институт передовых исследований по поводу вероятности использования парного производства ядерного фотоэффекта в биофизике. Сначала он принял меня за психа, но после того, как я указал на его ошибки в статье, опубликованной в их журнале, он почти час продержал меня на телефоне. Он хочет, чтобы я приехал в институт и обсудил свои идеи с его профессиональной группой. Возможно, такая встреча и состоится, но не раньше, чем я закончу свою работу в лаборатории – если останется время. В этом вся проблема. Я не знаю, сколько у меня осталось времени. Месяц? Год? Это зависит от того, что мне удастся выяснить о побочных психофизических эффектах произведенного со мной эксперимента.

30 Июня

Теперь, когда у меня есть Фэй, я перестал блуждать по улицам. Я дал ей ключ от моей квартиры. Она подшучивает над тем, что я запираю дверь, а я шучу по поводу ее бедлама. Она предупредила: «Не смей меня перевоспитывать». Пять лет назад муж с ней развелся, потому что она наотрез отказывалась собирать разбросанные вещи и поддерживать порядок в доме.
Так она относится ко всему, что не является для нее важным. Ей по барабану. Вчера я случайно обнаружил за стулом в углу стопку штрафных квитанций за неправильную парковку – штук сорок, если не полсотни. Когда она вошла с пивом в руке, я спросил, зачем она их коллекционирует.
– А, эти! – Она рассмеялась. – Как только придет чек от моего бывшего, я оплачу хотя бы часть. Ты себе не представляешь, как меня это напрягает. Я держу их за стулом, потому что стоит мне их увидеть, как меня охватывает чувство вины. Но чего они хотят от девушки? Куда ни приедешь, везде знаки: «Не паркуйтесь здесь! Не паркуйтесь там!» Я не могу отвлекаться на каждый чих, когда мне надо выйти из машины.
Я пообещал, что не стану ее перевоспитывать. С ней классно. Отличное чувство юмора. Но главное – свободный, независимый дух. Единственное, что со временем может меня утомить, это ее одержимость танцами. Последнюю неделю каждый вечер мы проводили на танцплощадке, до двух или трех часов ночи. Моей энергии надолго не хватит.
Это не любовь, но Фэй занимает важное место в моей жизни. Всякий раз, если она где‑то пропадает, я прислушиваюсь, когда же раздадутся ее шаги.
Чарли за нами больше не наблюдает.

5 Июля

Свой первый концерт для фортепиано я посвятил Фэй. Сама идея, что ей что‑то посвятили, привела ее в восторг, но музыка, по‑моему, ей не понравилась. Лишнее доказательство, что не все достоинства можно найти в одной женщине. Еще один аргумент в пользу полигамии.
Фэй умная и добрая – для меня это важно. Сегодня я узнал, как так получилось, что уже в начале месяца она осталась без денег. За неделю до нашего знакомства она подружилась с девушкой в танцклубе «Звездная пыль». Когда та рассказала ей, что у нее в этом городе нет семьи, что она без гроша в кармане и ей негде ночевать, Фэй позвала ее к себе. А спустя два дня девушка обнаружила в выдвижном ящике комода двести тридцать два доллара и исчезла вместе с выручкой. Фэй не стала обращаться в полицию. Как выяснилось, она даже не знала фамилии подружки.
– Какой смысл обращаться в полицию? – спросила она меня. – Бедняжке, судя по всему, позарез нужны были деньги. Я не собираюсь ломать ей жизнь из‑за пары сотен. Я, конечно, не богачка, но прижимать ее к стене… зачем? Не знаю, понимаешь ли ты, о чем я.
Я ее понимал.
Я еще не встречал такого открытого и доверчивого человека, как Фэй. Сейчас она мне нужна как никто. Я изголодался по простому человеческому контакту.

8 Июля

Времени на работу остается немного – между ночными танцами и утренним похмельем. Лишь с помощью аспирина и какого‑то снадобья Фэй мне удалось закончить лингвистический анализ глагольных форм в урду. Я послал статью в «Международный лингвистический бюллетень». А тем, кто этим занимался, придется возвращаться в Индию со своими магнитофонами – ведь моя статья подрывает всю критическую надстройку их методологии.
Не могу не восхищаться структурными лингвистами, которые высекли для себя дисциплину, основанную на ухудшении состояния письменной коммуникации. Еще один пример того, как люди посвящают себя изучению в бóльших масштабах того, чего становится все меньше – заполняют тома и библиотеки тонкими лингвистическими изысканиями пехотинцев. Не вижу здесь ничего плохого, вот только не надо использовать это как предлог для разрушения стабильности языка.
Сегодня позвонила Алиса, чтобы узнать, когда я вернусь в лабораторию. Я сказал, что сначала хочу закончить свои проекты и что надеюсь получить разрешение от Фонда Уэлберга на проведение собственных исследований. А ведь она права – я должен брать в расчет то, что время меня поджимает.
Фэй по‑прежнему помешана на танцах. Вчера мы начали вечер с выпивки и плясок в клубе «Белая лошадь», потом перешли в «Убежище Бенни», потом в «Розовую туфельку»… дальше уже не помню, но я дотанцевался до упада. Моя терпимость к алкоголю явно возросла, и я хорошо набрался к моменту, когда появился Чарли. Смутно помню, как он отбивал чечетку на сцене клуба «Алаказам». Он получил настоящую овацию, прежде чем менеджер показал нам на дверь, а Фэй мне потом сказала, что все приняли меня за шикарного комедианта и были в восторге от моего придурочного шоу.
А что было потом? Я надорвал спину. Я подумал, это от танцев, но Фэй сказала, что я упал с дивана.
Поведение Элджернона снова становится непредсказуемым. Кажется, Минни его побаивается.

9 Июля

Случилось ужасное. Элджернон укусил Фэй. Она любит его кормить и играть с ним, хотя я ее предупреждал, что не надо этого делать. Обычно стоит ей зайти в его комнату, как он делает стойку и бежит ей навстречу. Но сегодня все было не так. Он лежал в лабиринте у дальней стенки, такой белый пушистый комочек. Когда она опустила руку сквозь верхнюю потайную дверцу, он весь сжался и еще дальше забился в угол. Она попробовала его улестить, подняв барьер, и прежде чем я успел ее остановить, она решила взять его в горсть, а он укусил ее за большой палец. Затем вытаращился на нас и убежал подальше в свой лабиринт.
А Минни мы нашли в наградном ящике, живую, но истекающую кровью от раны грудной клетки. Я уже готов был забрать ее оттуда, но тут Элджернон зашел в коробку и на меня набросился. Он вцепился зубами в рукав, и мне пришлось его стряхнуть.
Потом он успокоился. В течение часа я за ним наблюдал. Он производит впечатление существа апатичного и растерянного, и хотя он продолжает решать новые задачки без получения награды, его поведение можно назвать странноватым. Вместо тщательно продуманных и решительных пробежек по коридорам лабиринта – поспешные и неконтролируемые рывки. Все чаще его заносит в угол, и он налетает на барьер. В его поведении появилось ощущение срочности.
Я остерегаюсь делать поспешные выводы. Объяснения могут быть разные. Но ясно одно: я должен доставить его в лабораторию. Неважно, какое решение примет фонд по поводу моего гранта, – завтра утром я позвоню Нимуру.

Отчет о проделанной работе № 15
12 Июля

Нимур, Штраус, Берт и еще несколько сотрудников ждали меня в психофисе. Они старались быть доброжелательными, но я видел, как у Берта чешутся руки поскорей забрать у меня Элджернона. Что и было сделано. Хотя никаких слов не произносилось, я знал: Нимур еще долго мне не простит того, что я, минуя его, напрямую обратился в Фонд Уэлберга. Но иначе никак. Прежде чем вернуться в Бикман, я должен был удостовериться, что мне позволят начать независимое исследование в этом проекте. А если отчитываться перед профессором за каждый шаг, слишком много времени уйдет впустую.
Его известили о решении фонда, вот почему прием был таким холодным и формальным. Он протянул мне руку, но без всякой улыбки.
– Чарли, – сказал он, – мы все рады, что ты вернулся и будешь работать с нами вместе. Мне позвонил Джейсон и сообщил, что фонд подключил тебя к проекту. Наша команда и лаборатория в твоем распоряжении. Компьютерный центр заверил нас, что твоя работа будет проводиться в приоритетном порядке. И если я могу чем‑то помочь…
Он всячески изображал радушие, но я видел по его лицу, что настроен он скептически. Если на то пошло, какой у меня опыт в экспериментальной психологии? Что я знаю о технических приемах, которые он разрабатывал в течение многих лет? Но, как я уже сказал, он изображал радушие и готовность воздерживаться от суждений. А что ему еще оставалось? Если я не смогу найти причину изменившегося поведения Элджернона, вся его работа отправится в корзину, а если я решу проблему, то вытащу всю его команду из болота.
Я зашел в лабораторию и увидел, как Берт наблюдает за мышом в одном из нескольких испытательных боксов. Он вздохнул и покачал головой.
– Элджернон многое подзабыл. Почти весь комплекс его ответных реакций как будто стерли в памяти. И теперь он решает проблемы на куда более примитивном уровне, чем я от него ожидал.
– А конкретнее? – спросил я.
– Ну, раньше он был способен распознавать простые паттерны… например, впереди глухая дверь… какая его ждет вторая, третья дверь… только красная дверь или только зеленая… а сейчас он пробежал уже три раза и по‑прежнему использует метод проб и ошибок.
– Может, все дело в том, что он давно не был в лаборатории?
– Возможно. Мы дадим ему снова привыкнуть и посмотрим, что он покажет завтра.
Сколько раз я здесь бывал, но теперь я должен освоить все, что тут могут предложить. Я должен овладеть всеми процедурами за считаные дни, хотя у других на это уходят годы. В течение четырех часов мы с Бертом шаг за шагом проходили разные рутины, чтобы у меня сложилась общая картина. Когда мы закончили, я обратил внимание на дверь, которую мы еще не открывали.
– А что там?
– Морозильная камера и мусоросжигатель. – Он толкнул тяжелую дверь и зажег свет. – Мы замораживаем умерших питомцев, прежде чем отправить их в печь. Таким образом мы контролируем процесс разложения и тем самым устраняем ненужные запахи.
Он уже собирался уйти, но я его задержал:
– Только не Элджернона. Послушай… если он… когда он… короче, я не хочу, чтобы его туда отправляли. Отдашь его мне, ладно? Я сам о нем позабочусь.
Он просто кивнул в ответ. Нимур ему сказал, что отныне все будет так, как я пожелаю.
Время – вот барьер. Если я хочу сам ответить на все вопросы, то мне надо засучив рукава приниматься за работу. Я получил список книг от Берта и заметки от Штрауса и Нимура. Я уже собирался уходить, когда в голове мелькнула странная мысль.
– Скажите… – обратился я к профессору. – Я сейчас видел печь для экспериментальных животных. А какие были планы для меня?
Мой вопрос его явно озадачил:
– В каком смысле?
– Я уверен, что вы готовились к любым последствиям. И как же вы поступили бы со мной?
Он молчал, но я решил настоять на своем:
– Я вправе знать обо всем, что касается эксперимента. В том числе и о моем будущем.
– Тут не о чем спорить. – Он помолчал и зажег уже зажженную сигарету. – Ты же понимаешь, с первой минуты у нас были самые высокие надежды на успех… были и остаются… определенно…
– Я не сомневаюсь.
– Понятно, что вовлечение тебя в эксперимент было для нас серьезной ответственностью. Я не знаю, насколько ты все помнишь и в какой мере тебе удалось сложить куски этого пазла, но мы с первых минут постарались четко тебе объяснить: велик шанс того, что успех окажется временным.
– Я это тогда же записал в своих отчетах, хотя в то время я еще не понимал, о чем идет речь. Впрочем, не суть важно, так как сейчас мне все понятно.
– Так вот, мы решили с тобой рискнуть, – продолжал он, – считая, что шанс нанести тебе серьезный вред минимален, а шанс принести тебе пользу велик.
– Вы не должны оправдываться.
– Но, как ты понимаешь, нам надо было получить разрешение от кого‑то из твоих близких. Сам ты был тогда некомпетентен, чтобы дать согласие.
– Мне все это известно. Вы говорите о моей сестре Норме. Я читал об этом в газетах. Насколько я помню, она мою экзекуцию одобрила.
Он задрал брови, но сделал вид, что пропустил эти слова мимо ушей.
– Мы ей сказали, что, если эксперимент провалится, мы не сможем тебя вернуть в пекарню и в ту комнату, где ты тогда жил.
– Почему нет?
– Во‑первых, ты будешь другим. Хирургическое вмешательство и инъекции гормонов могут дать не сразу очевидный эффект. Послеоперационный опыт оставит свой след. Ну, то есть эмоциональные расстройства могут привести к умственному отставанию… ты уже не будешь прежним человеком…
– Это сильно. Как будто нести один крест недостаточно.
– А во‑вторых, заранее неизвестно, вернешься ли ты к прежнему ментальному уровню или еще более примитивному.
Он рисовал мне наихудший вариант – снимал, так сказать, камень с души.
– Я должен знать все как есть, – заметил я. – Пока я еще в состоянии высказаться по этому поводу. И какие же вы строили для меня планы?
Он повел плечами.
– Фонд предпринял шаги, чтобы отослать тебя в уорреновский приют для умственно отсталых.
– Ни хрена себе!
– Частью соглашения с твоей сестрой было то, что все расходы на жилье берет на себя фонд, а еще ты будешь получать ежемесячный доход на личные нужды до конца дней.
– Но почему «Уоррен»? Я всегда сам со всем справлялся, даже когда родители поместили меня в приют после смерти дяди. Кстати, Доннер сразу забрал меня оттуда, чтобы я жил и работал в нормальных условиях. Так почему я должен туда возвращаться?
– Если ты будешь сам со всем справляться, то не должен будешь жить в «Уоррене». Тем, у кого болезнь протекает в легкой форме, разрешают иметь отдельное жилье. Но нам пришлось это прописать – на всякий случай.
А ведь он прав. Мне не на что сетовать. Они обо всем подумали. «Уоррен» – логично, такая морозилка, где можно меня держать до последнего вздоха.
– По крайней мере, не мусоросжигатель.
– Что?
– Это я так. Шутка. – Тут мне пришла в голову одна мысль. – Скажите, я могу посетить «Уоррен»? Нанести, так сказать, визит?
– Ну да, к ним часто приходят посетители. Регулярные туры… своего рода связи с общественностью. А тебе‑то зачем?
– Хочу посмотреть. Интересно же узнать, что меня ожидает, пока я еще в состоянии себя контролировать. Постарайтесь организовать – и чем раньше, тем лучше.
Я видел, что моя идея его зацепила. Как будто я заказал себе гроб, в котором хочу посидеть, пока еще не помер. Но я его не виню, он же не понимает, что значит обрести себя… смысл моего существования включает в себя понимание, каково мое будущее и мое прошлое, куда я иду и где был раньше. Хотя мы знаем, что в конце лабиринта нас ждет смерть (когда‑то я этого не знал, а сидевший во мне подросток полагал, что смерть – это удел других), сейчас я вижу, что именно путь через лабиринт, который я выбираю, делает меня человеком. Я не просто вещь, я живое существо, один из многих возможных вариантов, и понимание путей, по которым я уже прошел, и тех, какие мне остались, поможет мне осознать, как я развиваюсь.
Вечером и в ближайшие дни я погрузился в психологические тексты: клиника, персонификация, психометрия, приобретение знаний, экспериментальная психология, психология животных, физиологическая психология, бихевиористика, гештальт‑терапия, аналитика, динамика, органика и прочее, связанное с древними и современными фракциями, школами и системами мышления. Печально, что очень многие идеи, на которых наши психологи базируют свои теории о человеческом интеллекте, памяти и обучении людей, являются принятием желаемого за действительное.
Фэй хотела заглянуть в лабораторию, но я ее отговорил. Не хватает только, чтобы они столкнулись – Алиса и Фэй. Мне и без этого проблем хватает.

Отчет о проделанной работе № 16
14 Июля

День для поездки в «Уоррен» я выбрал неудачный: серое небо, моросит дождь, и этим, вероятно, вызвана депрессия, которая охватывает меня при воспоминании. А может, я себя просто обманываю и все дело в страхах, что меня могут снова туда отправить. Я одолжил машину Берта. Алиса изъявила желание меня сопровождать, но я должен был проделать это в одиночку. Фэй я ничего не сказал. Путешествие в сельхозугодья Уоррена на Лонг‑Айленде заняло у меня полтора часа, и я без труда нашел это место: обширное серенькое поместье, примечательное разве что двумя бетонными столбами по бокам узкой проселочной дороги да отполированной медной табличкой с надписью: «Государственный приют Уоррена и тренировочная школа».
Дорожный указатель говорил: «15 миль в час», и я медленно рулил мимо серых блоков в поисках администрации.
Через луг в моем направлении двигался трактор. За рулем сидел мужчина, а сзади еще двое. Я высунулся в окно и спросил:
– Вы не подскажете, где находится офис мистера Уинслоу?
Водитель остановил трактор и показал направление:
– Больничный корпус. Поверните налево и держитесь правой стороны.
Глаз поймал парня сзади на тракторе, который держался за поручень и на меня таращился. Небритый, пустая улыбка. На голове по‑детски надвинутая на глаза морская фуражка – для защиты от солнца, которого нет и в помине. Глаза расширенные, вопрошающие. Я отвел взгляд. Меня это напрягло… я вспомнил Чарли.
Старший психолог оказался почти юношей, что меня удивило. Высокий, сухощавый, с усталым лицом. А спокойные голубые глаза таили в себе силу, несмотря на его молодость.
Он провез меня по территории и показал рекреационный зал, больницу, школу, административные офисы и двухэтажные каменные строения, которые он назвал коттеджами, где живут пациенты.
– А забора вокруг «Уоррена» нет? – спросил я.
– Нет. Только входные ворота и живые изгороди для защиты от праздных зевак.
– Но какие существуют преграды, чтобы пациенты… не ушли… не покинули приют?
Он улыбнулся и пожал плечами:
– Да никаких. Кто‑то уходит, но, как правило, возвращаются.
– И вы их не разыскиваете?
Он посмотрел на меня так, словно пытался понять, что кроется за моим вопросом.
– Да нет. Если они попадают в передрягу, мы узнаем об этом от горожан… или полиция доставляет их обратно.
– А если нет?
– Если мы ничего не слышим о них или от них, мы делаем вывод, что они ассимилировались. Вы должны понять, мистер Гордон: это не тюрьма. Да, мы должны в соответствии с государственным законом предпринимать разумные усилия для возвращения наших пациентов, но мы недостаточно оснащены, чтобы отследить передвижения четырех тысяч человек. Нас в основном покидают продвинутые люди с низким IQ, но таких немного. А к нам попадают персонажи с серьезными мозговыми нарушениями, нуждающиеся в строгой опеке. Люди продвинутые способны свободно перемещаться, и через какое‑то время большинство, поняв, что там им ничего не светит, возвращается. Мир легко обходится без них, и они быстро прозревают.
Мы вышли из машины и заглянули в один из коттеджей. Стены из белой плитки и стойкий запах дезинфекции. Коридор привел нас в комнату отдыха, где семьдесят пять ребят сидели в ожидании колокольчика, зовущего на ланч. Мой взгляд сразу остановился на взрослом парне в углу, прижавшем к себе пятнадцатилетнего подростка. Когда мы переступили через порог, все повернулись в нашу сторону, а те, что посмелее, подошли вплотную и беззастенчиво уставились на меня.
– Расслабьтесь, – сказал старший психолог, видя мое напряженное лицо. – Они вас не тронут.
К нам подошла хозяйка помещения, пригожая ширококостная женщина в джинсовом фартуке поверх накрахмаленной белой юбки и с засученными рукавами рубашки. На поясе у нее висела связка ключей, позвякивавших при каждом шаге, и только когда она повернулась, я увидел, что левую сторону ее лица покрывало большое багровое родимое пятно.
– Не ожидала я, Рэй, сегодня такой компании, – сказала она. – Обычно ты приводишь гостей по четвергам.
– Тельма, это мистер Гордон из Бикмановского университета. Он бы хотел немного осмотреться и получить представление о том, чем мы здесь занимаемся. Я знаю, тебя это не напрягает. Для тебя – что один день, что другой…
– И не говори. – Она громко расхохоталась. – Но по средам мы переворачиваем матрасы. Запашок тот еще, так что лучше в четверг.
Она старалась держаться слева от меня, чтобы скрывать родимое пятно. Она показала мне спальню, прачечную, подсобки и обеденный зал с уже накрытыми столами в ожидании еды из кооператива. Рассказывая, она улыбалась, и ее лицо, а также убранные в пучок волосы делали ее похожей на танцовщицу Лотрека, и при этом она избегала прямых зрительных контактов. Я попытался себе представить, каково мне было бы здесь жить под ее присмотром.
– Им‑то здесь хорошо, – говорила она. – Но сами понимаете… триста ребят… семьдесят пять на этаже… а нас, работников, всего пять. Держать их под контролем не так‑то просто. Есть коттеджи и не такие аккуратные, но технический персонал там надолго не задерживается. От детей можно ждать чего угодно, а вот если взрослые не следят за собой, это уже перебор.
– Сразу видно хорошего человека, – сказал я. – Ребятам с вами повезло.
Она от души посмеялась, продолжая смотреть прямо перед собой и показывая белые зубы.
– Не лучше и не хуже других. Я люблю моих ребят. Работка непростая, но ты получаешь удовольствие от того, что они так сильно от тебя зависят. – Улыбка на мгновение соскользнула с ее губ. – Нормальные дети быстро вырастают и перестают в тебе нуждаться… зацикливаются на себе… забывают тех, кто их любил и кто о них заботился. Но этим нужно от тебя все, что ты можешь им дать… до конца дней. – Она посмеялась над собственной серьезностью. – Работа трудная, но она того стоит.
Когда мы спустились на первый этаж, где нас поджидал Уинслоу, прозвенел колокольчик и ребята направились в столовую. Я заметил, что взрослый парень, державший на коленях младшенького, сейчас вел его за руку.
– Впечатляет, – сказал я, кивнув в их сторону.
Уинслоу согласно кивнул:
– Джерри старший, а Дасти младший. Здесь такое не редкость. Когда некому из персонала ими заняться, они порой ищут человеческий контакт друг у друга.
Когда мы проходили мимо другого коттеджа по дороге к школе, раздался громкий крик, переходящий в вой, и его подхватили еще двое или трое. Окна были забраны решетками.
Уинслоу впервые за все утро как будто поежился.
– Зона повышенной безопасности, – пояснил он. – Для отсталых с эмоциональными нарушениями. В случае угрозы причинения вреда себе или другим мы помещаем их в коттедж К. Круглые сутки на замке.
– Отсталые с эмоциональными нарушениями – у вас? Разве они не должны содержаться в психиатрической больнице?
– Разумеется, – подтвердил он. – Но это не так легко проконтролировать. Кто‑то, из пограничных категорий, срывается после определенного времени проживания. Кого‑то нам приходится принять по решению суда, даже если у нас нет свободных мест. Это настоящая проблема. Знаете, какой у нас лист ожидания? Тысяча четыреста. А к концу года у нас появятся от силы двадцать пять – тридцать мест.
– И где же эти тысяча четыреста сейчас находятся?
– Дома. В ожидании свободного места здесь или в другом подобном заведении. Вы поймите, наши проблемы – это не то что проблемы с перегруженностью обычной больницы. К нам приходят пациенты, чтобы остаться здесь на всю жизнь.
Мы вошли в школу, новое одноэтажное строение из стекла и бетона с панорамными окнами, и я себе представил, что хожу по этим коридорам как пациент. Вот я стою в середине очереди из мужчин и ребят и жду, когда нас впустят в класс. Возможно, я окажусь на месте этого парня, который толкает инвалидную коляску, или поведу кого‑то за руку, или буду прижимать к себе юного парнишку.
В столярной мастерской, где старшие подростки изготовляли скамейки под руководством учителя, ребята тут же столпились вокруг нас и с любопытством на меня поглядывали. Учитель положил ножовку и подошел к нам.
– Это мистер Гордон из Бикмановского университета, – сказал Уинслоу. – Он хочет кое о ком позаботиться. Подумывает о том, чтобы купить это заведение.
Учитель засмеялся и помахал своим ученикам:
– Если он к‑купит это з‑заведение, то ему п‑придется и нас всех п‑прихватить. И з‑заодно п‑подбросить нам еще д‑дерева для р‑работы.
Пока он водил меня по мастерской, я обратил внимание на удивительно тихое поведение ребят. Они шлифовали и лакировали готовые скамейки, не произнося при этом ни слова.
– М‑мои м‑молчуны, – сказал учитель, словно угадав мой невысказанный вопрос. – Они г‑глухонемые.
– Таких здесь сто шесть, – пояснил Уинслоу. – Это специальное исследование спонсируется федеральным правительством.
Невероятно! Сколько же у них изъянов по сравнению с нормальными людьми. Умственно отсталые, глухие, немые… и при этом старательно шлифующие скамейки.
Один из ребят, зажимавший в тисках деревянный блок, прервал свою работу, похлопал Уинслоу по руке и ткнул пальцем в угол, где на полочках были выставлены законченные предметы с подсыхающей краской. Парень показал на подставку для лампы, а затем на себя. Сработано было неважно, подставка неустойчивая, деревянные прокладки торчат здесь и там, лакировка грубая, неровная. Уинслоу и учитель стали его громко захваливать, парень с гордостью заулыбался и посмотрел на меня в ожидании похвалы.
– Да, – покивал я, подыскивая хвалебные слова. – Здорово… отлично. – Я их произнес, потому что он в них нуждался, но при этом я испытал опустошенность. Паренек улыбнулся, а когда мы уже собирались уйти, он тронул меня за руку, как бы прощаясь. Я чуть не задохнулся и с трудом сдерживал свои эмоции, пока мы не вышли в коридор.
Директором школы оказалась низкорослая пухленька «мамочка», которая усадила меня перед аккуратно выписанной схемой, показывающей различные типы пациентов, количество приписанных к каждой категории работников и изучаемые предметы.
– Конечно, к нам уже не поступает столько пациентов с повышенным IQ, как раньше, – объяснила она. – Таких – с IQ шестьдесят и семьдесят – теперь держат в основном в спецклассах городских школ, и есть еще социальные учреждения, берущие их под свое крыло. Большинство из наших способны жить в обычной среде, в приемных семьях и в домах‑интернатах, и выполнять простую работу на ферме или ручную работу на заводе, в прачечной…
– Или в пекарне, – добавил я.
Она нахмурилась.
– Да, наверное. Мы разделяем наших детей… я называю их так независимо от их возраста, они все для меня дети… на опрятных и неопрятных. Для администрации гораздо проще, если получается их удержать на определенном уровне. Некоторых неопрятных, с сильно поврежденными мозгами, придется держать в кроватках всю оставшуюся жизнь…
– Если наука не найдет способ им помочь.
– Ох, – она улыбнулась и постаралась осторожно меня просветить, – боюсь, что им уже ничем не поможешь.
– Неизлечимых больных не бывает.
Она вскинула на меня взгляд и несколько неуверенно произнесла:
– Да, да, конечно. Вы правы. Мы не должны оставлять надежду.
Она занервничала. А я улыбнулся при мысли, как я себя поведу, если меня снова сюда привезут в качестве одного из ее детей. Буду я опрятен или нет?
В офисе Уинслоу мы пили кофе и обсуждали его работу.
– Это хорошее место, – сказал он. – У нас нет психиатров… только внешний консультант, приходящий раз в две недели. Это нормально. Все, кто входит в наш психологический штаб, отдают себя целиком делу. Я мог бы нанять психиатра, но за те же деньги я могу взять двух психологов… готовых отдать ради пациентов часть себя.
– Что вы вкладываете в эти слова: «часть себя»?
Он изучающе поглядел на меня, и вдруг сквозь усталость пробилась досада.
– Многие люди готовы вложить свои деньги или приобрести материалы, но лишь немногие пожертвуют своим временем и сердечной привязанностью. Вот что я вкладываю в эти слова. – Голос его стал резким. Он показал на пустую детскую бутылочку на книжной полке. – Видите?
Я сказал, что с любопытством обратил на нее внимание, еще когда мы только вошли.
– Много ли вы знаете людей, готовых взять на колени взрослого парня и покормить его из бутылочки? С риском, что он их описает или обкакает. Я вижу удивление в ваших глазах. Вам трудно это понять, сидя в вашей исследовательской башне из слоновой кости, не так ли? Что вы знаете о жизни пациентов, отрезанных от реальной действительности?
Я не смог скрыть улыбки, и Уинслоу явно неправильно ее понял, так как он встал и резко оборвал разговор. Если я сюда навсегда вернусь и он узнает мою историю, вот тогда, уверен, он все поймет. Такой, как он, должен понять.
Я уезжал из «Уоррена» не зная, что и думать. Я был окружен холодной серостью – ощущение полного смирения. Никаких разговоров о реабилитации, благополучном излечении, о возвращении этих людей в большой мир. Никто не заикнулся о надежде. Ощущение медленного умирания – или даже хуже… что ты никогда не был по‑настоящему живым, не осознавая этого. Души, увядшие от рождения и обреченные слепо вглядываться в пространство и время день за днем.
Я вспоминал хозяйку помещения с ее багровым родимым пятном, и заику учителя, и «мамашу» директрису, и моложавого психолога; хорошо бы понять, что их привело сюда и почему они себя посвятили этим дремлющим умам. Подобно парню, державшему на коленях братишку, каждый из них нашел самореализацию в том, чтобы отдавать часть себя малоимущим.
А что они мне еще не показали?
Как знать, быть может, я скоро попаду в «Уоррен» и проведу остаток жизни вместе с другими… в ожидании.

15 Июля

Я все откладываю свой визит к матери. Хочу ее увидеть – и не хочу. Прежде надо понять, что меня ждет. Надо закончить работу и разобраться в результатах.
Элджернон отказывается бегать по лабиринту, общая мотивация пропала. Сегодня я зашел на него посмотреть и застал там Штрауса. Он и Нимур выглядели озабоченными, когда Берт насильно кормил мыша. Очень странно видеть белый пушистый комочек, пристегнутый к рабочему столу, и Берта, вводящего ему в горло пищу с помощью пипетки.
Если так продолжится, то скоро им придется его кормить прибегая к инъекциям. Видя, как Элджернон дергается под пристяжными ремешками, я почувствовал ремни на своих руках и ногах. Я стал задыхаться и вынужден был покинуть лабораторию, чтобы глотнуть свежего воздуха. Мне надо перестать себя идентифицировать с Элджерноном.
Я отправился в «Бар Мюррея» и опрокинул несколько стаканчиков. Потом я позвонил Фэй, и мы сделали еще несколько заходов. Фэй недовольна тем, что я перестал сопровождать ее на танцы. Вчера она так рассердилась, что ушла от меня. Она понятия не имеет о моей работе и не проявляет к ней ни малейшего интереса, а стоит мне начать ей что‑то рассказывать, как она даже не пытается скрыть скуку. Она не любит, чтобы ей докучали, и мне трудно ее за это винить. Ее интересуют только три вещи: танцы, рисование и секс. Единственное, что нас объединяет, это секс. Глупо пытаться вовлечь ее в мою работу. В общем, теперь она ходит на танцы без меня. Вчера ей приснился сон: она вошла ко мне, подожгла все мои книги и заметки, и мы устроили танцы вокруг костра. Мне стоит повысить бдительность. Она заявляет на меня слишком большие права. Сегодня я вдруг осознал, что моя квартира начинает походить на ее апартаменты – бардак. Мне надо меньше пить.

16 Июля

Вчера Алиса познакомилась с Фэй. Я был давно озабочен: что случится, если они столкнутся лицом к лицу? Алиса пришла ко мне, после того как узнала от Берта о ситуации с Элджерноном. Она понимает, чтó за этим может скрываться, и по сей день чувствует свою ответственность за то, что подтолкнула меня к эксперименту. Мы пили кофе и проговорили допоздна. Я знал, что Фэй отправилась на танцы в «Звездную пыль», и не ожидал ее скорого возвращения. Но где‑то без четверти два она застала нас врасплох, появившись на пожарной лестнице. Она постучала в стекло, толкнула полуоткрытое окно и вошла в комнату, вальсируя с бутылкой вина.
– Нарушила вечеринку, – сказала она. – Но вот вам еще выпивка.
Я рассказывал ей о том, что Алиса участвует в работе над университетским проектом, и я упоминал Фэй в разговорах с Алисой, так что эта встреча их не особенно удивила. Несколько секунд у них ушло на то, чтобы оценить визави, после чего они заговорили об искусстве и обо мне, не обращая на меня внимания, как будто меня не существовало. Они друг дружке понравились.
– Я сварю кофе, – с этими словами я ушел на кухню, оставив их вдвоем.
Когда я вернулся, Фэй сидела на полу, скинув туфли и потягивая джин из бутылки. Она объясняла Алисе, что для тела нет ничего важнее солнечного загара и что нудистские колонии решают все моральные проблемы.
Фэй предложила нам втроем присоединиться к нудистской колонии, что вызвало у Алисы истерический хохот, и она не отказалась от налитого ей в стакан джина.
Мы проболтали до рассвета, и я стал настаивать на том, чтобы отвезти Алису домой. Она отказывалась, но Фэй сказала, что глупо девушке в такое время передвигаться по городу одной. Тогда я спустился и остановил такси.
– В ней что‑то есть, – сказала Алиса по дороге домой. – Даже не знаю, как назвать. Ее открытость, полнейшая доверительность, отсутствие эгоизма…
Я согласился с ней.
– И она тебя любит, – добавила Алиса.
– Она всех любит, – возразил я. – Просто я ее сосед по лестничной клетке.
– А разве ты ее не любишь?
Я покачал головой:
– Ты единственная женщина, которую я полюбил.
– Давай не будем об этом.
– Ты сейчас перекрыла мне важную тему для разговора.
– Одно меня беспокоит, Чарли. Алкоголь. Мне рассказали про твои похмелья.
– Скажи Берту, пусть ограничит свои наблюдения научным экспериментом. Нечего восстанавливать тебя против меня. С алкоголем я как‑нибудь сам разберусь.
– Где‑то я это уже слышала.
– Но не от меня.
– Единственное, что мне в ней не нравится. Она подсадила тебя на алкоголь и отрывает от работы.
– С этим я тоже разберусь.
– Работа – это важно, Чарли. Не только для миллионов где‑то там, но и лично для тебя. Ты должен разрешить эту проблему, затронувшую тебя напрямую. Не позволяй никому связывать тебя по рукам.
– Вот и прозвучало главное откровение, – поддразнил я ее. – Ты не хочешь, чтобы я с ней виделся.
– Я этого не сказала.
– Но подразумевала. Если она отвлекает меня от работы, значит, я должен вычеркнуть ее из жизни.
– Нет, не должен. Она тебе подходит. Тебе нужна женщина рядом.
– Ты мне подходишь.
Она отвернулась.
– Не в том качестве. – Она снова посмотрела мне в глаза. – Сегодня я к тебе приехала, в душе готовая ее возненавидеть. Я ожидала увидеть испорченную глупую шлюшку, которая тебя окрутила, и строила большие планы, как я вклинюсь между вами и спасу тебя от нее вопреки твоим желаниям. Но, познакомившись с ней поближе, я поняла, что не вправе ее осуждать. Да, она тебе подходит. Я словно выпустила из себя пар. Она мне понравилась, даже если я в чем‑то ее не одобряю. И все же, если ты будешь и дальше вместе с ней выпивать и проводить все время в ночных клубах и дансингах, то это означает, что она мешает тебе работать. И никто, кроме тебя, не может решить эту проблему.
– Еще одна проблемка? – Я засмеялся.
– Ты в этом погряз, разве нет? Я же вижу, что ты ею сильно увлечен.
– Не так сильно.
– Ты ей рассказывал о себе?
– Нет.
Она едва заметно расслабилась. Сохранив в тайне мое прошлое, я в каком‑то смысле не до конца вверил себя Фэй.
– Мы же оба знаем: при всех своих прелестях, она бы тебя не поняла.
– Я в ней нуждался, как и она во мне, – сказал я. – К тому же мы соседи, очень удобно. Вот, собственно, и все. Но я бы не называл это любовью… это не то, что существует между нами.
С озабоченным видом она опустила глаза на свои руки:
– Я так и не могу понять, что существует между нами.
– Нечто настолько глубокое и важное, что сидящий во мне Чарли приходит в ужас всякий раз, когда я хочу заняться с тобой любовью.
– А когда с ней – нет?
Я пожал плечами:
– По его реакции я вижу, что ему это неважно. Нет повода паниковать.
– Отлично! – Она рассмеялась. – Какая ирония! Есть за что его возненавидеть. И как, по‑твоему, он когда‑нибудь позволит тебе… нам…
– Не знаю. Надеюсь, что позволит.
Мы расстались возле ее входной двери. Обменялись рукопожатием, но, как ни странно, ощущение близости было сильнее, чем объятье.
Я вернулся домой и любился с Фэй, думая об Алисе.

27 Июля

Я вкалываю двадцать четыре часа в сутки. Невзирая на протесты Фэй, я попросил поставить мне в лаборатории кушетку. Фэй тянет одеяло на себя и ревнует к моей работе. Она, скорее, готова терпеть другую женщину, чем мое тотальное погружение в то, что ей непонятно. Я боялся, что мы к этому придем, но мое терпение кончилось. Я ревную к каждой впустую потраченной минуте и досадую на любого, кто пытается украсть у меня время.
В основном я делаю рабочие заметки, которые держу в особой папке, но иногда по привычке фиксирую свои настроения и общие мысли.
Расчеты интеллекта – увлекательное занятие. В некотором смысле это проблема моей жизни. Есть к чему приложить все мои приобретенные знания.
Само время приобрело новое измерение – погружение в работу в поисках ответов. Мир вокруг меня, как и мое прошлое, отдалился и исказился, пространство и время стали похожи на ириску, вытянутую и перекрученную так, что ее уже не узнать. Единственная реальность – это клетки, мыши и лабораторное оборудование на четвертом этаже главного здания.
День и ночь перемешались. Я должен уложить исследование всей жизни в несколько недель. Я понимаю, что надо бы взять передышку, но только после того, как я пойму, что со мной происходит.
Алиса – моя помощница. Она приносит мне сэндвичи вместе с кофе и не требует ничего взамен.
Восприятие у меня обостренное и ясное, каждый миг высвечивается так, что все краски переливаются. Сон на рабочем месте – тот еще эффект. Запахи лабораторных животных – собак, обезьян, мышей – уносят меня в воспоминания, когда трудно понять, это какие‑то новые ощущения или что‑то из прошлого. Невозможно сказать, в какой пропорции соотносятся память и реальность, так они слились в одно странное целое: вчера и сегодня, реакция на стимулы в моих мозговых центрах и реакция на стимулы в этой комнате. Как будто все мои знания слепились в хрустальный шар, который вращается передо мной, поблескивая ярчайшими гранями…
Вот самец шимпанзе сидит в клетке и поглядывает на меня сонными глазами, потирая щеки старческими морщинистыми руками… чи… чии… чииии… оттолкнувшись от сетки, он повисает на качелях, где сидит самка и таращится куда‑то в пространство. Самец помочился, потом покакал, обдав меня запашком, и засмеялся: чи… чии… чииии…
Он побегал, попрыгал, вверх‑вниз, покачался туда‑сюда, решил схватить самку за хвост, но та вовремя отодвинулась, совершенно невозмутимо. Симпатичная, с большими глазами и шуршащим хвостом. Дать ей орешек? Нет, смотритель наорет. Табличка предупреждает: «Не кормить животных!» А погладить? Тоже нет. Ладно, схожу к слонам.
За окном гуляет толпа – развеселые люди в весенних нарядах.
Элджернон лежит в собственных отходах, без всякого движения, и запахи те еще. Ну а что я?

28 Июля

У Фэй появился бойфренд. Вчера я пришел домой, чтобы провести время с ней. Взял бутылку и по пожарной лестнице добрался до ее окна. Хорошо, что я сначала посмотрел. Они лежали на диване. Странно, но мне было безразлично. Я даже испытал что‑то вроде облегчения.
Я вернулся в лабораторию, чтобы поработать с Элджерноном. Иногда он выходит из летаргии. Периодически он даже начинает забег, но стоит только залезть в тупик, как у него случается нервный срыв. Когда я первый раз заглянул в лабораторию, он пошел мне навстречу, вроде как узнал. Он был позитивно настроен, я через люк посадил его в лабиринт, и он прямо‑таки рванул по петлистой дорожке к заветному призу. Дважды он успешно все проделал. А на третий раз он преодолел половину пути, остановился на перекрестке и, нервно дернувшись, побежал не туда. Уже предвидя последствия, я захотел вытащить его раньше, чем он окажется в тупике. Но я себя сдержал, продолжая наблюдение.
Очутившись в незнакомом переулке, он притормозил, и его действия стали хаотичными: шажок вперед, остановка, два назад, разворот – и снова вперед, пока не оказался в тупике и в легком шоке не осознал, что совершил ошибку. Вместо того чтобы вернуться назад и выбрать правильный маршрут, он заходил кругами, повизгивая, как игла проигрывателя, застрявшая в борозде. Он стал бросаться на стенки, снова и снова, падая и переворачиваясь. Дважды его коготки застряли в железной сетке над головой, и он отчаянно взвизгивал и выдергивал их, а затем опять кидался, пытаясь непонятно чего добиться. И наконец сдался, свернулся в маленький плотный клубок.
Когда я его положил на ладонь, он даже не шевельнулся, так и остался в ступоре. Я пошевелил его головку, конечности – словно из воска. Я положил его обратно в клетку и подождал, пока он не ожил и не задвигался, как нормальный мышонок.
Я пока не понимаю причины его регресса: что‑то сугубо личное или за этим скрывается провал, характерный для процедуры как таковой? Мне еще предстоит вывести некую формулу.
Если у меня получится и это добавит хотя бы крупицу к тому, что уже удалось узнать об умственной отсталости, и к возможностям помочь людям вроде меня, я буду удовлетворен. Что бы со мной ни случилось, я проживу тысячи нормальных жизней в оболочке тех, кто еще даже не родился.
Этого достаточно.

31 Июля

Я вышел на пик. Я это чувствую. Все считают, что при таком режиме я быстро сгорю, но они же не понимают: мир открылся мне во всей своей ясности и красоте, чего я раньше и представить себе не мог. Каждой своей частицей я вовлечен в работу. Днем я втягиваю ее в поры, а ночью, прежде чем я окончательно вырублюсь, идеи взрываются в моей голове подобно фейерверку. Нет большей радости, чем вспышка озарения, – и вот уже проблема решена.
Невозможно себе представить, что какая‑то сила способна лишить меня этой бурлящей энергии, этого азарта, сопутствующего каждому моему рывку. Все знания, приобретенные мной за последние месяцы, как будто сплелись в один клубок, и я воспарил к высотам, где все озарено светом познания. Вот они, красота, любовь и истина как единое целое. Вот она, радость в чистом виде. Я ее обрел, и как же мне теперь от нее отказаться? Жизнь и работа – что может быть драгоценнее для мужчины? Я дорожу тем, что делаю, поскольку ответ на поставленную задачу уже зашевелился у меня в голове и скоро – очень скоро – он щелкнет в моем сознании. Я молюсь Богу, чтобы он дал мне единственный правильный ответ… а если не даст, то я приму любой ответ и буду благодарен и за это.
Новый бойфренд Фэй – учитель танцев в клубе «Звездная пыль». У меня совсем нет для нее времени, так что мне не в чем ее винить.

11 Августа

Последние два дня – тупик. Ничего. Где‑то я не туда свернул. Я получаю много разных ответов, но не главный ответ на самый важный вопрос: каким образом регрессия Элджернона отразится на основном постулате эксперимента?
К счастью, я знаю достаточно о том, как работает наше сознание, и потому не слишком переживаю из‑за этой заминки. Вместо того чтобы паниковать и сдаться (или, хуже того, до последнего выжимать ответы), лучше на время расслабиться, а мясо пока пусть само потушится. Я далеко продвинулся на сознательном уровне, теперь должны произойти таинственные операции на уровне подсознания. Необъяснимо, как все мои знания и опыт перенаправились на решение проблемы. Но слишком большие усилия лишь заморозят дело. Сколько проблем не было решено из‑за того, что ученым не хватило знаний или они недостаточно верили в творческий процесс и в себя и не позволяли интеллекту самому потрудиться над задачкой!
В общем, вчера решил все отложить и сходить на коктейль‑вечеринку к миссис Нимур в честь двоих мужчин из Фонда Уэлберга, которые помогли ее супругу получить грант. Я планировал взять с собой Фэй, но она сказала, что у нее назначено свидание и она предпочитает пойти на танцы.
Я собирался вести себя по‑светски и обзаводиться друзьями. Но в последнее время мне все труднее общаться с людьми. Уж не знаю, дело во мне или в них, но любая беседа обычно обрывается через пару минут и воздвигается барьер. Они меня боятся? Или в глубине души им на меня плевать, как и мне на них?
Я взял бокал и стал расхаживать по залу. Здесь и там сидели кучки собеседников, к таким не прибьешься. В конце концов, меня остановила хозяйка дома и представила Хайраму Харви, члену совета директоров. Миссис Нимур – женщина привлекательная, сорок с небольшим, светлые волосы, много макияжа, длинные красные ногти. Она держала Харви под руку.
– Как идут исследования? – полюбопытствовала она.
– Ожидаемо, я пытаюсь решить непростую задачку.
Она раскурила сигаретку и улыбнулась:
– Я знаю, все участники проекта благодарны вам за то, что вы предложили им свою помощь. Но подозреваю, вы бы предпочли поработать над чем‑то своим. Наверное, скучно выполнять чью‑то работу вместо того, чтобы продвигать собственные идеи.
Резковатый выпад. Она как бы напоминала Харви, что ее мужу предстоит оплачивать кредит. Я не удержался и выступил на подхвате:
– Никто не начинает с нуля, миссис Нимур. Все что‑то строят на чужих ошибках. В науке не бывает ничего оригинального. Ценится только твой вклад в общее дело.
– Разумеется. – Она обращалась не столько ко мне, сколько к великовозрастному гостю. – Как жаль, что мистер Гордон не появился раньше, чтобы помочь решить на финише кое‑какие маленькие проблемы. – Она рассмеялась. – Ох, я и забыла, вы же тогда были не в состоянии проводить психологические эксперименты.
Тут уже и Харви прыснул. Я понял, что мне лучше помалкивать. Берта Нимур не допустит, чтобы последнее слово осталось за мной, а если продолжить в том же духе, все может плохо кончиться.
Я увидел, что доктор Штраус и Берт разговаривают с еще одним представителем Фонда Уэлберга.
– Проблема, мистер Рэйнор, – говорил Штраус, – заключается в получении достаточных инвестиций для работы над подобными проектами. И при этом важно не быть связанным по рукам и ногам. Невозможно работать, если каждое вложение помечено маркером «только на это».
Рэйнор махнул сигарой в сторону маленькой группки:
– Настоящая проблема в другом: убедить совет директоров, что данное научное исследование имеет практическую ценность.
Штраус мотнул головой:
– Я что хочу сказать? Деньги выделены на исследование, но никто не может знать заранее, принесет ли оно пользу. Результаты нередко бывают отрицательные. Выясняется, что «все не так»… и это так же важно, как позитивный итог, для продолжения эксперимента. По крайней мере, ученый будет знать, чего не надо делать.
Подойдя к этой группе, я заметил жену Рэйнора, которой меня представили ранее. Темноволосая красотка лет тридцати. Она уставилась на меня… точнее, на мою макушку, как будто ожидая, что оттуда сейчас выскочит какой‑то росток. Я перехватил ее взгляд, и она, не выдержав, перевела его на доктора Штрауса.
– А что вы скажете о вашем проекте? – спросила миссис Рэйнор. – Вы предполагаете, что сможете применить эту технику к другим умственно отсталым? Смогут ли ученые в других странах воспользоваться вашим методом?
– Слишком рано что‑то утверждать. – Штраус кивнул на меня. – Ваш муж помог нам подключить Чарли к нашему проекту, и теперь многое зависит от его выводов.
– Мы, конечно, понимаем всю необходимость чистых научных исследований, вроде вашего, – вставил мистер Рэйнор. – Но наш имидж сильно выиграл бы, если бы мы смогли продемонстрировать всем работающий метод за пределами лаборатории, показать миру ощутимый положительный результат.
Я открыл было рот, но Штраус, видимо догадываясь, что я хочу сказать, предостерегающе положил мне руку на плечо.
– Мы все в Бикмане понимаем, что работа Чарли имеет первостепенное значение. Его задача сейчас – установить истину, какой бы она ни была. А задачу обращаться с населением и просвещать общество мы оставляем за вами.
Он улыбнулся Рэйнору и увел меня подальше.
– Вообще‑то я собирался сказать другое.
– Не уверен, – прошептал он, держа меня за локоть. – Судя по огоньку в твоих глазах, ты собирался разнести их в клочья. А вот этого я не мог тебе позволить, правильно?
– Пожалуй, – согласился я, беря очередной бокал с мартини.
– По‑твоему, ты поступаешь разумно, так налегая на выпивку?
– Нет, но я просто хотел расслабиться и, похоже, ошибся адресом.
– Давай‑ка полегче. Хотя бы сегодня не устраивай скандалов. Эти люди не дураки. Они сразу поймут, что ты к ним испытываешь. А нам, в отличие от тебя, они очень даже нужны.
Я вскинул бокал в его честь.
– Я постараюсь, а вы держите миссис Рэйнор от меня подальше. Если она еще раз передо мной покрутит попкой, то получит от меня хороший шлепок.
– Шшшш! – прошипел он. – Она может тебя услышать.
– Шшшш! – эхом отозвался я. – Виноват. Я сяду в уголке и буду помалкивать в тряпочку.
Глаза уже застилал туман, но сквозь него я ловил на себе разные взгляды. Кажется, я что‑то бормотал вслух – слишком громко. Что я говорил, уже не помню. Вскоре я заметил, что люди начинают уходить как‑то слишком рано, но не придал этому значения, пока передо мной не вырос Нимур.
– Что ты себе позволяешь! Я впервые в жизни вижу такое неприкрытое хамство.
Я не без труда поднялся со стула:
– Это как прикажете понимать?
Штраус попробовал обуздать босса, но того уже прорвало:
– А так, что ты не испытываешь никакой благодарности! Ты всем обязан – если не нам, то этим людям.
– С каких пор подопытная свинка должна испытывать благодарность? – Вот и я сорвался. – Я послужил вашим целям и теперь пытаюсь исправить ваши ошибки, и я еще при этом кому‑то обязан?
Штраус захотел вклиниться между нами, но босс его остановил:
– Секундочку. Можно поподробнее? Пришло время услышать всю правду.
– Он немного перебрал, – заметила его супруга.
– Совсем чуть‑чуть, – фыркнул Нимур. – Говорит он довольно внятно. Чего я только от него не натерпелся. Он поставил под угрозу… если не разрушил… всю нашу работу, и сейчас я хочу услышать от него без обиняков, чем он это оправдывает.
– Ладно вам, – сказал я. – На самом деле вы не хотите знать правду.
– Нет, хочу. По крайней мере твою версию правды, Чарли. Я хочу знать, испытываешь ли ты хоть какую‑то благодарность за все, что для тебя сделали… приобретенные способности, знания, опыт. Или, может быть, ты считаешь, что твоя жизнь до эксперимента была лучше?
– В каком‑то смысле – да.
Мой ответ поверг их в шок.
– Я много всего узнал за последние месяцы, – продолжил я. – И не только о Чарли Гордоне, но и о жизни других людей, и выяснилось, что никому, собственно, нет дела до Чарли Гордона, тупица он или гений. Так не все ли равно?
– Ах, так ты себя пожалел, – засмеялся Нимур. – А чего ты ждал? Этот эксперимент был рассчитан на то, чтобы повысить твой интеллект, а не чтобы сделать тебя популярным. Мы никак не контролировали изменения твоей личности, и из симпатичного, пусть и умственно отсталого, молодого человека ты превратился в спесивого, эгоцентричного, асоциального сукина сына.
– Дорогой профессор, проблема в том, что вам нужен был человек, который стал бы умнее, оставаясь в клетке, чтобы его можно было показывать и пожинать почести. Но вся загвоздка в том, что я личность.
Я его разозлил, и видно было, что он разрывается между желанием закончить схватку и жаждой отправить меня в нокдаун.
– Ты, как всегда, несправедлив. Мы к тебе прекрасно относились… делали все, что от нас зависело… и ты это знаешь.
– Вы не относились ко мне как к человеку. Вы постоянно хвастались, что до эксперимента я был никем, – и легко догадаться почему. Если я был никем, то вы меня сотворили, вы мой создатель и господин. Вас возмущает, что я не выражаю вам благодарность двадцать четыре часа в сутки. Я вам благодарен, хотите верьте, хотите нет. Но то, что вы со мной сделали – а это само по себе здорово, – еще не дает вам права обращаться со мной как с подопытным животным. Я – личность, как и Чарли до прихода в лабораторию. Вы шокированы! Вдруг выясняется, что я всегда был человеком… даже тогда… и это бросает вызов вашей точке зрения, что тот, у кого IQ ниже ста, не заслуживает уважения. Сейчас, профессор Нимур, когда вы смотрите на меня, мне кажется, вы испытываете угрызения совести.
– Довольно! – огрызнулся он. – Ты пьян.
– Ну что вы, – заверил я его. – Если бы я был пьян, вы бы увидели другого Чарли, которого вы не знаете. Чарли, который бродил во тьме, сейчас с нами. В моей голове.
– Совсем свихнулся, – сказала миссис Нимур. – Его послушать, так параллельно живут два Чарли Гордона. Доктор, вам бы следовало за ним присмотреть.
В ответ Штраус покачал головой:
– Я понимаю, о чем он. Это недавно проявилось во время сеансов терапии. За прошедший месяц произошла своеобразная диссоциация. У него было несколько случаев, когда он видел себя прежним… такой отдельный персонаж, существующий в его сознании… как будто тот Чарли пытается его контролировать…
– Нет! Я так не говорил! Он не пытается меня контролировать. Чарли существует, да, но он со мной не борется. Просто ждет. Он никогда не старался завладеть мной или помешать мне что‑то сделать. – Внезапно вспомнив про Алису, я внес поправочку: – Почти никогда. Скромный, самоуничижительный Чарли, о котором вы все говорили, терпеливо ждет. Готов признать, что я во многом похож на него, но скромность и самоуничижение не входят в эти категории. Я давно понял, как мало человеку от них толку в современном мире.
– Ты стал циником, – сказал Нимур. – Вот итог открывшихся возможностей. Твой гений подорвал твою веру в этот мир и в людей.
– Не совсем так, – мягко возразил я. – Просто я понял, что ум сам по себе еще ничего не значит. Это у вас в университете интеллект, образование и знания стали идолами. Но вы кое‑что упустили из виду: интеллект и образование, не сдобренные человеческой любовью, не стоят ломаного гроша.
Я взял еще один мартини с буфета по соседству и продолжил свою проповедь:
– Поймите меня правильно. Интеллект – один из наших величайших даров. Но очень часто в поисках знаний человек забывает про поиски любви. Вот еще одно из моих последних открытий, представляю его вам в виде гипотезы: интеллект без способности отдавать и получать любовь ведет к ментальному и моральному срыву, к неврозу и, возможно, даже психозу. Добавлю: ум, зацикленный на себе, на эгоцентричном «я», исключающем человеческие отношения, ведет только к насилию и боли. У меня, умственно отсталого, было много друзей. Сейчас ни одного. Знаю я многих… всех не перечислишь… но нет настоящих друзей. Таких, как когда‑то в пекарне. Нет такого, который значил бы для меня все, и наоборот. – Моя речь становилась все бессвязнее, и появилось чувство странной легкости в голове. – Ничего хорошего, а? Нет, вы как думаете? Или вы считаете это… нормальным?
Штраус приблизился и взял меня за руку:
– Чарли, мне кажется, что тебе лучше ненадолго прилечь. Ты слишком много выпил.
– Что вы се на меня так уставились? Я шо‑то не то сказал? Я говорил исклчительно правильные вещи.
Слова застревали у меня во рту, а лицо словно обкололи новокаином. Я напился и себя не контролировал. И тут, как по щелчку, я увидел происходящее из дверного проема и себя – как другого Чарли… возле буфета, с бокалом в руке, глаза округлые, испуганные.
– Я всегда стараюсь делать все правильно. Мама учила меня: «Если ты будешь себя хорошо вести со всеми, то ты ни во что не вляпаешься и у тебя будет много друзей».
Я видел по его переминанию, что ему срочно надо в туалет. Господи, только не при всем честном народе.
– Изините, – сказал он. – Мне надо выйти…
Каким‑то образом, несмотря на пьяный ступор, мне удалось вытащить его из зала и довести до туалета.
Он едва успел, и в считаные секунды я вернул контроль над собой. Я приложил щеку к прохладной стене, а затем вымыл лицо холодной водой. Хмель не прошел, но я понял, что все будет нормально.
И тут я увидел Чарли, наблюдающего за мной из зеркала над умывальником. Уж не знаю, как я понял, что это он, а не я сам. Что‑то в пустом вопрошающем взгляде. Глаза округлые, испуганные: кажется, скажи я не то слово – и он убежит в свое зазеркалье. Но он не убежал. Продолжал смотреть – рот открыт, нижняя челюсть отвисла.
– Привет, – сказал я. – Вот мы и встретились нос к носу.
Он слегка нахмурился, как будто не понимая, о чем это я, он словно хотел попросить объяснения, но не знал как. Потом сдался и улыбнулся уголком рта.
– Стой где стоишь, прямо передо мной! – крикнул я. – Ты меня уже достал своими подглядками из дверей или из темноты, где мне тебя не достать.
Он не сводил с меня глаз.
– Кто ты, Чарли?
Ничего, кроме улыбки.
Я кивнул – и он в ответ.
– Чего ты от меня хочешь? – спросил я.
Он передернул плечами.
– Ну, смелей, – подстегивал я его. – Ты же чего‑то хочешь. Зря, что ли, за мной следил…
Все‑таки вырвалось. Я вел себя как спесивый эгоцентричный сукин сын. Я, в отличие от Чарли, не способен заводить друзей и думать о других людях и их проблемах. Меня интересую только я, и больше никто. В течение затянувшегося мгновения я смотрел на себя из зеркала глазами Чарли – и видел, в кого я превратился. И я устыдился.
Через несколько часов я оказался перед своим домом, поднялся по лестнице, и вот я уже на плохо освещенной лестничной клетке. В апартаментах Фэй я разглядел полоску света и направился к ее двери. Я уже собирался постучать, как вдруг услышал ее хохоток, подхваченный мужским смехом.
Время мое ушло.
Я вошел к себе и тихо стоял в полной темноте, не решаясь включать свет и даже шевелиться. В глазницах какой‑то водоворот.
Что со мной произошло? Почему я совершенно один в этом мире?

4:30 Утра

Решение пришло ко мне, когда я уже засыпал. Озарение! Все сошлось, я вдруг увидел то, что следовало понять в самом начале. Какой сон! Я должен сию минуту ехать в лабораторию и проверить свою догадку по результатам в компьютере. Вот она, ошибка этого эксперимента. Я ее нашел.
И что теперь со мной будет?

26 Августа
Письмо профессору Нимуру (копия)

Дорогой профессор Нимур,
Отдельным отправлением посылаю вам копию моего отчета, озаглавленного «Эффект Элджернона‑Гордона: исследование структуры и функций возросшего интеллекта», который вы можете опубликовать, если сочтете нужным.
Как вам известно, мои эксперименты закончены. Я включил в отчет все мои формулы, а также математический анализ данных в приложении. Само собой, все это требует подтверждения.
Результаты очевидны. Сенсационные аспекты моего резкого восхождения не отменяют установленные факты. Хирургическое вмешательство и инъекции, разработанные вами и доктором Штраусом, следует расценивать как имеющие низкую или нулевую практическую пользу (на данный момент) в процессе увеличения человеческого интеллекта.
Относительно данных по Элджернону: физически он еще молод, но ментально у него регресс. Моторика затруднена, общее снижение функционирования желез, ускоренная потеря координации и серьезные проявления прогрессирующей амнезии.
Как я показал в своем отчете, эти и другие синдромы физической и умственной деградации можно спрогнозировать на основе статистически подтвержденных результатов применения моей формулы. Хотя хирургический стимул, которому мы оба были подвергнуты, привел к интенсификации и ускорению всех ментальных процессов, ошибка, которую я взял на себя смелость назвать «эффект Элджернона‑Гордона», является логическим продолжением вышеназванного интеллектуального ускорения. Доказанную мной гипотезу можно описать в следующих простых терминах:
ИСКУССТВЕННО ИНДУЦИРОВАННЫЙ IQ ИДЕТ НА СПАД СО СКОРОСТЬЮ, ПРЯМО ПРОПОРЦИОНАЛЬНОЙ ЕГО РОСТУ.
Пока я способен писать, я буду записывать свои мысли и идеи в своих отчетах о проделанной работе. Одно из немногих удовольствий для одиночки, и это важно для завершения нашего исследования. Судя по всем индикаторам, моя умственная деградация произойдет довольно быстро.
Я снова и снова проверял и перепроверял данные в надежде обнаружить ошибку, но с сожалением должен констатировать: результаты неопровержимы. Да, я благодарен за мой скромный вклад в понимание связи между нашим сознанием и законами, управляющими искусственным повышением человеческого интеллекта.
Вчера доктор Штраус высказался в том духе, что провал эксперимента, опровержение выдвинутой теории – все это не менее важно для развития знаний, чем успех. Не могу с ним не согласиться. Однако мне жаль, что мой собственный вклад оказался прахом, лежащим на трудах этой команды, и особенно тех, кто столько для меня сделал.
Искренне ваш,
Чарльз Гордон
Отчет прилагается.
Копии доктору Штраусу и в Фонд Уэлберга

1 Сентября

Я не должен паниковать, когда появятся признаки эмоциональной нестабильности и забывчивости, первые симптомы прогорания. Обнаружу ли я их в самом себе? Все, что я сейчас могу, – это фиксировать мое умственное состояние как можно объективнее, помня о том, что мой психологический журнал будет первым в своем роде – и, возможно, последним.
Сегодня утром Нимур отправил Берта с моим отчетом и статистическими данными в Университет Холлстона, чтобы лучшие специалисты в этой области проверили мои результаты и то, как я применяю мои формулы. Всю прошлую неделю Берт отслеживал пошагово мои эксперименты и методологические таблицы. Их меры предосторожности не должны вызывать у меня раздражения. Кто я такой, какой‑то Чарли, недавно вскочивший на подножку… а каково будет Нимуру принять тот факт, что моя работа находится за пределами его понимания. Он уверовал в миф о собственной непогрешимости, а я всего лишь аутсайдер.
По большому счету мне все равно, что он и другие думают обо мне. Время поджимает. Работа закончена, данные выложены, и остается лишь увидеть, насколько точно я нарисовал кривую цифр по Элджернону в качестве предсказания того, что произойдет со мной.
Узнав от меня новости, Алиса расплакалась. А потом убежала. Я должен донести до нее, что нет никаких оснований считать себя виноватой.

2 Сентября

Пока никакой определенности. Я иду в полном безмолвии под лучами яркого белого света. Все замерло в ожидании. Мне снится, что я, стоя на вершине горы, озираю землю вокруг в зеленых и желтых тонах, а солнце в зените превращает мою тень в клубочек у моих ног. А по мере того как солнце склоняется к закату, тень разворачивается и вытягивается за моей спиной, длинная и тонкая, аж до самого горизонта…
Я хочу здесь повторить то, что уже говорил доктору Штраусу. В том, что случилось, нет ничьей вины. Этот эксперимент тщательно готовился, многократно проводился над животными и получал статистическое подтверждение. Когда было решено проверить его на мне, первом человеческом существе, они резонно полагали, что нет никакой физической опасности. Никто не мог предвидеть психологических ям. Я не хочу, чтобы кто‑то пострадал из‑за меня.
Единственный вопрос: сколько еще я продержусь?

15 Сентября

Нимур говорит, что мои результаты подтвердились. Это означает, что ошибка принципиальная и ставит изначальную гипотезу под вопрос. Вероятно, когда‑нибудь эта проблема будет решена, но не сегодня. Я порекомендовал не проводить больше тесты на людях, пока не прольют свет дополнительные исследования на животных.
По моему ощущению, наиболее успешной линией изысканий могли бы стать опыты тех, кто изучает дисбалансы ферментов. Как и во многих других случаях, ключевым фактором здесь является время – скорость обнаружения нехватки мозговых клеток и скорость введения гормональных замещений. Я был бы рад внести свою лепту в исследования и поиски радиоизотопов для контроля коры головного мозга, но теперь мне понятно, что времени на это у меня нет.

17 Сентября

Я становлюсь рассеянным. Откладываю какие‑то вещи на столе подальше или прячу их в выдвижном ящике, а когда не могу найти, выхожу из себя и кидаюсь на окружающих. Первые признаки?
Элджернон умер два дня назад. Я обнаружил его в полпятого утра, когда вернулся в лабораторию после гуляния по набережной, – он лежал на боку, вытянувшись в углу клетки. Как будто бежит во сне.
Вскрытие трупа показало правильность моих прогнозов. Его мозг, в сравнении с нормальным, весил меньше, извилины разгладились, а трещины на поверхности мозга углубились и расширились.
Становится страшно при мысли, что нечто подобное сейчас происходит со мной. Картина того, что случилось с Элджерноном, делает все реальным. Впервые я испытываю страх перед будущим.
Я положил тельце в маленький железный контейнер и принес домой. Я не позволю им бросить его в печь. Может, это выглядит глупо и сентиментально, но вчера вечером я похоронил его на заднем дворе. А когда я положил на его могилу букетик диких цветов, на глаза навернулись слезы.

21 Сентября

Завтра я отправлюсь на Маркс‑стрит увидеть мою мать. Ночной сон всколыхнул цепочку воспоминаний, осветил целый пласт из моего прошлого, и теперь важно поскорей все записать, пока я ничего не забыл. В последнее время со мной это происходит все чаще. Это как‑то связано с моей матерью, и сейчас больше чем когда‑либо мне важно понять, какой она была и почему она так со мной обращалась. Я не должен ее ненавидеть.
Мне надо внутренне с ней помириться, еще до нашей встречи, иначе я могу себя повести глупо и даже грубо.

27 Сентября

Я должен был это записать по горячим следам, тогда мой отчет будет полным.
Три дня назад я отправился, чтобы увидеть Розу. Я заставил себя снова одолжить машину Берта. При всех своих страхах я понимал всю важность этой поездки.
Когда я добрался до Маркс‑стрит, я поначалу решил, что ошибся адресом. В моих воспоминаниях все выглядело иначе. Я увидел грязную улицу. Пустые автостоянки на месте снесенных домов. На тротуаре лежит выброшенный холодильник с оторванной лицевой панелью, а на обочине валяется старый матрас с торчащими из брюха железными пружинами. В одних домах окна заколочены, другие больше похожи на ветхие лачуги. Я припарковался в квартале от места назначения и пошел пешком.
Никаких уличных игр, не то что в моей памяти: всюду играют дети, а Чарли наблюдает за ними из окна (странно, но почти все мои воспоминания заключены в оконную раму, и я в ней). А сейчас только старики прячутся в тени прохудившихся крылечек.
На подходе к дому я испытал еще один шок. Моя мать в старом коричневом свитере, стоя на крыльце, мыла окна на первом этаже, при том что было холодно и ветрено. Она всегда демонстрировала соседям, какая она хорошая жена и мать.
Для нее главным было всегда, что думают о тебе другие. Изобразить нечто перед самой собой и своей семьей. Испытать комплекс полноценности. Матт часто говорил ей: то, что думают о тебе другие, вовсе не главное в жизни. Но она пропускала это мимо ушей. Норма должна была правильно одеваться; в доме должна быть хорошая мебель; Чарли надо держать взаперти, чтобы люди не догадались о том, что с ним что‑то не так.
Я остановился в воротах. Она распрямилась, чтобы передохнуть. Ее лицо вызвало у меня содрогание – не такое, каким я всячески старался его запомнить. Седые, завитые щипцами волосы, впалые морщинистые щеки. Блестит вспотевший лоб. Она поймала на себе мой взгляд.
Первое поползновение – бежать, но я не мог, слишком большой путь проделал. Скажу, что потерялся в незнакомом квартале, и спрошу, как мне проехать. А вместо этого я стоял как вкопанный и ждал от нее каких‑то действий. Но она просто на меня таращилась.
– Вам что‑то нужно? – Ее сиплый голос эхом отозвался в коридорах моей памяти.
Я открыл рот, однако оттуда не вырвалось ни звука. Я шевелил губами, пытаясь что‑то из себя выдавить, поскольку в ее глазах промелькнуло узнавание. Не таким я хотел перед ней предстать. Тупо на нее уставился, не способный сказать что‑то членораздельное. Мой язык мешал мне, как такой большой камень преткновения, и рот пересох.
Наконец я что‑то выдавил. Совсем не то, что собирался (а планировал я убаюкивающие, бодрящие слова, которые бы удержали контроль над ситуацией и стерли в памяти все боли и обиды), а нечто вроде:
– Мааа…
После всех языков, какие я выучил, меня хватило только на это «мааа». Я превратился в новорожденного ягненка, готового припасть к материнскому вымени.
Она вытерла потный лоб тыльной стороной ладони и нахмурилась, как будто не могла толком меня разглядеть. Я сделал шаг навстречу, потом еще один – все ближе к крыльцу. Она отступила.
Я не был до конца уверен в том, что она меня узнала, но тут она ахнула:
– Чарли!..
Не крик, не шепот. Просто выдох, как у человека, выходящего из глубокого сна.
– Ма… – Я сделал еще шаг к крыльцу. – Это я…
Мои телодвижения ее испугали, она отшагнула и перевернула ногой ведро с мыльной водой, грязные потоки выплеснулись на ступеньки.
– Что ты здесь делаешь?
– Я захотел тебя увидеть… поговорить с тобой…
Так как язык продолжал мне мешать, из моей гортани вырывались слова с глуховатым скулящим оттенком – вероятно, так я говорил в детстве.
– Не уходи, – взмолился я. – Не убегай от меня.
Но она уже нырнула в вестибюль и закрыла дверь на крючок. Она стояла там и испуганно поглядывала на меня из‑за белой занавески. Губы ее беззвучно шевелились, и по ним можно было прочесть:
– Уходи! Оставь меня в покое!
Но кто она такая, чтобы мне отказывать? По какому праву она убегает?
– Впусти меня! Мне надо с тобой поговорить! Впусти, слышишь!
Я барабанил по стеклу с такой силой, что в конце концов оно не выдержало, трещины разошлись паутиной, а мой палец на мгновение застрял в одной из трещин. Видимо, она решила, что я сумасшедший и пришел, чтобы над ней поизмываться. Она побежала по коридору и укрылась в своей квартире.
Я толкнул дверь, сорвал крючок и, от неожиданности потеряв равновесие, влетел внутрь. Рука моя кровоточила и, не зная, как быть, я засунул ее в карман, чтобы не закапать недавно ею отдраенный линолеум.
Я пошел по коридору мимо лестницы, которую часто видел в своих ночных кошмарах… Вот я поднимаюсь по длинной узкой лестнице, а бесы хватают меня за ноги и утаскивают в подвал, я пытаюсь кричать, но ничего, кроме мычания. Вроде глухонемых ребят в школе «Уоррен».
Мейерсы, домовладелец и его жена, жившие на втором этаже, всегда были со мной добры. Они давали мне конфеты и позволяли поиграть у них на кухне с домашней собакой. Я был бы рад с ними повидаться, но и без подсказок соседей я знал, что они давно умерли, а в их квартире живут незнакомые мне люди. Так что этот вариант был для меня исключен навсегда.
Дверь Розы оказалась запертой, и несколько секунд я постоял в нерешительности.
– Открой дверь.
В ответ я услышал визгливый лай собачонки, что застигло меня врасплох.
– Послушай, – продолжал я. – Я не сделаю тебе ничего худого, но я проделал большой путь и не уйду, пока мы не поговорим. Если ты мне не откроешь, я снесу дверь.
Я услышал, как она сказала: «Наппи, ш‑ш‑ш…Иди в спальню». А через мгновение щелкнул замок. Дверь открылась, Роза стояла на пороге и смотрела на меня.
– Ма, – тихо заговорил я. – Я ничего тебе не сделаю. Давай просто поговорим. Пойми, я уже не тот, каким был раньше. Я изменился. Я нормальный. Неужели ты не видишь? Я больше не умственно отсталый. Я не тупой. Я такой же, как все. Я нормальный… как ты, и Матт, и Норма.
Я говорил и говорил, лишь бы она не закрыла дверь. Надо ей все объяснить, в один присест.
– Мне сделали операцию, и я изменился, я стал другим, таким, как ты всегда мечтала. Ты же прочла в газетах? Новый научный эксперимент, меняющий умственные способности. Я первый, на ком это испытали. Понимаешь? Что ты на меня так смотришь? Я теперь умный. Умнее, чем Норма, или дядя Герман, или Матт. Я знаю то, чего не знают университетские профессора. Скажи что‑нибудь! Ты можешь мной гордиться перед соседями. Меня уже не надо прятать в подвале, когда приходят гости. Расскажи, каким я был в раннем детстве, больше мне от тебя ничего не надо. Я не сделаю тебе больно. Я не испытываю к тебе зла. Мне важно лучше понять себя, пока не поздно. Пойми, я не стану полноценным человеком, пока не пойму себя, и ты единственная можешь мне в этом помочь. Позволь мне войти и посидеть с тобой недолго.
Не столько мои слова, сколько интонация действовала на нее гипнотически. Она не сводила с меня глаз. Я машинально вытащил из кармана раненую руку и сложил обе ладони в мольбе. Когда она увидела кровь, ее лицо смягчилось.
– Ты поранился… – Едва ли она испытывала ко мне жалость. Она бы так поступила с собакой, поранившей лапу, или с котом, пострадавшим в драке. Это была реакция не на то, что я ее Чарли, а вопреки.
– Заходи и промой рану. А я достану йод и бинт.
Я проследовал за ней к потрескавшейся раковине и гофрированному дренажному столу, над которым она часто мыла мне голову и руки после гуляния на заднем дворе, а также перед едой и перед сном. Она наблюдала за тем, как я заворачиваю рукава.
– Не надо было разбивать стекло. Домовладелец будет недоволен, а на замену у меня нет денег. – Словно потеряв терпение от того, как я это делаю, она забрала у меня мыло и сама принялась мыть мне руку. Я помалкивал, чтобы не разрушить чары. То и дело она цокала языком или вздыхала, приговаривая: – Чарли, Чарли, вечно ты во что‑то влипаешь. Когда ты уже научишься сам заботиться о себе? – Она словно вернулась на двадцать пять лет назад, к своему маленькому Чарли, и готова была побороться за мое место под солнцем.
Смыв кровь и высушив мне руку бумажным полотенцем, она подняла на меня взгляд, и глаза ее округлились от испуга.
– Госсподи! – выдохнула она и попятилась.
Я снова заговорил в мягкой форме, урезонивая ее в том, что все нормально и что я не сделаю ей ничего плохого. Ее мысли блуждали где‑то. Она окинула пространство рассеянным взглядом, потом прикрыла рот ладонью и, снова посмотрев на меня, простонала: – Какой же здесь беспорядок. Я ведь не ждала гостей. Какие окна грязные, сколько везде пыли.
– Ничего страшного, ма. Не переживай.
– Мне надо натереть воском пол. Чтобы он блестел. – Тут она заметила отпечатки пальцев на двери и, схватив тряпку, быстренько их стерла. Поймав на себе мой взгляд, она с озабоченным видом спросила: – Вы пришли по поводу счета за электричество?
Прежде чем я ответил «нет», она погрозила мне пальчиком:
– Я стараюсь оплачивать счет первого числа каждого месяца, но сейчас мой муж уехал из города по делам. Я всех предупредила, чтобы не беспокоились, моя дочь на этой неделе получит зарплату, и мы оплатим все счета. Так что зря вы меня побеспокоили из‑за денег.
– Она ваш единственный ребенок? Других детей у вас нет?
Она вздрогнула и уставилась куда‑то в пространство.
– У меня был мальчик. Такой умный, все матери мне завидовали. И тогда они наслали на него порчу. Они назвали это IQ, а я скажу так – дьявольщина. Если бы не это, он бы прославился. Он был очень умный… необыкновенный, как говорили знающие люди. Он мог стать гением…
Она взяла щетку для чистки.
– Извините. Я должна навести порядок. Моя дочь пригласила на ужин молодого человека, и мне надо заняться уборкой.
Она опустилась на колени и начала скрести уже натертый пол. На меня она больше не смотрела и что‑то бормотала себе под нос. Я присел за кухонный стол. Следует подождать, когда она выйдет из этого состояния и снова узнает своего Чарли.
Она принялась напевать что‑то грустное, но вдруг себя оборвала, и тряпка зависла между ведром и полом. Словно вспомнив о моем присутствии, она развернулась ко мне своим усталым лицом, глаза заблестели.
– Как такое возможно, я не понимаю. Они же мне сказали, что ты никогда не станешь нормальным.
– Мне сделали операцию, и в результате я изменился. Я стал знаменитым. Обо мне узнали во всем мире. Я теперь умный, мама. Я могу читать и писать, а еще…
– Спасибо тебе, Господи, – тихо сказала она. – Все эти годы я молилась и думала, что он меня не слышит, а оказывается, он все слышал и просто ждал, когда придет час исполнить его волю.
Она вытерла лицо фартуком. Я ее приобнял, и она заплакала у меня на плече. Всю мою боль смыло как рукой. Оставалось только радоваться тому, что я приехал.
– Я всем про тебя расскажу, – сказала она с улыбочкой. – Учителям в школе. Представь, как у них вытянутся лица. И соседям тоже. И дяде Герману… обязательно. Вот уж кто обрадуется. А твой отец, а твоя сестра! Она так рада будет тебя увидеть. Ты себе не представляешь.
Она меня обняла, продолжая говорить в возбуждении, строить совместные планы на будущее. А я никак не мог решиться напомнить ей, что большинство моих учителей уже не работают в школе, что наши соседи давно съехали, что дядя Герман умер много лет назад, а мой отец от нее ушел. Каким мучением были для меня прошедшие годы. Мне важно было увидеть ее улыбку, понять, что я, и никто другой, должен был сделать ее счастливой. И вот впервые в жизни благодаря мне на ее губах заиграла блаженная улыбка.
В какой‑то момент она вдруг задумалась, словно что‑то вспомнив. У меня возникло ощущение, что сейчас она опять унесется куда‑то.
– Постой! – вскрикнул я, возвращая ее к реальности. – Подожди, мам. Я должен еще кое‑что тебе сказать, прежде чем уйти.
– Уйти? Ты не можешь вот так взять и уйти.
– Мне придется, мама. У меня дела. Но я тебе напишу и вышлю тебе деньги.
– Но когда ты вернешься?
– Я еще не знаю. А сейчас я хочу передать тебе вот это.
– Журнал?
– Не совсем. Это научный отчет, который я написал. Сугубо технический материал. Называется – видишь? – «Эффект Элджернона‑Гордона». Я сделал небольшое открытие, и оно названо частично моим именем. Я хочу, чтобы ты сохранила этот экземпляр, будешь его показывать людям, пусть знают, что твой сын уже не умственно отсталый.
Она держала экземпляр в руках, с благоговением глядя на обложку:
– Это… это же твое имя. Я знала, что так будет. Я всем говорила. Я делала все, от меня зависящее. Ты был слишком маленький, чтобы помнить, но уж поверь. Я говорила всем, что ты закончишь колледж, станешь профессионалом и оставишь свой след в мире. Они смеялись надо мной, но я им говорила!
Она улыбалась сквозь слезы, а уже через секунду схватила тряпку и давай протирать кухонную мебель, напевая – кажется, уже что‑то повеселее, – словно во сне.
Снова залаяла собачка. Входная дверь открылась и захлопнулась. Женский голос произнес:
– Успокойся, Наппи. Это я.
Собачка радостно запрыгала в спальне, царапая дверь.
Черт, я оказался в ловушке. Я не желал видеть Норму. Нам нечего сказать друг другу, и можно все испортить. Заднего выхода нет. Разве что из окна во двор, а оттуда через забор. Но кто‑то может принять меня за грабителя.
Когда я услышал, как поворачивается ключ в замке, я шепнул матери, уж не знаю почему: «Норма пришла». Я тронул ее за руку, но она меня не услышала. Она была слишком занята протиркой мебели и мурлыканием.
Дверь в кухню открылась. Увидев меня, Норма насупилась. Она меня не узнала – темновато, свет еще не зажгли. Она поставила пакет с продуктами и щелкнула выключателем:
– Вы кто?
Прежде чем я успел ответить, она прикрыла рот рукой и прижалась спиной к двери.
– Чарли! – Она произнесла это с выдохом, как наша мать. И выглядела она как мама в прошлом: тонкие острые черты лица, что‑то птичье, но красиво. – Господи, вот те на! Мог бы со мной связаться и предупредить заранее. Мог позвонить. Не знаю, что сказать… – Норма перевела взгляд на мать, сидевшую на полу возле раковины. – Она в порядке? Ты ее не шокировал… ничего такого?
Постепенно она приходила в себя.
– Мы с ней немного поговорили.
– Я рада. Она почти ничего не помнит. Старческое слабоумие. Доктор Портман советует мне поместить ее в дом престарелых, но я не могу. Не могу себе ее представить в подобном заведении. – Она открыла дверь в спальню, и песик радостно запрыгал и заскулил, пока она не взяла его на руки и не прижала к себе. – Я не могу так поступить с родной матерью. – Ее губы тронула робкая улыбка. – Ты меня удивил. Вот уж не ожидала. Дай же тебя получше разглядеть. На улице я бы тебя не узнала. Ты так изменился. – Она вздохнула. – Я рада тебя видеть, Чарли.
– Правда? Я думал, что ты не захочешь меня увидеть.
– Ох, Чарли. – Она взяла мои руки в свои. – Не говори так. Еще как рада. Я ждала чего‑то такого. Не знала когда, но была уверена, что такой день настанет. После того как я прочитала о том, что ты убежал из Чикаго. – Она сделала шаг назад, чтобы лучше меня рассмотреть. – Ты себе не представляешь, сколько я о тебе думала, гадала, где ты и чем занимаешься. До появления этого профессора… когда это было? в марте? семь месяцев назад? – я даже не знала, что ты жив. Она мне сказала, что ты умер в «Уоррене». И все эти годы я ей верила. А когда мне сообщили, что ты жив и что ты им нужен для эксперимента, я не знала, что ответить. Этот профессор… его фамилия Нимур?.. не разрешил мне с тобой увидеться. Он боялся тебя расстроить перед операцией. А когда я прочитала в газетах, что все сработало и ты стал гением… боже мой… ты себе представить не можешь, что я испытала. Я рассказала об этом моим коллегам в офисе и девочкам в бридж‑клубе. Я показала им твою фотографию в газете и сказала, что в один прекрасный день ты захочешь нас увидеть. И вот ты приехал. Ты нас не забыл. – Она снова меня к себе прижала. – Ох, Чарли, Чарли… как же здорово снова заполучить старшего брата. Тебе это не понять. Садись… я тебя накормлю. А ты мне расскажешь о своих планах. Я… даже не знаю, с какого вопроса начать. Какая же я смешная… маленькая девочка вдруг узнала, что ее брат герой… или кинозвезда…
Я был растерян. Не ожидал такого приема от Нормы. Вот уж не думал, что жизнь с матерью на протяжении многих лет способна ее изменить. Но это так. Она уже не избалованный ребенок из моих воспоминаний. Она повзрослела, стала теплой, симпатичной и ласковой.
Мы разговорились. Как странно обсуждать нашу мать, которая в двух шагах от нас и при этом словно не существует. Всякий раз, когда Норма заговаривала об их совместной жизни, я поглядывал на Розу – слушает? – нет, она погружена в свой мир и как будто не понимает наш язык, а все, о чем мы говорим, ее не касается. Она расхаживала по кухне как призрак, переставляла предметы, а какие‑то убирала подальше, чтобы не мешали. То еще зрелище. Норма решила покормить собачку.
– Все‑таки ты заполучила своего песика. Наппи… сокращенно от Наполеон?
Она распрямила спину и нахмурилась.
– Откуда ты знаешь?
Я отослал ее к моему воспоминанию: она принесла домой свой «выстреливший» школьный тест в надежде получить за это собаку, но отец выступил против. Она слушала меня и еще больше хмурилась:
– Ничего не помню. Чарли, неужели я была такой злыдней?
– Есть одно воспоминание, которое я хотел бы уточнить. Я даже не знаю, воспоминание это или мой сон, а может, я вообще все придумал. Мы с тобой последний раз играли вместе по‑дружески, в подвале. Нацепили на головы абажуры, изображая из себя китайских кули, и прыгали на старом матрасе. Тебе было семь или восемь, а мне около тринадцати. И вот, насколько я помню, ты свалилась с матраса и ударилась головой о стену. Ничего серьезного, небольшая шишка, но ты подняла крик, и мама с папой прибежали в подвал, а ты им сказала, что я хотел тебя убить. Роза накинулась на Матта с обвинениями, что он за мной не присматривает и что он разрешает нам с тобой вместе играть. А потом она лупила меня ремнем так, что я чуть не потерял сознание. Ты это помнишь? Все так и было?
Норма слушала меня как завороженная, как будто я в ней пробудил спящие картины.
– Все так смутно. Я думала, мне это приснилось. Я помню, как мы прыгали на матрасе с нахлобученными абажурами. – Она уставилась в окно. – Они все время над тобой тряслись, вот почему я тебя ненавидела. Тебя никогда не шлепали за несделанную домашку или плохие отметки. Ты пропускал школу и развлекался дома, а я должна была отсиживать на тяжелых уроках. Как же я тебя ненавидела. В классе ребята рисовали на доске мальчика в дурацком колпаке и с подписью «Братик Нормы». А на тротуаре в школьном дворе они писали мелом: «Сестра кретина и гордоновская семейка». Однажды меня не пригласили на день рождения Эмили Раскин – из‑за тебя. Поэтому, когда мы играли в подвале с абажурами на головах, я должна была с тобой поквитаться. – Она заплакала. – Я соврала, сказав, что ты меня ударил. Ох, Чарли, какой же я была дурой… испорченной девчонкой. Мне так стыдно…
– Не ругай себя. Тебе было непросто с одноклассниками. Моим миром была эта кухня и вон та комната. Если здесь я в безопасности, все остальное неважно. А вот тебе приходилось иметь дело с внешним миром.
– Зачем они тебя определили в приют, Чарли? Почему ты не мог остаться и жить с нами? Меня не отпускали эти вопросы. Но каждый раз, когда я задавала их матери, она отвечала: «Там ему лучше».
– В каком‑то смысле она была права.
Норма покачала головой:
– Она тебя отослала из‑за меня, ведь так? Ох, Чарли, ну почему? Почему такое случилось с нами?
Я не знал, что ей на это ответить. Не мог же я сказать, что мы, как дом Атрея или как дом Кадма, страдаем за грехи наших предков или что мы выполняем предсказание греческого оракула. У меня не было ответа – ни для нее, ни для себя.
– Все это в прошлом, – сказал я. – Я рад, что мы снова увиделись. Сразу стало немного легче.
Она вдруг схватила меня за руку.
– Чарли, ты себе не представляешь, что я пережила с ней за эти годы. Квартира, работа, этот квартал. Кошмар… возвращаться каждый вечер с мыслями: она еще здесь? себя не покалечила? И испытывать чувство вины из‑за таких мыслей.
Я поднялся. Она ткнулась мне в плечо и всхлипывала:
– Чарли, я так рада, что ты вернулся. Нам тебя не хватало. Я дико устала…
Я мечтал о чем‑то таком, но сейчас, когда это случилось, много ли толку? Я не могу ей рассказать о том, что меня ждет. И как относиться к ее фальшивому излиянию чувств? Зачем себя обманывать? Если бы я был прежним слабоумным и зависимым Чарли, она бы сейчас так со мной не разговаривала. Так вправе ли я принимать эту любовь? Ведь скоро моя маска будет сорвана.
– Норма, не плачь. Все как‑нибудь рассосется. – Я понимал, что говорю успокоительные банальности. – Я о вас позабочусь. Отложил немного денег, и с учетом того, что я получаю из фонда, я смогу делать вам регулярные переводы… по крайней мере, какое‑то время.
– Ты куда?! Ты должен с нами остаться…
– Мне предстоят кое‑какие поездки и исследования и несколько выступлений, но я постараюсь вас проведать. Береги ее. Ей много всего пришлось пережить. Я буду вам помогать, пока могу.
– Чарли! Нет, не уходи! – Она меня не выпускала из объятий. – Мне страшно!
Роль, которую я всегда хотел играть, – старшего брата.
И тут я поймал на себе взгляд Розы, которая до этого тихо сидела в углу. В ее лице что‑то изменилось. Глаза расширились, она подалась вперед всем телом. Ястреб, готовый спикировать.
Я оттолкнул Норму, но еще не успел рта открыть, как Роза вскочила. В руке у нее был кухонный нож, нацеленный на меня.
– Что ты с ней делаешь? Прочь от нее! Я тебя предупреждала, какое тебя ждет наказание, если ты еще хоть раз тронешь свою сестру! Извращенец! Тебе не место рядом с нормальными людьми!
Мы оба отскочили подальше, и по какой‑то безумной причине во мне сработал комплекс вины, как если бы меня застукали за чем‑то вызывающим, – и Норма, по‑моему, испытала то же чувство. Обвинения моей матери словно воплотили ее фантазию в реальность, дескать, мы занимаемся чем‑то непотребным.
Норма закричала:
– Мама! Положи нож!
Эта картина вызвала в моей памяти другую: как она заставила отца увезти меня из дома. Сейчас она заново проигрывала ту ночь. Я был не в силах ни пошевелиться, ни что‑то сказать. Тошнота, удушье, звон в ушах, кишки как будто завязались в узел и вот‑вот выскочат.
Роза с ножом, Алиса с ножом, мой отец с ножом, доктор Штраус с ножом…
К счастью, Норме хватило присутствия духа, чтобы отнять у нее нож – но не страх в ее глазах. Она продолжала кричать:
– Выстави его за дверь! Как он смеет глядеть на родную сестру, думая о сексе!
Она снова плюхнулась на стул и зарыдала.
Мы с Нормой от неловкости проглотили язык. Вот теперь она точно поняла, почему меня тогда спровадили.
Я гадал, совершил ли я в детстве нечто такое, что оправдывало бы материнские страхи. Память ничего такого не сохранила, но кто знает, может быть, какие‑то мерзкие мыслишки были похоронены за барьером моего измученного сознания… или в перекрытом с двух сторон проходе… или в тупиковой аллее… в общем, там, где мне их не разглядеть? Возможно, я так никогда и не узнаю. Какой бы ни была правда, я не должен ненавидеть Розу за то, что она защищает Норму. Надо посмотреть ее глазами. Я останусь ни с чем, если не смогу ее простить.
Норма вся дрожала.
– Успокойся, – сказал я. – Она не отдает отчета в своих действиях. Это не на меня она напустилась, а на того Чарли. Ей стало страшно при мысли, что он с тобой может сотворить. Я не могу ее винить за то, что она тебя защищает. Но не будем сейчас об этом думать, ведь тот Чарли навсегда ушел, правда?
Она меня не слушала. В выражении лица появилось что‑то мечтательное.
– Странное ощущение, когда что‑то происходит и ты уже знаешь, что это сейчас произойдет, словно все повторяется, точь‑в‑точь как когда‑то, и ты это наблюдаешь…
– Такое часто бывает.
Она покачала головой:
– Когда я увидела ее с ножом, это было как сон, который когда‑то, давным‑давно мне приснился.
Не было смысла говорить ей, что она наверняка не спала в ту ночь и видела из детской все происходящее… а после подавила это в себе, картинка перевернулась, и она решила, что это ее фантазия. Не стоит грузить ее всей правдой. Хватит с нее печали, которую ей еще принесет наша мать. Я был бы рад снять с ее плеч груз, освободить от боли, но глупо начинать то, что ты не сможешь закончить. Впереди меня ждут собственные страдания. Все знания просыплются сквозь песочные часы моего сознания, и остановить это невозможно.
– Мне надо идти, – сказал я. – Береги себя и ее.
Сжав напоследок ее руку, я направился к выходу, и Наполеон облаял меня вдогонку.
Я сдерживался сколько мог, пока не оказался на улице. Трудно об этом сейчас писать, но я шел к машине рыдая как ребенок, и прохожие на меня оборачивались. Я не мог ничего с собой поделать, и мне было все равно.
В мозгу снова и снова барабанной дробью, похожей на зуд, повторялись слова дурацкого стишка:
Три слепых мышонка… три слепых мышонка…
Убегают в сад… убегают в сад…
Хвостики отрезать… хвостики отрезать…
Им ножом хотят!
Я никак не мог остановить это жужжание в ушах. Один раз я обернулся назад и увидел, что из окна нашего дома, прижавшись лицом к стеклу, меня провожает взглядом маленький мальчик.

Отчет о проделанной работе № 17
3 Октября

Под горку. Мысли о суициде, чтобы поставить точку, пока я еще себя контролирую и осознаю мир вокруг. Но тут я вспоминаю Чарли, стоящего у окна. Это его жизнь, и я не могу ее вот так выбросить. Я просто одолжил ее на время и теперь обязан вернуть.
Следует помнить о том, что я единственный, с кем это произошло. И пока в состоянии, я буду записывать свои мысли и чувства. Эти отчеты – вклад Чарли Гордона в развитие человечества.
Я сделался нервным и раздражительным. Собачусь с соседями по поводу стереосистемы, которую слишком громко включаю по ночам. Это мое новое увлечение, после того как я забросил пианино. Я завожу музыку, чтобы бодрствовать. Знаю, что надо хоть иногда поспать, но сама мысль о том, как я буду просыпаться, вызывает у меня неприязнь. Это связано не только с ночными кошмарами – я боюсь пустить все на самотек.
И я себе говорю: выспишься, когда будешь погружен во тьму.
Мистер Вернон, живущий подо мной, раньше меня не дергал, а теперь постоянно стучит по трубам или в потолок. Я старался не обращать внимания, но вчера он ко мне поднялся в домашнем халате. Мы покричали друг на друга, и я захлопнул дверь перед его носом. А через час он вернулся вместе с полицейским, который мне сказал, что нельзя включать так громко музыку в четыре утра. Улыбка на лице Вернона взбесила меня так, что у меня руки чесались съездить ему по физиономии.
Когда они ушли, я к черту разбил все пластинки и проигрыватель в придачу. Зря я себя обманывал. Я давно охладел к такой музыке.

4 Октября

Такого терапевтического сеанса у меня еще не было. Штраус расстроился. Ничего подобного он не ожидал.
Не могу это назвать воспоминанием… скорее, психическое переживание или галлюцинация. Не буду пытаться это объяснить или интерпретировать, просто запишу как было.
Я пришел в его кабинет в нервозном состоянии, но он сделал вид, что ничего не заметил. Я прилег на кушетку, а он, как обычно, сел рядом на стул – чуть сзади, так что я его не видел, – и приготовился выслушать ритуальное выплескивание ядов, накопившихся в моем мозгу.
Я повернул назад голову. Он выглядел уставшим, дряблым и почему‑то напомнил мне Матта, когда тот сидел в парикмахерской в ожидании посетителей. Я сказал Штраусу об этой ассоциации, он кивнул и застыл в ожидании.
– Вы ждете посетителей? – спросил я его. – Тогда вам надо сменить эту кушетку на парикмахерское кресло. Чтобы услышать от пациента свободные ассоциации, отклоните кресло назад, как это делает парикмахер, прежде чем намылить щеки клиенту, а по истечении пятидесяти минут верните кресло в вертикальное положение и дайте пациенту зеркальце, чтобы увидел, как он выглядит после того, как вы сбрили его эго.
Он молчал, и, хотя мне было стыдно за этот издевательский тон, я уже не мог остановиться.
– Тогда ваш пациент будет приходить на очередной сеанс со словами: «Пожалуйста, снимите чуток моей озабоченности на макушке» или «Вы уж особо не укорачивайте мое суперэго», а может, он даже придет за мега шампунем… в смысле, за эго‑шампунем. Ага! Вы заметили, доктор, мою оговорку? Сделайте пометочку. Мега… эго… близко, правда? Значит ли это, что я хочу смыть свои грехи? Заново родиться? Такое символическое крещение? Не слишком ли тщательно мы бреемся? У идиота вообще есть свое «я»?
Я ждал реакции, но он лишь поерзал на стуле.
– Вы не спите? – спросил я.
– Я слушаю, Чарли.
– Только слушаете? И никогда не злитесь?
– Почему ты хочешь, чтобы я на тебя разозлился?
Я вздохнул.
– Невозмутимый… непоколебимый Штраус. Вот что я вам скажу. Мне осточертело приходить сюда. Какой смысл в этой терапии? Вы не хуже меня знаете, что будет дальше.
– Но, мне кажется, ты не склонен все прекратить. Ты хочешь продолжать, разве нет?
– Но это же глупо. Пустая трата моего и вашего времени.
Я лежал в полутьме и разглядывал квадратики на потолке… звукопоглощающие плитки с тысячами мельчайших дырочек, впитывающих каждое словечко. Кладбище звуков.
Закружилась голова. А в ней пусто, что странно, так как на эти сеансы я всегда прихожу с кучей всего, о чем можно поговорить. Сны… воспоминания… ассоциации… проблемы… Но сейчас я чувствовал себя пустым и совершенно изолированным.
Если не считать бесстрастного Штрауса сзади.
– Странные ощущения, – сказал я.
– Хотите об этом поговорить?
Как блестяще, как тонко! Какого черта я здесь делаю – позволяю своим ассоциациям уходить в крохотные дырочки потолка и в дырочки побольше у моего психотерапевта!
– Не уверен, что я хочу об этом говорить. Сегодня я испытываю к вам непривычную враждебность.
Однако я высказал ему все, о чем думал. Не видя его, я чувствовал, как он молча кивает.
– Это трудно объяснить. Я уже пару раз испытывал это ощущение, перед тем как потерял сознание. Головокружение… каждый нерв напряжен… кожа холодная, онемевшая…
– Продолжайте. – В его голосе сквозило возбуждение. – Что еще?
– Я не чувствую своего тела. Я онемел. Такое чувство, что Чарли где‑то рядом. Глаза открыты… или мне только так кажется?
– Да, широко открыты.
– От стен идет бело‑голубое свечение, а потолок съежился в мерцающий шар… завис в воздухе… давит мне на глаза, на мозг. Вся комната сияет. Я плыву… точнее, всплываю все выше… хотя знаю, даже не глядя, что я по‑прежнему лежу на кушетке.
Я галлюцинирую?
– Чарли, ты в порядке?
Или это то, что описано у мистиков?
Я слышу его голос, но нет желания ему отвечать. Меня раздражает его присутствие. Я должен его игнорировать. Буду пассивен, и пусть это… не знаю, как назвать… наполняет меня светом и поглощает.
– Ты что‑то видишь, Чарли? Что происходит?
Вверх, все выше, как лист в восходящей волне теплого воздуха. Атомы моего тела разлетаются. Я становлюсь легче, бесплотнее… и все больше, больше…меня уносит к солнцу. Я превратился в расширяющуюся вселенную, плывущую в полном безмолвии… сначала маленькая, только мое тело, но вот она вобрала в себя эту комнату, здание, город, страну… и если я сейчас гляну вниз, то увижу, что моя тень накрыла всю Землю.
Я легкий, бесчувственный. Плыву сквозь пространство и время.
И когда я понял, что вот‑вот проткну кору бытия – так летающая рыба выскакивает из моря, – я вдруг почувствовал, как меня что‑то потянуло вниз.
Какая досада. Хочется это отбросить. На пороге слияния с вселенной я услышал тихий гул мозговых извилин. Вот что потянуло меня в конечный, смертный мир там внизу.
Медленно, как опадающая волна, мой улетный дух возвращается в земные параметры – не по своей воле, так как я предпочел бы потеряться, но меня втянуло обратно к себе, в себя, и я снова оказался на кушетке, сунул пальцы моего сознания в перчатку моей плоти. При желании я могу пошевелить пальцем или моргнуть глазом. Но я не хочу. Я не пошевелюсь!
Я жду, остаюсь открытым, пассивным, готовым ко всему, что может означать этот опыт. Чарли против того, чтобы я пробил верхний купол познания. Чарли не желает знать, что за ним скрывается.
Боится увидеть Всевышнего?
Или не увидеть ничего?
Пока я так лежал, пролетел момент, когда я был самим собой, и вот уже я снова утратил ощущение собственного тела и реальности. Чарли тянет меня обратно в мою оболочку. Я заглядываю в себя невидящим оком и обнаруживаю красную точку, которая превращается в многолепестковый цветок – мерцающий, крутящийся, люминесцентный цветок в глубине моего подсознания.
Я съеживаюсь. Не в том смысле, что атомы моего тела сближаются и уплотняются, скорее, это синтез – они слились в один микрокосм. Впереди жара и невыносимый свет – такой ад в аду, – но я смотрю не на свет, а на этот цветок, не размножающийся, неделимый, сам по себе. На какое‑то мгновение цветок превращается в золотой диск, вращающийся на леске, а затем в сполохи радуг, и, наконец, я оказываюсь в пещере, где очень тихо и темно, и я плыву по лабиринту в поисках того, кто примет меня… обнимет… впустит в себя.
И я начну все сначала.
Я снова вижу свет – в конце длинного темного туннеля – крошечный глазок, как будто смотришь в перевернутый телескоп, – яркий, слепящий, мерцающий… и он опять становится цветком, вращающимся лотосом у самого входа в мое подсознание. Здесь, перед этой пещерой, я и найду ответ… если отважусь вернуться и пройти ее насквозь до того грота, где сияет свет.
Не сейчас!
Я боюсь. Не жизни, не смерти или небытия – я боюсь все растерять, как будто меня и не было. И вот я приближаюсь к отверстию и чувствую давление вокруг, словно мощнейшие накаты волн подталкивают меня к входу в пещеру.
Маловат! Не пролезу!
Волны швыряют меня об стены, снова и снова, и вот я уже в пещере, и мне в лицо ударил свет, грозя ослепить. Я должен пробиться, открыть путь к благодатному огню. Непереносимо. Я еще никогда не испытывал такой боли, такого холода и тошноты, такого грохота, как будто над моей головой хлопают тысячи крыльев. Ослепленный внутренним светом, я распахиваю глаза и молочу руками воздух, я весь дрожу и кричу, кричу…
Из этого состояния меня выводит доктор Штраус, трясущий меня за плечо.
– О господи, – выдыхает он, встретившись со мной взглядом. – Как же ты меня напугал.
– Я в порядке.
– Считаю, что на сегодня хватит.
Я встал с кушетки и закачался, нащупывая реальную перспективу. Комната казалась крошечной.
– Не только на сегодня, – сказал я. – Никаких сеансов. Я не хочу вас больше видеть.
Мои слова его расстроили, но он не стал меня переубеждать. Я взял свою шляпу и пальто и вышел.
И теперь, на уступе во мраке, за пределами пожарища, я слышу издевательские слова Платона:
«О нем стали бы говорить, что из своего восхождения он вернулся незрячим, а значит, не стоит даже и пытаться идти ввысь».

5 Октября

Печатание отчетов – задачка та еще, трудно сосредоточиться с работающим магнитофоном. Я все время откладываю работу на потом, хотя понимаю, как это важно. Я дал себе слово: никакого ужина, пока не сяду и не запишу – хоть что‑нибудь.
Сегодня утром профессор Нимур вызвал меня в лабораторию. Пройти какие‑то тесты, вроде прежних. Я решил – все правильно, мне же за это платят, и это важная составляющая моих отчетов, но, пройдя вместе с Бертом эту процедуру в Бикмане, я понял: все, больше не потяну…
Начали мы с лабиринта, который надо нарисовать карандашом на бумаге. Я вспомнил, как я учился делать это быстро и как я соревновался с Элджерноном. Сейчас у меня уходило куда больше времени на решение задачи. Берт в очередной раз протянул мне листок, но я порвал его в клочья и выбросил в бумажную урну.
– Хватит. Никаких лабиринтов. Я в тупике, и этим все сказано.
Решив, что я готов сбежать, он решил меня успокоить:
– Все нормально, Чарли. Не принимай так близко к сердцу.
– Что значит «не принимай так близко к сердцу»? Ты же не знаешь, каково это.
– Нет, но я могу себе представить. Мы же все переживаем.
– Я обойдусь без твоих утешений. Просто оставь меня в покое.
Он смешался, и тут до меня дошло, что это не его вина и зря я спускаю на него всех собак.
– Извини, сорвалось. Как у тебя дела? Закончил диссер?
Он кивнул.
– Перепечатываю. В феврале должен получить докторскую степень.
– Молодчина. – Я похлопал его по плечу, тем самым показывая, что я на него не сержусь. – Продолжай копать. Образование – это важно. И забудь все, что я сказал. Я сделаю все, о чем ты меня попросишь. Кроме лабиринта… с этим покончено.
– Ну, Нимур просит сделать тест Роршаха.
– Хочет понять, что происходит в моей голове? И что же он рассчитывает там увидеть?
Увидев мое расстроенное лицо, он сразу пошел на попятную:
– Это не обязательно. Ты же здесь на добровольной основе. Если не желаешь…
– Ладно. Сдавай карты. Только не говори мне потом, чтó ты обнаружил.
Это не входило в его обязанности.
Я все знал про тест Роршаха: там важны не столько сами картинки на карточках, сколько твоя реакция на них. Картинки в целом или частями, двигающиеся фигурки или застывшие, повышенное внимание к цветовым пятнам или их игнорирование, множество возникающих идей или короткие стереотипные ответы.
– Тест будет недостоверный, – говорю. – Я же знаю, чего ты от меня ждешь. Знаю, какие я должен давать ответы, чтобы сложилась определенная картина моего мозга. Все, что я должен делать…
Он посмотрел на меня в ожидании.
– Все, что я должен делать…
И тут я словно получил удар кулаком в висок – забыл, что я должен делать. Я как бы увидел перед собой четко исписанную школьную доску моей памяти, но когда я попробовал все прочитать, половина слов вдруг оказалась стертой, а вторая половина не имела никакого смысла.
Поначалу я не поверил своим глазам. Я просматривал карточки в панике, так быстро, что захлебывался в словах. Хотелось разорвать эти чернильные кляксы и увидеть, что за ними скрыто. Там лежат ответы, которые я знал еще недавно. Ну, конечно, не в самих кляксах, а в моем мозгу, который придает им форму и значение, а затем накладывает на них свой отпечаток.
Ничего не получается. Не могу вспомнить, что я должен говорить. Все куда‑то пропало.
– Это женщина… – бормотал я, – на коленях моет пол. То есть нет… это мужчина с ножом. – Я уже понял, говорю что‑то не то, и повернул в другом направлении. – Две фигурки вцепились… в куклу… каждый тянет ее на себя… кажется, сейчас они ее разорвут… нет!.. это два лица, смотрящие друг на друга через оконное стекло…
Одним движением руки я сбросил все карточки со стола и резко встал:
– Довольно. Больше никаких тестов.
– Хорошо, Чарли. На сегодня закончили.
– Не на сегодня. Я сюда больше не приду. Все, что во мне еще сохранилось, ты можешь почерпнуть из моих отчетов. Хватит с меня лабиринта, набегался. Я вам не подопытная свинка. Довольно. Оставьте меня в покое.
– Хорошо, Чарли. Я тебя понял.
– Ничего ты не понял, потому что это происходит не с тобой. Никто, кроме меня, не может ничего понять. Я тебя не виню. Это твоя работа, а еще у тебя диссертация и… только не надо мне говорить, что ты все делаешь из любви к человечеству… У тебя своя жизнь, и мы с тобой на разных уровнях. Я проскочил мимо твоего этажа, когда ехал вверх, а теперь проскочил мимо него по дороге вниз и не думаю, что я снова окажусь в лифте. Так что давай распрощаемся, здесь и сейчас.
– Тебе не кажется, что ты должен поговорить с доктором…
– Передай всем от меня прощальный привет, ладно? Я сейчас не могу никого видеть.
Прежде чем он успел что‑то сказать или попытаться меня остановить, я покинул лабораторию, спустился на лифте и покинул университет – навсегда.

7 Октября

Штраус сделал попытку со мной увидеться сегодня утром, но я не открыл дверь. Дайте мне побыть одному.
Странное ощущение – открываешь книгу, которую ты с наслаждением читал всего пару месяцев назад, и… ничего не помнишь. Когда‑то мне очень нравился Мильтон. И вот я открываю «Потерянный рай» и помню только, что это про Адама и Еву и древо познания… читаю – и ничего не понимаю.
Я встал, зажмурился и увидел Чарли… себя… шести‑ или семилетнего, сидящего за обеденным столом со школьным учебником. Я учусь читать, снова и снова повторяю одни те же слова, а рядом сидит мама.
– Еще раз!
– Вот Джек. Вот Джек бежит. Вот Джек вот.
– Нет! Правильно так: «Вот Джек бежит». – Она указала на слово своим грубым натертым пальцем.
– Вот Джек. Вот Джек бежит. Бежит Джек вот.
– Нет! Ты не стараешься! Еще раз!
Еще раз… еще раз… еще раз…
– Оставь ты его в покое. Смотри, как он запуган.
– Он должен учиться. Ему лень сконцентрироваться. «Вот Джек бежит… вот Джек бежит… вот Джек бежит…»
– Он соображает медленнее, чем другие дети. Дай ему больше времени.
– Он нормальный. Просто ленивый. Я это в него вобью, чтобы от зубов отскакивало.
Вот Джек бежит… вот Джек бежит… вот Джек бежит…
Я оторвался от книжки и увидел себя глазами Чарли, с «Потерянным раем», и тут до меня дошло, что я пытаюсь разорвать книгу пополам. Я оторвал заднюю обложку, выдрал несколько страниц и все это швырнул в угол, где уже валялись осколки пластинок. И теперь изуродованная книга показывала мне свои белые бумажные языки, насмехалась надо мной, не способным ничего понять.
Я должен удержать хоть что‑то из прочитанного. Господи, прошу тебя, не забирай у меня всего.

10 Октября

Обычно по ночам я выхожу на прогулки, брожу по городу. Сам не знаю – зачем. Увидеть лица? Вчера я забыл, где живу. Полицейский довел меня до дома. У меня такое странное чувство, будто все это со мной уже было – когда‑то давно. Нет никакого желания это записывать, но я себе постоянно напоминаю: ты единственный во всем мире, кто может описать этот процесс.
И вот я уже не просто иду, а парю, и предметы вокруг меня не четкие, а как бы покрыты серой пленкой. Я отдаю себе отчет в том, что со мной происходит, но сделать ничего не могу. Я гуляю или просто стою на тротуаре и гляжу на прохожих. Кто‑то встречается со мной взглядом, другие нет, но никто со мной не заговаривает. Лишь однажды ко мне подошел мужчина и спросил, не желаю ли я девушку. Он привел меня в какое‑то место и попросил аванс, десять долларов. Я дал ему деньги, но он не вернулся.
И тут до меня дошло, что меня облапошили.

11 Октября

Сегодня утром, придя домой, я увидел Алису, спящую на моем диване. В квартире стало чисто, и в первую минуту я подумал, что ошибся адресом, и лишь потом заметил в углу разбитые пластинки, и порванные книжки, и музыкальную партитуру – она это не тронула. Скрипнула половица, Алиса проснулась и посмотрела на меня.
– Привет. – Она засмеялась. – А вот и ночная сова.
– Скорее дронт. Глупый дронт. Как ты здесь оказалась?
– Из квартиры Фэй. С помощью пожарной лестницы. Я позвонила ей, чтобы узнать про тебя, и она выразила некоторую озабоченность. Мол, в последнее время ты ведешь себя странно… нарушаешь общий режим. Тогда я решила, что пора мне объявиться. Я тут немного прибралась. Надеюсь, ты не возражаешь.
– Еще как возражаю. Я не хочу, чтобы кто‑то приходил и меня жалел.
Она подошла к зеркалу, чтобы прихорошиться.
– Я здесь не потому, что мне тебя жалко. Если я кого и жалею, то себя.
– Это как прикажете понимать?
– Никак. – Она пожала плечами. – Это что‑то… вроде стихотворения. Захотелось тебя увидеть.
– А что не так с зоопарком?
– Ну ладно тебе, Чарли. Не надо со мной пикироваться. Я слишком долго ждала, когда ты сам ко мне придешь. И вот, решила прийти первой.
– Зачем?
– Затем, что еще есть время и я хочу провести его с тобой.
– Это из песни?
– Чарли, не стоит надо мной смеяться.
– Я не смеюсь. Просто я не могу ни с кем проводить время – у меня его для себя‑то в обрез.
– Не могу поверить, что ты хочешь быть совершенно один.
– Именно так.
– Мы провели какое‑то время вдвоем, прежде чем утратили связь. Тогда нам было о чем поговорить и что сообща поделать. Пусть это длилось недолго, но хоть что‑то. Послушай, мы знали, что такой поворот возможен. Это ни для кого не секрет. Я не уходила, Чарли, я просто ждала. Твой IQ снова на моем уровне, да?
Я в гневе закружил по комнате:
– Это безумие. У меня нет будущего. Я не позволяю себе смотреть вперед – только назад. Через несколько месяцев, недель, дней – кто знает? – я снова окажусь в приюте. И ты не сможешь за мной туда последовать.
– Нет, – согласилась она. – И возможно, я даже тебя не навещу. Когда ты окажешься в «Уоррене», я сделаю все, чтобы тебя забыть. Зачем притворяться? Но пока ты здесь, нам нет никакого резона быть порознь.
Она меня поцеловала прежде, чем я успел что‑то ответить. Она села вместе со мной на диван и положила голову мне на грудь. Я не почувствовал никакой паники. Алиса, конечно, женщина, но возможно, Чарли наконец поймет, что она ему не мать и не сестра.
Я вздохнул с облегчением: этот кризис миновал и ничто меня не удерживает. Сейчас нет времени для страхов или притворства, меня ждет то, чего я не испытаю больше ни с кем. Барьеры рухнули. Держась за веревочку, которую она мне дала, я сумел выйти из лабиринта – и вот она, ждет меня у входа. Я любил ее, и не только всем телом.
Не буду изображать, будто я постиг мистерию любви, но сейчас это было нечто большее, чем секс, чем использование женского тела. Меня словно оторвало от земли, от страхов и самоистязания, и я стал частью чего‑то огромного по сравнению со мной. Меня вынесло из темной клетки моего мозга, и другое существо вобрало меня в себя – нечто подобное случилось недавно со мной на кушетке во время сеанса психотерапии. Это был первый шаг навстречу вселенной и за ее пределы – там мы с ней слились, чтобы воссоздать и увековечить человеческий дух. Расширение и прорыв вовне, сжатие и формирование внутри, ритм существования – дыхания, сердцебиения, дня и ночи, ритм наших тел, – все это отзывалось эхом в моем сознании. Все как в моем странном видении из прошлого. Мое сознание очистилось от серого мрака, мозг пронзил яркий луч (как странно, что свет может ослеплять!), меня приняло в себя космическое море и совершило необычный акт крещения. Мое тело содрогалось, отдавая, а ее тело содрогалось, принимая.
Так мы любились, пока ночь не перешла в тихий день. Лежа с ней рядом, я понял, как важна физическая близость, как это необходимо – находиться в объятьях, отдавать и принимать. Вселенная взрывалась, одна частица отделялась от соседней, нас бросало в темное пространство одиночества, что‑то пыталось навсегда вырвать друг у друга, как младенца из утробы матери, чтобы каждый остался на своей тропе, ведущей к неизбежному – одиночеству смерти.
Вот для чего нужен противовес, акт, обязательный для исполнения. Так моряки во время шторма хватаются друг за друга, чтобы их не вышвырнуло за борт. Вот и наши тела сомкнулись в бесконечной человеческой цепочке, чтобы нас не выкинуло в небытие.
Перед тем как уснуть, я вспомнил, как это было у нас с Фэй, и улыбнулся. Проще не бывает. Чисто физический акт. А с Алисой – настоящая мистика.
Я наклонился и поцеловал ее веки.
Теперь Алиса знает про меня все и принимает тот факт, что нам быть вместе остается недолго. Она согласилась с тем, что уйдет, когда я ее об этом попрошу. Больно об этом думать, но то, что у нас с ней было, большинство людей, подозреваю, не испытывают за целую жизнь.

14 Октября

Утром я просыпаюсь и не понимаю, где я и что здесь делаю, но тут я замечаю ее рядом, и все вспоминается. Чувствуя, когда со мной что‑то такое происходит, она тихо расхаживает по квартире, готовит завтрак, занимается уборкой или просто исчезает, предоставив меня самому себе, без лишних вопросов.
Сегодня вечером мы пошли на концерт, но мне стало скучно, и мы ушли с середины. У меня проблемы с вниманием. Я пошел на концерт, так как мне нравился Стравинский, однако выяснилось, что даже на него мне не хватает терпения.
Единственный минус в нашем совместном проживании заключается в том, что меня все время подмывает сражаться с недугом. Хочется остановить время, заморозиться в нынешнем состоянии и никогда не отпускать от себя Алису.

17 Октября

Почему я все забываю? Я должен каким‑то образом остановить этот застой. Если верить Алисе, я целыми днями валяюсь в постели, не понимая, где я и что я. А потом память ко мне возвращается, я ее узнаю и вспоминаю, что происходит. Назову это фугами амнезии. Симптомы второго детства… или как еще сказать?.. старческого слабоумия? Я вижу его приближение. Жестоко, но логично: результат ускорения всех процессов в мозгу. Я столько всего познал и так быстро, и вот теперь мое сознание угасает с такой же скоростью. А если попытаться затормозить процесс? Как‑то побороться? Подумай о пациентах «Уоррена» – их пустых улыбках, ничего не выражающих лицах, о том, как все над ними смеются.
Маленький Чарли Гордон смотрит на меня через оконное стекло – ждет… Господи, только бы это не повторилось.

18 Октября

Я забываю то, о чем узнал недавно. Кажется, это отражает классическую схему: последние знания забываются первыми. Схема такая, я не ошибся? Надо бы проверить.
Я перечитал свою статью «Эффект Элджернона‑Гордона» и, хотя она написана мною, не могу избавиться от ощущения, что ее написал кто‑то другой. Смысл ее мне практически непонятен.
Почему я стал таким раздражительным? Тем более с Алисой, которая так добра ко мне? Она содержит квартиру в идеальной чистоте, убирает разбросанные вещи, моет посуду, драит полы. Зря я утром на нее накричал, она расплакалась, вот уж до чего не стоило доводить. Но она не должна была собирать осколки пластинок, разорванные книжки и партитуру, чтобы аккуратно все сложить в картонную коробку. Это привело меня в бешенство. Не надо ничего трогать, я хочу видеть эту груду хлама. Он мне напоминает о том, чтó я после себя оставлю. Я пнул коробку и раскидал по комнате все, что там было. «Не смей ничего трогать!» – кричал я ей.
Дурацкая выходка. На пустом месте. Наверное, меня задело вот что: она считает, что глупо держать такую кучу в углу, только она не произнесла этого вслух. Наоборот, делала вид, что все совершенно нормально. Это она так надо мной посмеивалась. Когда я увидел картонную коробку, я вспомнил паренька в приюте – эту никчемную подставку для лампы, которую он сделал своими руками, и как мы, внутренне над ним посмеиваясь, делали вид, будто он сотворил некий шедевр.
Ровно это она проделала со мной, и я сорвался.
Она ушла в спальню, чтобы там поплакать, а мне стало стыдно, и я признал свою вину. Я не заслуживаю того, чтобы со мной находился такой хороший человек, как она. Почему я не могу себя контролировать и просто любить Алису? Ведь этого достаточно.

19 Октября

Проблемы с моторикой. Спотыкаюсь, роняю вещи. Сначала думал, что я тут ни при чем. Это она переставляет вещи. Натыкаюсь на мусорную корзинку, на стулья… значит, она их переставила.
Но позже пришло осознание, что у меня нарушена координация. Приходится ступать медленно, чтобы ничего не опрокинуть. И стало труднее печатать. С какой стати я во всем обвиняю Алису? И почему она со мной не спорит? Меня это особенно раздражает, я вижу в ее глазах жалость.
Моим последним удовольствием остался телевизор. Почти весь день я смотрю викторины, старые фильмы, мыльные оперы, даже детские шоу и мультики. А вечером никак не могу себя заставить выключить ящик. Начинают показывать немое кино, ужастики и всякие ночные шоу, а перед отключением канала даже читают проповедь и исполняют «Звездно‑полосатый флаг», при этом он развевается на заднем фоне… и вот на экране остался лишь тестовый шаблон, такой маленький квадратик, откуда на меня уставился немигающий глаз…
Почему я всегда смотрю на жизнь из окна?
Телевизор свое отработал, и меня тошнит от самого себя – а когда читать? вести записи? размышлять о важном? – я позволил себя втянуть в эту белиберду, рассчитанную на ребенка. То есть на меня, так как он, ребенок, захватил мой мозг.
Я все понимаю, но когда Алиса начинает говорить, что мне не стоит тратить время на ерунду, я выхожу из себя и требую, чтобы она оставила меня в покое.
У меня такое ощущение, что я не отрываюсь от ящика, чтобы не думать, не вспоминать про пекарню, про маму с папой, про Норму. Я не хочу возвращаться в прошлое.
Сегодня я пережил шок. Я открыл работу, которую использовал в своем исследовании – Krueger’s «Uber Psychische Ganzheit», – чтобы лучше разобраться в собственной статье. Сначала я решил, что у меня какая‑то проблема со зрением. А потом понял, что я забыл немецкий. Я проверил себя на других языках. Ноль.

21 Октября

Алиса от меня ушла. Попробую вспомнить, как было дело. Началось со слов, что мы не можем так жить – среди разорванных книг и разбитых пластинок, разбросанных по всей квартире.
– Ничего не трогай, – предупредил я ее.
– Ты хочешь жить в бардаке?
– Я хочу, чтобы все лежало так, как было задумано. У меня на виду. Ты понятия не имеешь, каково это – когда в тебе что‑то происходит, чего ты не видишь и не в силах контролировать. Все утекает сквозь пальцы.
– Тут ты прав. Я и не утверждала, будто я понимаю, что с тобой происходит. Ни когда ты стал слишком умным для меня, ни сейчас. Но вот что я тебе скажу. До операции ты не был таким. Ты не упивался собственной грязью и жалостью к себе, не забивал себе мозги всякой дрянью, сидя сутками перед телевизором, не скалился и не кидался на окружающих. В тебе было нечто, вызывавшее у всех уважение… да, даже в том состоянии. В тебе было то, чего я не видела в других умственно отсталых.
– Я не жалею об эксперименте.
– Я тоже. Но в результате ты кое‑что потерял. Свою улыбку…
– Пустую глупую улыбку.
– Нет, теплую живую улыбку… потому что ты хотел нравиться людям.
– А они устраивали мне розыгрыши, чтобы посмеяться надо мной.
– Да, но хоть ты и не понимал причины, для тебя их смех был знаком внимания к тебе. Ты же хотел им понравиться. Ты вел себя как ребенок и вместе с ними смеялся над собой.
– Я не расположен сейчас над собой смеяться, если ты не против.
Видно было, что она сдерживает слезы. Мне кажется, я хотел ее слез.
– Почему для меня было так важно обрести знания? Я думал, что тогда я людям понравлюсь. Что у меня появятся друзья. Это хороший повод посмеяться надо мной, не правда ли?
– Не все сводится к высокому IQ.
Это меня еще больше раззадорило. Может, я просто не понял, о чем идет речь. В последнее время она избегает прямых высказываний. Постоянные намеки. Говорит обиняками, а ты должен догадываться, что имелось в виду. Я сделал вид – да, мол, понятно, но в душе сидел страх: она видит, что все пролетело мимо меня.
– Мне кажется, пришла пора тебе уйти.
К ее щекам прилила кровь.
– Нет, Чарли. Еще не время. Не прогоняй меня.
– Ты усложняешь мне жизнь. Делаешь вид, будто я способен понимать вещи, находящиеся уже за гранью моего восприятия. Ты все время меня подталкиваешь. В точности как моя мать…
– Это неправда!
– Все твои действия свидетельствуют об этом. Как ты за мной все убираешь и чистишь, какие книги выкладываешь в расчете, что они меня заинтересуют, какие новости мне сообщаешь, чтобы заставить меня задуматься. Ты повторяешь: «Это неважно», но все, что ты делаешь, говорит об обратном. Ты же у нас школьная учительница. Я не желаю ходить на концерты, и в музеи. и на иностранные фильмы и вообще делать то, что заставляет меня мучительно задумываться о жизни и о себе.
– Чарли…
– Оставь уже меня в покое. Я сам не свой. Я разваливаюсь на части, а тут еще ты…
У нее потекли слезы. Она упаковала свои вещи и ушла. Стало тихо и пусто.

25 Октября

Деградация продолжается. Я больше не пользуюсь пишущей машинкой. Проблемы с координацией. Теперь придется писать отчеты от руки.
Я много думал о словах Алисы, и вдруг меня осенило: если я продолжу читать и познавать что‑то новое, то даже при моей забывчивости я смогу хотя бы частично сохранить свой интеллект. Сейчас эскалатор везет меня вниз. Если стоять неподвижно, то скоро я окажусь на дне, а вот если бежать в обратном направлении, кто знает, может, я хотя бы задержусь в той же точке. Важно двигаться вверх, невзирая ни на что.
Я сходил в библиотеку и унес оттуда кучу книг. Теперь я много читаю. Чаще всего содержание мне непонятно, но не суть важно. Я узнаю что‑то новое и не разучусь читать. Это главное. Может, я еще смогу удержаться на плаву.
На следующий день после прощания с Алисой ко мне пришел доктор Штраус. Видимо, она ему про меня рассказала. Он сделал вид, что его интересуют только мои отчеты, а я на это сказал, что буду высылать их по почте. Не хочу его видеть. Я заверил его, что ему не о чем волноваться. Когда я пойму, что больше не способен ухаживать за собой, я сяду на поезд и отправлюсь в «Уоррен».
Предпочитаю сделать это самостоятельно, сказал я ему.
Я попробовал поговорить с Фэй, но вижу, что она меня боится. Не иначе как решила, что я свихнулся. Вчера она вернулась домой с каким‑то мужчиной, совсем молоденьким.
Утром хозяйка дома, миссис Муни, принесла мне чашу горячего куриного супа и кусок курицы. Сказала, что зашла посмотреть, все ли у меня хорошо. Я заверил ее, что у меня полно еды, но она все равно мне оставила, и это было вкусно. Она подала это как личную инициативу, но я еще не настолько глуп. Это Алиса или Штраус наверняка попросили ее проверить, все ли со мной в порядке. Ну и ладно. Приятная пожилая дама с ирландским акцентом, обожающая посплетничать обо всех жильцах. По поводу беспорядка в квартире она не сказала ни слова. В общем, все обошлось.

1 Ноября

Неделя прошла с тех пор как я написал последний отчет. Время пролетает незаметно. Севодня воскресенье. Я это понял когда увидел в окно идущих в церковь людей. Я целую неделю провалялся в постели а миссис Муни несколько раз приносила мне еду и спрашивала не болен ли я.
Мне надо что‑то делать. Не магу же я все время торчать один в квартире и смотреть в окно. Надо взять себя в руки. Я часто это повторяю надо что‑то делать но быстро забываю что именно или мне проще ничего не делать.
Библиотечные книги даются мне с большим трудом. Я в основном читаю детективы и про королей и королев далекого прошлого. Прочел роман о человеке который решил что он рыцарь и отправился в путь на старой кляче вместе с другом. Он постоянно попадал в передряги. Например он принял мельницы за драконов. Сначала я решил довольно глупый роман ведь если герой не сумашедший он же не может не видеть что перед ним мельницы а не драконы и что не существует никаких чародеев и зачарованных замков. Но потом я сабразил – тут есть какие‑то намеки скрытые смыслы. Вот только я не мог их разгадать и это меня разозлило так как раньше я умел разгадывать. Но я продолжаю каждый день читать и познавать что‑то новое. Это должно мне помочь.
Знаю сначала надо было написать отчеты чтобы они понимали мое состаяние. Но писать мне тяжело. Самые простые слова приходится проверять по словарю а это меня злит.

2 Ноября

Во вчирашнем отчете я забыл написать про женщину которая живет напротив этажом ниже. Я видел ее из кухонного окна. Я не знаю как ее зовут и как выглядит ее квартира но каждый вечер около одинадцати она принимает ванну. Она никогда не опускает жалюзи а я гашу свет и вижу в окно как она выходит голая из ванной чтобы вытереться.
Меня это возбуждает но потом она гасит свет и я чувствую себя брошенным и одиноким. Хотелось бы увидеть ее днем хорошенькая она или какая. Я знаю что нехорошо падсматривать за женщиной в таком виде но ничего не могу с собой поделать. Хотя не все ли ей равно если она не знает что за ней падсматривают.
Уже почти одинадцать. Сейчас будет принимать ванну. Мне надо приготовиться…

5 Ноября

Миссис Муни всерьез обеспокоена моим здоровьем. То што я часами валяюсь на кровати напомнило ей родного сына которого она выставила из дома. Она не любит бесдельников. Одно дело если я больной и другое если я бесдельник тогда ей такой жилец не нужен. Я заверил ее что я бальной.
Я стараюсь каждый день немного читать в основном короткие рассказы и часто приходица перечитывать потому что я не понял. Писать совсем трудно. Надо постоянно лезть в словарь а от этого устаешь.
Вот что я сабразил буду использовать только короткие слова вместо длинных и трудных. Экономия времени. На улице похолодало но я все равно кладу цветы на могилу Элджернона. Миссис Муни считает это глупостью класть цветы на могилу мыши но я ей обяснил што Элджернон был необычным мышом.

9 Ноября

Снова воскресенье. Мне нечем себя занять так как теливизор сломался и я забываю его пачинить. Кажеца я потерял чек из колледжа за этот месяц. Не магу вспомнить.
У меня жуткие головные боли и асперин не помогает. Миссис Муни поверила в то что я больной и очень меня жалеет. Она замечательно ухаживает за больными. В квартире так холодно что я хожу в двух свитерах.
Женщина в доме напротив стала опускать желюзи и я теперь ничего не вижу. Такая невезуха.

10 Ноября

Миссис Муни вызвала ко мне доктора. Она решила што у меня совсем поехала крыша. Я сказал ему что со мной все в порядке просто иногда я забываю разные вещи. Он спросил есть ли у меня друзья или родные на што я ответил отрицательно. Я сказал что у меня был друг Элджернон белый мыш мы с ним бегали наперегонки. Он посмотрел на меня както странно наверно подумал что я тронулся рассудком.
Я был гением напомнил я ему и он в ответ улыбнулся. Он разгаваривал со мной как с малым ребенком и подмигивал хозяйке. Я рассвирепел он же надо мной издевался кароче я выставил его и запер дверь на ключ.
Кажеца я знаю почему мне так не везет. Я потерял свою кроличью лапку и подкову. Надо поскорей раздобыть новую лапку.

11 Ноября

Севодня ко мне пришел доктор Штраус вместе с Алисой но я их не впустил. Не желаю никаво видеть. Оставьте меня в покое. Позже миссис Муни принесла мне еду она сказала што они оплатили щет за квартиру и оставили ей деньги на еду и всякое такое. Я сказал што мне не нужны их деньги. А она если вы не будете платить за квартиру мне придеца выставить вас на улицу. Она пасаветовала мне найти работу вместо того штобы бездельничать.
Я не знаю никакой другой работы кроме пикарни. Но туда я не хочу возвращаца они уже видели меня умного а щас станут надо мной смеяца. Но как еще можно раздобыть деньги. Я хочу сам платить за себя. Я сильный я буду трудица. А если не смогу себя содержать то отправлюсь в Уоррен. Не нужна мне ваша милостыня.

15 Ноября

Я прасматривал свои старые отчеты и страное дело я не могу их прочитать. Разбираю атдельные слова но их смысл мне непонятен. А ведь это я написал. Я купил несколько книжечек в аптеке и никак не магу их адалеть. Кроме тех што с картинками красивых девушек. Они вызывают у меня странные желания. Это нехорошо. Больше не буду их покупать. В одной из этих книжечек я прачел про волшебный парашок который делает тебя сильным и умным. Надо будет папробывать.

16 Ноябр

Снова приходила Алиса но я ее не пустил уходи гаварю я не желаю тибя видеть. Она плакала и плакала но я все равно ее не пустил не хочу штобы она надо мной смеялась. Я ей сказал што болше я ее не люблю и не хочу быть умным. Это неправда. Я папрежнему ее люблю и хачу быть умным но мне пришлось это сказать штобы она ушла. Миссис Муни сказала што Алиса аставила денги для меня и за квартиру. Не хачу я их брать. Мне надо устроица на работу.
Пжалста… пжалста… не дай мне забыть как люди читают и пишут.

18 Ноябр

Мистер Доннер был со мной очень люббезен когда я пришел и папрасил прежнюю работу в пикарне. Сначала он был подо зрительный но кагда я ему все рассказал он апечалился палажил руку мне на плечо и сказал Чарли а ты сильный малый.
На меня все смотрели когда я спустился вниз и стал мыть пол в туалете как когдато. Я себе сказал если они станут над тобой потешаца не переживай они же не такие умные как тебе когдато казалось. И вабще они твои друзя а если они над тобой смеюца то потому што ты им нравишся.
Один из новеньких Мейер Клаус со мной плохо обошелся. Он подошел ко мне когда я набивал мешок мукой. Чарли гаварят што ты такой смышленый настоящий вундер кинд. Нука скажи что‑нибудь умное. Я растроился патамушто он явно надо мной подшучивал. Я прадалжал работать. Тогда он вцепился мне в руку и заорал слушай когда с тобой гаврят если не хочешь штобы я тебе сломал руку. Он вывернул ее и я чуть не закричал. Он дергал ее сильно‑сильно и смеялся. Я не знал што мне делать. Мне было страшно но я старался не плакать и тут мне захотелось в туалет. Срочно. Так скрутило кишки вот‑вот разорвутся надо бежать иначе случица непоп правимое.
Я стал его просить атпустить меня в туалет а он прадалжал смеяца. Я заплакал. Пустите меня. Пустите меня. Я всетаки наделал в штаны. Запах жудкий. Только тогда он меня отпустил он скривился а потом кажеца испугался. Он сказал Чарли я не хотел ничего такова.
В комнату вошел Джо Карп он схватил Клауса за грудки и сказал не трогай его меррзавец или я сверну тебе шею. Чарли хороший парень и любой кто его тронет за это ответит. Я сгорал со стыда я пабежал в туалет штобы помыца и переодеца.
Когда я вернулся там уже был Фрэнк а потом пришел Джимпи и они все заговорили о том што надо гнать Клауса отсюда. Они папросят мистера Доннера штобы тот его расчитал. Я сказал им не надо его расчитывать у него жена и ребенок. К тому же он передо мной извинился. Я вспомнил как я перживал когда меня уволили из пикарни. Я папрасил дать Клаусу еще один шанс. Болше он меня не будет трогать.
Я первый в мире дурачок который сделал штото важное для науки. Правда забыл што именно. Но это долж но принести пользу таким же дурачкам как я в Уоррене и во всем мире.
Пращайте мисс Кинниан и док Штраус и все‑все…
P.S. пжалста скажите проф Нимуру пусть не злица если ктото над ним смееца тагда у него будет больше друзей. Гараздо легче подружица с теми кто над тобой смееца. Скоро у меня будет многа друзей.
P.P.S. если у вас будет свабодная минута пажалста палажите цвиты на мохилку Элджернона у нас во дворе.