Если спросить школьника, что такое русский язык, он, скорее всего, ответит примерно так: «Это такой урок, где нужно зубрить правила».

Ответ закономерный: школьный предмет под названием «Русский язык» – это действительно изучение главным образом орфографии и пунктуации, то есть правил, необходимых для того, чтобы оформлять письменную речь грамотно. Историю же языка – его становление, происхождение слов, изменение грамматики, даже формирование тех самых правил – почти не рассматривают ни в школе, ни в вузе (за исключением профильных факультетов).

А еще на уроках русского языка мы привыкаем к простым ответам. Сами вопросы, которые рассматриваются в школьном курсе, предполагают именно их. Ну правда, нельзя же вставить разные буквы на место пропуска в слове «обл…ко». И крайне редко встречаются предложения, где знаки препинания допустимо поставить и так и эдак: обычно правильный ответ только один.

За одиннадцать школьных лет у нас формируется установка: все, что связано с языком, должно умещаться в рамки точных и строгих алгоритмов, несоблюдение которых карается двойкой и порицанием. И бывает очень трудно отойти от этого стереотипа, когда мы сталкиваемся с куда более сложными и менее однозначными вопросами ударения, словоупотребления, стилистики. Нам кажется, что и здесь должны быть четкие «правильно/неправильно»: не «зво́нит», а только «звони́т»; не «убираться», а «убирать»; «кофе» – только «он»…

Так и возникает представление о том, что есть какой-то «идеальный» язык, который ни в коем случае нельзя «портить», и состоит он из раз и навсегда установленных – и однозначных – правил. И что узнать этот язык, постичь все его глубины – значит выучить наизусть справочник Розенталя. Ведь именно он, справочник Розенталя, – эталон языка в палате мер и весов, и поэтому его нужно беречь как зеницу ока и охранять от любых изменений. Так в соцсетях и набирают тысячи лайков и комментариев посты с заголовками вроде «Какие слова вас бесят?» или «10 смертных грехов устной речи».

Но к лингвистике такой взгляд отношения не имеет.

Любой лингвист знает, что орфография и пунктуация – это искусственно созданные способы оформления устной речи на письме. Первичная же и по-прежнему главная форма существования языка – устная. Все мы сначала учимся говорить и только потом – писать; языки тысячелетиями существовали без письменности, а многие обходятся без нее до сих пор. И если письменную речь довольно легко ограничить рамками строгих норм и правил, то с речью устной это сделать куда сложнее. И устная форма бытования языка диктует одно из основных его свойств – изменчивость.

Да, изменчивость – совершенно нормальная черта любого живого языка. Как любят повторять лингвисты, не меняются только мертвые языки – то есть те, на которых уже давным-давно никто не говорит. Но русский язык к ним явно не относится, а потому в первой главе я предлагаю посмотреть на него как на живую систему – и убедиться, что он не муха в янтаре.

Существует два основных подхода к языку – прескриптивный (от лат. prescriptio – «предписываю») и дескриптивный (от лат. descriptio – «описываю»).

Прескриптивизм – подход к языку, который ставит во главу угла фиксацию языковых норм и требование их исполнения. Он часто идет рука об руку с пуризмом – стремлением сохранить «чистоту языка», защитить его от всего нового: заимствований, сленга, неологизмов[3] и любых других изменений.

Но в современной лингвистике ведущим стал другой подход – дескриптивный, которого стараюсь придерживаться и я.

Дескриптивизм – это описание реальной языковой практики без пренебрежения к естественным изменениям языка, даже выходящим за рамки действующей литературной нормы. Дескриптивная лингвистика – это ответ не на вопрос «как надо?», а на вопросы «что это?» и «почему так?».

При этом языковые нормы, конечно, не бесполезны.

В определенных дозах и без перегибов прескриптивизм делает важное и нужное дело: он не дает языку развиваться слишком быстро. Зачем это нужно? Все просто: благодаря замедлению языкового развития мы можем читать тексты даже двухсотлетней давности без особых проблем. Да, значения отдельных слов мы можем не понимать, но общий смысл текста обычно оказывается ясен. Если бы не правила и необходимость им следовать, мы не смогли бы так легко прочесть Пушкина, ученым было бы сложнее разобраться в старых научных статьях, а историкам – расшифровать документы.

Еще одна важная роль прескриптивного подхода состоит в том, что он экономит нам силы и время. Представьте себе, если бы ведущие новостей говорили с диалектными особенностями, с множеством ненормативных ударений, своеобразных синтаксических конструкций – причем у всех они были бы разными. Мы бы тратили много усилий, чтобы «подстроить уши» под каждого ведущего, и это отвлекало бы нас от информации, которую они транслируют. Все же нельзя отрицать, что языковой стандарт в некоторых сферах жизни действительно необходим.

Кроме того, не стоит умалять труд лексикографов[4] и думать, что они игнорируют живую речь и составляют словари в соответствии с личными представлениями о прекрасном. Лексикографы (во всяком случае, добросовестные) не сочиняют нормы, а лишь фиксируют их, анализируя речь и записи грамотных людей. Но работа над словарем – долгий, кропотливый труд, который иногда растягивается на десятилетия. И именно поэтому словарные фиксации порой отстают от реальной жизни.

Потому что язык меняется и развивается, а вместе с ним и языковые нормы.

То, что раньше считали ошибкой, со временем вполне может стать нормой – настолько, что мы даже не догадываемся, что когда-то слово или выражение звучало иначе.

Например, «сентябрь» и «февраль» когда-то звучали как «септябрь»[5] и «феврарь»[6], ведь это заимствования, восходящие к латинским september (от лат. septem – «семь», т. к. год в Риме начинался с марта и сентябрь был седьмым по счету месяцем) и februarius (лат. «очистительный»: в феврале римляне приносили очистительные жертвы). А современные формы наши предки воспринимали, вероятно, примерно так же, как сейчас мы относимся к «транваю» вместо «трамвая» или «салафановому» вместо «целлофанового». Собственно, для известного поэта XVIII века А. П. Сумарокова слова «февраль» и «пролубь» были одинаково неправильными: «“Февраль” и “пролубь” говорим мы вместо “феврарь” и “прорубь” от порчи картавыми и подражающими всему тому, что новое, хотя оно и неправильно»[7].

Сложно представить, но когда-то «тарелка» была «талеркой» (от средневерхненемецкого talier с тем же значением)[8], «ладонь» – «долонью» (сравните с «дланью»)[9], а «сыворотка» – «сыроваткой» (от слова «сыр»[10])[11]. В этих словах произошла перестановка согласных, связанная, видимо, с удобством произношения, – или, по-научному, метатеза. Ровно тот же процесс произошел позже в диалектных «тверёзый» («трезвый») или «ведмедь» («медведь»), но они в норму уже не вписались. А ведь, если подумать, они ничем не хуже!

И по сей день существует немало употреблений, которые часто воспринимаются как ошибочные или странные, но на самом деле принадлежат к действующей строгой литературной норме, зафиксированной в словарях. Например, многие читатели сейчас удивятся, но с точки зрения норм верно спрашивать не «До скольки́ работает магазин?», а «До ско́льких работает магазин?», не «Скольки́ рабочим нужно выплатить зарплату?», а «Ско́льким рабочим нужно выплатить зарплату?», потому что слово «сколько» должно склоняться: «ско́льких», «ско́льким», «ско́лькими».

Или вот еще показательный пример: большинство говорит «власть предержащие», где «власть» стоит в винительном падеже («предержащие (что?) власть»). Но согласно словарям верно только «власти предержащие», где «власти» стоят в именительном падеже («власти (какие?) предержащие»). И в выражении должны склоняться оба слова: «властям предержащим», «властей предержащих», «о властях предержащих».

Почему так? Дело в том, что одно из значений устаревшего слова «предержащие» – «обладающие силой, господствующие»; оно и присутствует в крылатой фразе. А сама фраза – цитата из библейского послания апостола Павла к Римлянам, 13 глава которого по-церковнославянски открывается фразой . Но значения глагола «предержать» уже никто не помнит, Библию теперь тоже мало кто изучает, поэтому фраза явно трансформируется – возможно, еще и под влиянием выражения «власть имущие».

Я рассказываю об этом не для того, чтобы срочно научить вас, как правильно. Нет, я просто хочу показать, насколько условна и изменчива литературная норма[12].

Полагаю, еще больше вас удивит, что большинство даже современных словарей предписывает говорить «ворожея́», а не «вороже́я», «стопы́», а не «сто́пы» (в значении «нижняя часть ноги»), «курку́ма», а не «куркума́», «осве́домиться», а не «осведоми́ться», «кровоточи́ть», а не «кровото́чить», «сорва́ло», а не «сорвало́», «ра́зниться», а не «разни́ться»…[13] Этот список «странных» ударений можно продолжать долго[14].

Некоторые прескриптивисты строят вокруг знания этих норм всю свою деятельность. Хотите вести популярный блог или ютуб-канал о русском языке? Ловите инструкцию: возьмите орфоэпический словарь, найдите в нем странные ударения, а потом начинайте поправлять тех, кто говорит иначе, – то есть почти всех. Но акцент лучше сделать на известных людях: так вас быстрее заметят. Не забудьте рассказать, какие они тупые и безграмотные, как они издеваются над русским языком и как вас это бесит. Браво, вы великолепны.

Радикальные прескриптивисты считают, что говорить нужно только в соответствии со строгой словарной нормой, даже если ее уже не соблюдает почти никто. Зачем? Чтобы сохранить тот самый эталон русского языка – ведь если он изменится, то пошатнется одно из их базовых представлений о мире.

Когда прескриптивизм становится воинствующим, когда пуристы агрессивно исправляют чужие ошибки и ставят клейма «тупой» и «деревенщина» на тех, кто осмелился нарушить предписание словаря или не знать, как правильно – «плесневе́лый» или «пле́сневелый», ничего хорошего из этого не выходит. Такого рода прескриптивизм не только провоцирует нетерпимость и агрессию, но и уничтожает представление о языке как об очень сложной и постоянно развивающейся системе, которую невозможно втиснуть в строгие рамки и законсервировать. Кроме всего прочего, пуризм убивает интерес к языку, сводя его изучение к бездумной зубрежке.

И да, по словарям правильно «пле́сневелый». Вы можете это произнести? Лично я – с трудом.

Но недавно стало модным противоположное прескриптивизму движение: появились борцы, которые выучили это красивое слово (правда, не все удосужились запомнить, как оно правильно пишется) и стали пропагандировать языковую анархию. И они, надо сказать, бывают даже агрессивнее, чем граммар-наци. Стоит лишь заговорить о правилах или нормах (не поправить кого-то – боже упаси! – а просто начать об этих правилах рассказывать), как в ответ приходит: «Далой пресректевизм! Как я говарю, так и праильно!» Ошибок, с точки зрения таких борцов с прескриптивизмом, не бывает вовсе, а значит, абсолютно все, что не соответствует нормам, можно оправдать изменением языка.

Такой подход, конечно, тоже сложно назвать адекватным. И эти люди – явно не дескриптивисты, как они привыкли о себе думать.

На самом деле прескриптивизм и дескриптивизм – не полностью противопоставленные понятия. Это просто разные подходы, рассмотрение языка с разных точек зрения – но если в них нет радикализма, они вполне могут мирно сосуществовать.

Дескриптивизм – не отрицание норм и не позволение «говарить и песать как вздумаеца». Это описание языка таким, какой он есть, – в том числе его норм, потому что они тоже есть. Но дескриптивиста интересует не только и не столько сама норма, а то, как она складывалась, по каким причинам появилась и как может измениться.

Дескриптивизм – это не ликование по поводу любых ошибок («болиелимение», «кокошин эль»[15]) или новообразований вроде «доброго времени суток» или «членкиня». Потому что дескриптивист приветствует развитие языка (естественное, системное, соответствующее языковой логике), а не навязывание ему определенной лексики или правил употребления в угоду общественной повестке или извращенным представлениям об этикете.

Агрессивные борцы с прескриптивизмом смотрят на язык очень плоско. «Све́рлит» и «платье в поедках» для них – ошибки одного толка. «Раз уж лингвисты говорят об оправданности пока еще не нормативного ударения “све́рлит”[16], значит, и “пайетки” можно заменить “поедками”», – рассуждают они. Такие люди представляют себе язык как идеально ровную стену из одинаковых кирпичей, каждый из которых можно легко заменить.

На деле же это не так, и ошибка ошибке рознь. Нужно понимать, что язык неоднороден и нестабилен – и дескриптивный подход это учитывает. Скорее язык можно сравнить с очень сложным, монументальным архитектурным сооружением, много раз перестраивавшимся, сделанным из разных материалов, где-то обветшавшим и с облупившейся штукатуркой, а где-то с еще не засохшей свежей краской. И все же прекрасным.

Какие-то нормы меняются довольно быстро, какие-то крайне медленно. Одни области языка более консервативны, другие постоянно обновляются, поэтому нельзя оценивать нарушения разных норм одинаково: объяснять все ошибки развитием языка или же, наоборот, считать, что любые отклонения от нормы как-то портят русский язык.

Давайте посмотрим на разные области языка и на то, как они менялись и продолжают меняться.

Очень быстро трансформируются некоторые области лексики.

Да, есть базисная лексика (слова вроде «я», «ты», «мать», «отец», «земля», «вода», «новый», «хороший», «дышать», «ходить» и т. п.), которая, как правило, не меняется тысячелетиями (разве что немного трансформируется в произношении). Но в язык постоянно приходят заимствования и неологизмы, да и значения привычных слов могут измениться. Знаете ли вы, что «амбициозный» человек даже в современных толковых словарях определяется как чрезмерно самолюбивый, чванный, спесивый и использовать это прилагательное в качестве нейтральной или положительной характеристики с точки зрения строгой нормы нельзя? Догадываетесь ли, что «одиозный» – это не харизматичный, яркий, необычный, эпатажный, а крайне неприятный (от фр. odieux «отвратительный»)? А «нелицеприятный» – вовсе не неприятный, а объективный, беспристрастный? Но это не значит, что если вы употребляете эти слова не в том значении, которое предписано справочниками, то совершаете преступление против русского языка. Нет – просто их значение меняется на наших глазах, и словарям нужно время, чтобы это зафиксировать.

Возьмем, к примеру, «Опыт словаря неправильностей в русской разговорной речи» В. Долопчева (1909 г.)[17] – и обнаружим, что еще сто лет назад ошибочными считались такие привычные нам слова, как «блузка» (следовало говорить «кофточка»), «диспут» (вместо него нужно употреблять «спор»), «каллиграфия» (нужно говорить «чистописание»), «кулинарный» (лучше использовать «поварской»), «моментально» (следует заменить на «тотчас», «вмиг»), «постелить» (лучше говорить «постлать»), «профессия» (только «занятие» или «ремесло») и многие, многие другие. Но теперь мы пользуемся этими словами совершенно спокойно.

Еще больше удивительных норм можно обнаружить в словаре «постарше» – «Справочное место русского слова»[18] А. Н. Греча, изданном в 1843 году. Если бы автор попал на машине времени в 2023 год, он бы, скорее всего, решил, что русский язык мы с вами безнадежно испортили и что современные нормы (те самые, которые сейчас отстаивают пуристы) – на самом деле ужасные ошибки.

В 1843 году было правильно говорить и писать[19]:

В 1843 году нельзя было говорить «она хорошо выглядит» – только «она хороша собою». «Выглядеть» в норме значило только «разглядеть», а выражение «она хорошо выглядит» воспринималось как неуместная калька с немецкого.

Нельзя было сказать: «Я вас так люблю!» Слово «так» обязательно требовало пояснения: «Я вас так люблю, как еще не любил никого».

Сейчас вам покажется, что я слишком далеко отхожу от поставленного в заголовке вопроса. Но на самом деле я просто хочу ответить на него максимально полно, так что не торопитесь с выводами и просто следите за ходом мысли.

Сравните два предложения с одинаковым содержанием на русском и на английском:

Некоторые области русской грамматики обнаруживают явный сдвиг от синтетизма к аналитизму.

Например, числительные начали явно терять склонение. «С 5678 рабочими» – как это выговорить? То есть можно, конечно, сказать «с пятью тысячами шестьюстами семьюдесятью восемью», но кто об этом знает, кроме филологов и школьников, натасканных на ЕГЭ? В реальности люди путают даже склонение относительно простых числительных и все чаще говорят, к примеру: «Скидки больше пятиста рублей» (нормативно – «пятисот»). А в некоторых конструкциях склонять числительные даже никому и не приходит в голову. Например, уже никто не скажет, что мороженое продают «по пяти рублей», – и не только потому, что таких цен давно нет, но и потому, что числительное в этой конструкции застыло в другой форме – «по пять рублей». Но у классиков вы можете легко найти подобные употребления[23]:

То же самое происходит с фамилиями на – о вроде Шевченко или Короленко. «Сейчас прочла стихи Евтушенки в “Юности”», – писала Ахматова в 1966 году в своем дневнике. Не менее чудесно выглядят названия статей в сборнике о Михаиле Зощенко из серии «Мастера современной литературы» (1928 г.)[24]:

Сейчас подобные употребления кажутся очень странными, но ведь когда-то говорили именно так – и, наверное, странным казалось подобные фамилии, наоборот, не склонять[25].

Появился и особый класс несклоняемых прилагательных, которые так и называют – аналитические прилагательные: «цвет беж», «картофель фри», «час пик». Обычные прилагательные склоняются вслед за главным существительным («о бежевом цвете», «о жареном картофеле», «о пиковом часе»), а аналитические прилагательные не меняются вовсе («цвету беж», «картофелем фри», «о часе пик»).

Некоторые лингвисты причисляют к аналитическим прилагательным и несклоняемые слова (или первые части слов), написанные через дефис: «пиар-агентство», «бизнес-класс», «интернет-магазин». Даже если считать их не прилагательными, а, например, существительными, утрата их склонения очевидна – хотя при употреблении отдельно они изменяются: «работать в пиаре», «говорить о бизнесе», «посмотреть в интернете».

Само количество падежей в русском языке по сравнению с древнерусским существенно сократилось. Это до сих пор заметно по рудиментарным окончаниям падежей, которые перестали существовать, слившись с другими.

Например, мы говорим «о лесе», но гуляем «в лесу», мечтаем «о рае», но мысленно пребываем «в раю», рассуждаем «о снеге», но валяемся «в снегу»… И в том, и в другом случае теперь используется предложный падеж, но с разными окончаниями, потому что форма на – у досталась по наследству от утраченного местного падежа. Но таких слов ограниченное количество: у большинства существительных окончание предложного падежа только одно («о парке» / «в парке»).

Исчез и так называемый звательный падеж – особая форма обращения. Сейчас он сохранился в устойчивых фразах «отче наш», «что тебе надобно, старче», «о боже» и некоторых других. Впрочем, буквально в последние лет сто появилась и новая звательная форма – обращения с нулевым окончанием: «пап», «мам», «Лен», «Маш», «Вань» и им подобные.

Функции падежей все больше переходят к предлогам, количество которых по сравнению с древнерусским, наоборот, увеличилось. В древних текстах можно найти множество беспредложных конструкций, которые сейчас кажутся странными: бысть пожаръ великъ Кыевh[26] («был большой пожар в Киеве»); томь же лhте («в то же лето»); надhяся Бозh («надеясь на Бога»); хощю пояти дщерь твою женh («хочу взять дочь твою в жены»); се отхожю свhта сего («вот, отхожу от света сего»)[27] и так далее.

Да что далеко ходить. Еще Пушкин писал: «Нет, весь я не умру – душа в заветной лире // Мой прах переживет и тленья убежит». А ведь сейчас мы скажем «от тленья».

Экспансия предлогов продолжается и в наши дни, причем особенно активен оказывается предлог «по»[28]. Отсюда и «учебник по русскому языку» вместо «учебника русского языка», и «ателье по ремонту одежды» вместо «ателье ремонта», «чемпионат по футболу» вместо «футбольного чемпионата» и раздражающая многих «оплата по карте» вместо «оплаты картой».

Нельзя назвать незыблемой и категорию числа.

Сейчас нам кажется естественным разделение на «один» и «много», а следовательно, существование только единственного и множественного числа. Но тысячу лет назад в древнерусском языке было еще и двойственное число – специальная форма для обозначения двух предметов или парных предметов.

Так, один месяц по-древнерусски – мhс#ць, несколько/много месяцев – мhс#ци, а два месяца – мhс#цꙗ. Поэтому в «Слове о полку Игореве» говорится: съ ними молода# мhс#цꙗ, Ольгъ и Св#тъславъ, тьмо\ с# поволокоста («с ними два молодых месяца, Олег и Святослав, тьмою заволоклись»). Остатки двойственного числа можно увидеть и сейчас: современное множественное число некоторых парных предметов и частей тела («берега», «рога», «рукава», «колени», «очи», «уши») – это на самом деле бывшие формы двойственного числа, закрепившиеся в языке потому, что они употреблялись чаще форм множественного. Собственно, понятно почему: они ведь называют то, что обычно встречается по два.

Множественное же число этих существительных в древнерусском языке выглядело так: берези, рози, рuкави, колhна, очеса, uшеса.

Возможно, заголовок кажется вам необычным. И неспроста: мы привыкли к конструкциям вроде «Вы замечаете, что возник новый союз?».

А может, вы и не заметили ничего странного. Это значит, что в вашей речи уже обосновался новый союз «то что». И не в последнюю очередь это могло произойти из-за той самой тенденции к аналитизму.

До недавнего времени сочетание слов «то» и «что» было возможно лишь в конструкциях такого типа (и только они по сей день считаются нормативными):

Здесь «то» – указательное местоимение, полнозначное слово. На него падает логическое ударение: «Я знаю (что?) то», «сказал (что?) то». И между «то» и «что» есть ощутимая пауза, на ее месте ставится запятая.

Но в какой-то момент (лет 10–15 назад) стало распространяться и вот такое использование «то что»:

Здесь «то» – уже не местоимение, не полнозначное слово, а часть союза. И «то» сливается с «что», между ними нет паузы, запятую ставить не хочется. Получается, «то что» использовано вместо одиночного «что» («Он сказал, то что скоро вернется» = «Он сказал, что скоро вернется»).

Дальше – больше…

Сначала новое «то что» присоединялось хотя бы к переходным глаголам – тем, которые в принципе сочетаются с объектом без предлога, как в предыдущем абзаце. Эти глаголы могли присоединять «то» и в качестве местоимения: неслучайно я проиллюстрировала разницу нормативных и новых конструкций, используя одинаковые глаголы.

А потом «то что» стало использоваться и после непереходных глаголов:

И вот уже Евгений Маргулис в песне с вполне аналитическим названием «ЭрЖэДэ блюз» поет:

А в заставке к мультфильму «Малышарики» звучит:

Как говорится, сгорел сарай – гори и хата! И «то что» начинает присоединяться к фразам… где уже есть «то»:

Такое употребление тоже появляется в песнях. Так, исполнитель с занимательным псевдонимом Pussykiller поет в песне «Папа»:

Но самый любопытный вопрос – почему все это стало происходить. Никто точно не знает, но я могу высказать предположения.

Посмотрите на другие подчинительные союзы: «потому что», «оттого что», «вследствие того что», «в силу того что», «несмотря на то что», «в связи с тем что», «так что», «для того чтобы», «так как»…

В состав всех этих союзов входят бывшие указательные местоимения или наречия.

В некоторых из этих союзов часть «то» или «так» совсем потеряла исходный смысл (или грамматикализовалась / подверглась грамматикализации, если говорить на лингвистическом). Что значит «так» в союзе «так как»? А «тому» в «потому что»? Да ничего они уже не значат, мы их отдельно в этих союзах не воспринимаем (и не исключено, что на заре своего существования они тоже казались избыточными и уродливыми).

Мы даже легко можем присоединять эти союзы к предложениям, где указательное слово уже есть:

Вот и «то» в «то что» постепенно грамматикализуется, становится частью союза и теряет связь с указанием.

И склонение тоже теряет, застывая в одной форме «то», что тоже типично при грамматикализации – и для слов, попавших под влияние тенденции к аналитизму.

Посмотрите еще раз на список союзов из предыдущего пункта. Заметьте: львиная доля из них оканчивается на «что». И все они могут интонационно как разделяться, так и сливаться (и соответственно либо разделяться запятой, либо полностью входить в придаточную часть).

То есть возможны такие пары предложений:

На этом фоне такая пара: «Я знаю только то, что ничего не знаю» / «Я знаю, то что ничего не знаю», – выглядит уже не очень-то и странно, не правда ли?

Фактор 3

«То» в новом «то что» кажется многим избыточным. Зачем говорить: «Знаю, то что он придет», – если можно сказать «Знаю, что он придет»?

Но смотрите: есть союзы и устойчивые выражения, в которых «то» может присутствовать, а может и опускаться. Поэтому вполне нормальны такие пары:

Отчего-то мы не считаем, что «то» здесь избыточно, а ведь его тоже можно отбросить.

Так почему не стать нормальными и таким парам: «Мне приснилось, что я утонул в луже» / «Мне приснилось, то что я утонул в луже»?

Фактор 4

С точки зрения пунктуации (и интонации) новое «то что» многих ужасает: ну как же так, ведь в школе учили, что перед «что» всегда должна стоять запятая! Кажется, что отсутствие запятой даже может сбивать при чтении.

На самом деле такая запятая ставится совсем не всегда. Вот несколько примеров:

«Ну и что все это значит?»

«Вот что за погода сегодня – и дождь, и град!»

«Нам нужно найти его во что бы то ни стало».

«Рассвирепев, он швырял в стороны что попало».

«Миша продолжал смотреть мультики, несмотря на то что уже было поздно».

В языке есть и прецедент, где даже «то» и «что» ни запятой, ни паузой не разделены. Посмотрите на строки Бродского:

Я не то что схожу с ума, но устал за лето.

За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.

Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла все это —

города, человеков, но для начала зелень.

Да, выражение «не то что…, а» («не то что…, но») имеет другой смысл, но интонация-то такая же – без паузы между «то» и «что».

Фактор 5

На самом деле даже для экспансии того самого «то что» языковые прецеденты есть. Точнее, были.

Похоже, в XVIII веке это сочетание употреблялось шире, чем сейчас:

«Думают о нем то, что он сумасшедший».

(А. П. Сумароков, «Вздорщица», 1770 г.)

«И помни то, что я тебя люблю!»

(М. Д. Чулков, «Пересмешник, или Славенские сказки», 1766–1768 гг.)

«Или забыла уже то, что он другую обожает?»

(Д. И. Фонвизин, «Иосиф» [перевод поэмы П. Ж. Битобе с французского], 1769 г.)

«Поздравлением нашим означаем то, что мы день рождения Вашего почитаем днем нашея радости».

(Архиепископ Платон [Левшин], «Поздравительныя речи Ея Императорскому Величеству и Его Императорскому Высочеству», 1763–1776 гг.)

«Петр Великий пил здаровье польскаго [короля] и, пожав ему руку, говорил: “Да здравствует то, что мыслим мы”».

(А. А. Нартов, «Рассказы о Петре Великом», 1785–1786 г.)

«Но во время танцования они видом давали знать друг другу то, что их сердца к любви склонны, хоть на словах того никому не объявили».

(История о храбром рыцаре Францыле Венциане и о прекрасной королевне Ренцывене, 1787 г.)

«Красавица забыла любопытство, или, лучше сказать, она совсем не имела его, зная то, что милый душе ее не может быть злым человеком».

(Н. М. Карамзин, «Наталья, боярская дочь», 1792 г.)[29]

И подобных контекстов довольно много. Они не то чтобы ненормативны – но ведь теперь такие предложения привычнее звучат без «то».

Возможно, распространение «то что» переживает сейчас вторую волну – с другой интонацией и с гораздо более широким употреблением, но все же. А вот почему именно сейчас и почему так быстро – вопрос, на который вряд ли найдется ответ.

Конечно, новое «то что» может коробить. И это естественно: любое изменение языка часто воспринимается носителями в штыки, особенно если оно такое стремительное. Но сравнение с другими конструкциями показывает, что использование нового «то что» вполне сравнимо с употреблениями других, уже привычных нам союзов. По-видимому, с ними давным-давно произошло примерно то же самое, что происходит сейчас с «то что».

Здесь можно было бы возразить и привести в качестве контраргумента идею, известную как закон речевой экономии (или экономии речевых усилий): ведь лень, как известно, двигатель прогресса, и в языке это тоже работает.

Этот закон – важнейший двигатель развития языка, и он заключается в том, что для говорящего естественно сводить к необходимому минимуму речевые усилия и языковые средства и использовать их ровно в том количестве, которое требуется, чтобы его речь была правильно понята. Именно поэтому мы, иногда сами того не замечая, говорим «чек» вместо «человек», «пасип» вместо «спасибо» и «драсьте» вместо «здравствуйте». По этой же причине мы в разговоре используем «пять килограмм помидор» вместо «пять килограммов помидоров» (а не потому что мы безграмотные), «электричка» вместо «электрический поезд»… И, казалось бы, должны говорить простое «что» вместо «то что».

Почему же союз, наоборот, удлинился за счет дополнительного «то»? Это ведь «неудобно».

Дело в том, что закон экономии – далеко не единственный закон, который влияет на развитие языка. Был бы он единственным, мы бы давно перешли на мычание.

Есть и много других законов – например, закон аналогии: иногда языковые формы начинают вести себя по шаблону и приближаются к схожим языковым формам. Например, слово «кофе» стремится быть не мужского рода, а среднего – по аналогии с другими существительными на – е («солнце», «пение», «ложе» и так далее).

Так и новое «то что» тоже подвергается закону аналогии и начинает вести себя по шаблону других союзов.

Спровоцировать появление «то что» могли и закон аналогии, и тенденция к аналитизму – а может, они сработали вместе. Скорее всего, наши правнуки будут говорить «то что» вместо «что», для них это станет нормой. И ничего ужасного в этом нет: просто система союзов станет немного разнообразнее и стройнее. Нам же остается только включать внутреннего лингвиста и радоваться, что на нашу долю выпало счастье наблюдать в реальном времени ни много ни мало рождение нового союза.

А вот говорить на русском аналитическом языке наши правнуки все же не будут. Тенденция к аналитизму, начавшись еще в древности, сейчас только набирает обороты. И никто не знает, приведет ли она когда-нибудь к потере словоизменения или заменится какой-нибудь другой тенденцией, но пока она, безусловно, значима.

«Русский язык мы портим. Иностранные слова употребляем без надобности. К чему говорить “дефекты”, когда есть “недочеты”, или “недостатки”, или “пробелы”?.. <…> Не пора ли объявить войну коверканью русского языка?»

Как вы думаете, кто автор этих слов?

Нет, не современный борец «за чистоту языка». Эти строки написал Владимир Ильич Ленин – в заметке «Об очистке русского языка» в 1919 или 1920 году[30]. То есть сто лет назад.

Испортился ли за это время русский язык? Нет. Изменился ли? Безусловно. Но хуже от этого он явно не стал.

В этой главе мы разберемся, какое место в языке занимают заимствования и так ли «непатриотично» использовать их в своей речи. А еще обнаружим, что многие слова, которые сегодня нам кажутся привычными и родными, на самом деле когда-то очень давно пришли из других языков и, возможно, раздражали людей точно так же, как сейчас кого-то раздражают «кейс» или «пойнт».

Прежде всего предлагаю вспомнить те периоды в истории русского языка, когда волна заимствований была куда мощнее, чем сейчас. При этом язык не просто выстоял, но стал еще богаче.

Так, в XVIII – начале XIX века люди были подвержены галломании – моде на все французское, в том числе и на язык. Помните длинные разговоры аристократов в «Войне и мире», написанные на французском языке? Или Татьяну из «Евгения Онегина», которая «по-русски плохо знала, // Журналов наших не читала // И выражалася с трудом // На языке своем родном» и поэтому писала письмо Онегину по-французски[31]?

Частой была и ситуация, когда в русскую речь вставляли французские слова за неимением точного аналога в родном языке. И речь идет не просто о заимствованиях, которые перешли в русский язык, встроились в его систему и переняли его грамматические показатели, как, например, какой-нибудь «ноутбук», который стал обычным существительным мужского рода 2 склонения и приобрел соответствующие окончания – «ноутбука», «ноутбуку», «ноутбуком» и так далее, да еще и поменял ударение (в английском он «но́утбук»). Речь именно о скачках с русского на французский, как это иронично делает Пушкин в том же «Евгении Онегине»:

Шишков, которого здесь насмешливо упоминает Пушкин, – адмирал, писатель, публицист, министр народного просвещения и известный пурист того времени. Он активно выступал против заимствований и ратовал за сохранение славянизмов – слов и выражений, пришедших из церковнославянского языка («абие», «аще», «оный», «сие», «дебелый», «присно», «велелепие»), хотя сам употреблял далеко не все из них. Ему приписывают фразу – «Хорошилище грядет из ристалища на позорище по гульбищу в мокроступах и с растопыркой» («франт идет из цирка в театр по бульвару в галошах и с зонтиком»). Он ее, конечно, не говорил, но идеи Шишкова она, хоть и в гротескной форме, передает неплохо.

Если бы к Шишкову и его сторонникам прислушались, в русском языке не было бы таких заимствований из французского, как «абажур», «аванс», «авантюра», «автограф», «автомат», «агроном», «ажиотаж», «ажур», «акварель», «аккомпанемент», «аксессуар», «акт», «аллея», «альбом», «альянс», «амплуа», «амулет», «ансамбль», «антракт», «антресоль», «антураж», «анфилада», «апартаменты», «аплодисменты», «апломб», «аранжировка», «аспирант», «ассортимент», «афера», «афиша»…

Я сейчас перечислила заимствования XVIII – первой половины XIX веков только на первую букву алфавита (и то далеко не все), чтобы вы представили масштаб потока иностранных слов в то время.

Не было бы и многочисленных ка́лек с французского, то есть слов и выражений, переведенных по частям или полностью:

Если заглянуть в этимологические словари, можно выяснить, что многие привычные нам слова, кажущиеся что ни на есть русскими, исконными, тоже когда-то давно были заимствованы.

Сложно поверить, но когда-то все эти слова были так же чужды нашим предкам, как многим сейчас – «хайп» или «газлайтинг».

И, вопреки устойчивому мнению, обилие давних заимствований из греческого, германских и тюркских языков вовсе не говорит о том, что у славян был низкий уровень культуры и они не знали предметов, обозначаемых иностранным словом. Поэтому поговорим о том, зачем вообще нужны заимствования.

Скорее всего, вы уже поняли: да, иногда действительно не хватает.

И вот в каких случаях мы заимствуем слова из других языков:

«Лол кек», «рарный айтем», «сасная тян»… Услышав нечто подобное в речи подростков, многие взрослые негодуют, воздевают руки к небу и восклицают примерно следующее: «Так ли изъясняемся мы, учившиеся по старым грамматикам, можно ли так коверкать русский язык?»⁶[72]

Между тем это написал еще в 1828 году критик М. А. Дмитриев – да не о чем-нибудь, а о романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин».

Испокон веков в каждом поколении обязательно находятся те, кто ругает молодежь и считает, что она деградирует. И, конечно, якобы одно из ярких проявлений деградации – молодежный сленг. Удивительно, как человечество еще не вернулось к обезьяньему образу жизни[73].

И гораздо меньше распространена такая позиция, как у лингвиста Максима Кронгауза:

А ведь если посмотреть на сленг под таким углом, окажется, что это очень интересный пласт лексики, созданный действительно небанально.

На всякий случай определимся с терминами.

Сленг, или жаргон, – это речь отдельной социальной группы, объединяющей людей по признаку профессии (например, жаргон программистов), положения в обществе (жаргон русского дворянства в XIX в.), интересов (жаргон геймеров) или возраста (молодежный жаргон).

В более широком смысле сленг – это элементы разговорной речи, не совпадающие с нормой литературного языка и обычно экспрессивно окрашенные, часто грубовато-фамильярные.

И формироваться он может множеством разных способов.

Зачастую сленг образуется несколькими способами сразу. Например, «лол» – это и заимствование, и аббревиатура: слово образовано от англ. laugh out loud («громко смеяться») или lots of laughs («много смеха»). «Лавэ» («деньги») – заимствование из цыганского, и, скорее всего, сначала слово появилось в блатном арго. А в «оре» или «жести», помимо изменения значений слов, можно разглядеть небанальные метафоры: скрытое сравнение смеха с криком, сложной ситуации и сильной эмоции – с металлом. «Жесть» даже можно встроить в один ряд с похожими и совсем не жаргонными метафорическими выражениями, в основе которых – ассоциации с железом, сталью, металлом: «стальной характер», «стальные нервы», «железная воля», «железная логика», «железный занавес», «металл в голосе», «пройти через (огонь, воду и) медные трубы». Это еще раз показывает, что в сленге нет ничего странного или ужасного, он – такая же часть языка, как и нейтральная лексика.

Подростковый сленг закономерен, естественен и… как ни странно, необходим.

Бороться со сленгом не нужно, да и бесполезно – как бесполезно бороться, например, с зимой. Да, она может кому-то не нравиться (холодно, неуютно, темнеет рано) – но отменить ее все равно не выйдет. И как зима приходит каждый год в положенное ей время, так и с каждым поколением подростков появляется новый сленг.

Да, именно новый. Большинство жаргонных словечек очень быстро устаревает, так что тем, кого они раздражают, не нужно бояться: лет через 10 уже вряд ли кто-нибудь будет говорить: «Кек, азаза». Возможно, они даже успели устареть, пока эта книга готовилась к публикации. Правда, на смену этим словам обязательно придут другие.

Чтобы убедиться в изменчивости молодежного сленга, откроем «Словарь русского школьного жаргона XIX века» Ольги Александровны Анищенко[76], составленный на материале эпистолярной, мемуарной и художественной литературы.

Вот каким был сленг школьников в XIX веке:

Как видим, молодежный жаргон за 200 лет существенно изменился, хотя образовывался по тем же моделям (в нем много метафор, например). И точно так же, как и сейчас, в нем было много заимствований – только не из английского, а в основном из французского и латыни.

Многие привыкли считать сленг чем-то вроде языкового мусора, от которого лучше поскорее избавиться. Но на самом деле сленг – и не только подростковый, но и сленг в более широком смысле (как набор слов замкнутой группы людей и как экспрессивные элементы речи, не совпадающие с литературной нормой) – очень полезная штука! Он придает речи эмоциональность, которая в некоторых ситуациях бывает просто необходима.

Многих беспокоит не только сленг и заимствования, но и площадка, которая в последние десятилетия дает им проявиться во всей красе, – интернет. Блоги, социальные сети и мессенджеры – наша новая реальность, где часто можно встретить и отступающую от литературной нормы лексику, и непривычные странные сокращения, и специально исковерканную орфографию – а расставленные по всем правилам знаки препинания там, наоборот, редкость. Особенно точки, вместо которых стоят либо эмодзи, либо скобки)

Кажется, что интернет – какое-то особое пространство, которое будто бы провоцирует людей быть неграмотными и постепенно «убивает язык».

Но, конечно, все совсем не так просто. Интернет – действительно особое пространство, в котором появились уникальные, до нашего времени не существовавшие формы коммуникации. Что они из себя представляют и какие у них особенности, разберемся в этой главе.

Мы привыкли к тому, что речь четко делится на устную и письменную – в школах до сих пор дают именно такую классификацию. Между тем уже лет двадцать, то есть почти все то время, пока существует интернет в привычном нам понимании, эта классификация не вполне актуальна. Все потому, что появилась интернет-коммуникация, которую невозможно отнести к какой-то из двух крайностей.

Формально речь в интернете – письменная. С другой стороны, она представляет собой запись быстрых и спонтанных диалогов, неформальных и необдуманных, из-за чего приобретает множество черт речи устной. Некоторые лингвисты даже называют тексты в интернете новым термином «устно-письменная речь»[93].

Она существенно отличается от той письменной речи, которую мы привыкли видеть в литературе и публицистике. И это естественно, ведь у интернет-речи другой формат и другие задачи.

А что, если сравнить интернет-коммуникацию не с письменной речью, а с устной?

Попробуйте записать на диктофон устную неподготовленную речь человека, который изъясняется вполне понятно и грамотно (можно начать с себя), а потом расшифруйте аудиозапись и оформите речь в виде текста, ничего в ней не меняя. Если вы записывали не Екатерину Шульман[94] или Дмитрия Быкова[95], вы будете очень удивлены тому, насколько «корявый» текст у вас получится: в нем будет много так называемых слов-паразитов, повторов, странных конструкций, грамматических неправильностей. И да, в 99 % случаев этот текст композиционно, синтаксически и грамматически будет ничем не лучше тех сообщений в мессенджере, которые принято считать образцами «безграмотной» интернет-коммуникации.

А удивлены вы будете потому, что в устной речи мы почти не замечаем всех этих «огрехов». Наше восприятие устроено так, что мы их буквально пропускаем мимо ушей, и это позволяет нам не терять суть сообщения.

Эти «неправильности» (в разумном количестве) вполне естественны. Например, для устного русского языка чрезвычайно характерно начинать сообщение не «с места в карьер», а с вводного слова, союза («и», «а», «но» и так далее) или каких-нибудь «вот» или «ну», которые дают мысли необходимый «разгон».

Нормальны и так называемые слова-паразиты, если их не очень много. Лингвисты уважительно именуют их «дискурсивными словами»: от слова «дискурс» – то есть «связный текст, произносимый в определенной ситуации и с определенными задачами»[96]; это «речь, погруженная в жизнь»[97]. Дискурсивные слова ничего не добавляют к содержанию текста, но помогают строить дискурс и делают его связным, а заодно могут сообщать информацию о говорящем – его состоянии, настроении, отношении к сообщаемому и собеседнику. Дискурсивные слова могут выполнять много важных функций, например:

Прежде всего интернет-коммуникация стремится передать интонацию, мимику и жесты, чего традиционная письменная речь сделать почти не может. Поэтому лингвист Максим Кронгауз сказал об интернет-речи так: «Это не испорченная письменная речь, это обогащенная письменная речь, обогащенная тем, чего в письменной речи не хватает»[98].

Чтобы обозначить в интернет-речи мимику и жесты, появились новые инструменты коммуникации вроде эмодзи – картинок, изображающих эмоции говорящего:

До их появления мы пытались передать настроение с помощью смайликов – или, если говорить более научно, эмотиконов – пиктограмм из доступных печатных символов. Например::-) (улыбка),-P (показывать язык), %) (сумасшедшая улыбка),/ (недоумение, скепсис). Некоторые были довольно изощренными – можно сказать, творческими:

Но иногда из-за разных трактовок эмотиконов возникают курьезы. Например, что значит такой символ?

<3

Кто-то думает, что это грудь, ягодицы, фаллос или даже выпускание газов. Но вообще-то это всего лишь невинное сердечко.

Эмодзи гораздо более однозначны, но и с ними иногда возникают проблемы. Например, до сих пор ведутся споры о том, что обозначает этот эмодзи:

Благодарность? Просьба? Молитва? А многие уверены, что ладони эти принадлежат разным людям и первоначальный смысл эмодзи – «дай пять».

Некоторые эмодзи могут стихийно переосмысляться, приобретать в отдельных сообществах новые смыслы. Так, изображение статуи с острова Пасхи стало обозначать каменное лицо, или так называемый покерфейс, – лицо, не выражающее эмоций.

И еще одна проблема эмодзи – они могут по-разному отображаться на разных устройствах. Будьте осторожны, когда посылаете какие-нибудь редкие и необычные эмодзи: вы можете послать другу забавного клоуна, а он получит героя фильма ужасов вроде Джокера или Пеннивайза.

В интернете особое значение приобрели прописные буквы, или капслок. Раньше с них начинали предложение, из них составляли аббревиатуры, но теперь большие буквы используют для обозначения разговора на повышенных тонах. В связи с этим даже появилась шутливая фраза, которую я вынесла в подзаголовок.

Впрочем, иногда капслоком просто выделяют наиболее значимые слова или заголовок текста – но даже это многих раздражает или задевает, настолько закрепилась ассоциация между прописными буквами и агрессией. Поэтому будьте ОСТОРОЖНЕЕ с капслоком.

Есть и противоположная тенденция: многие, наоборот, не ставят прописные буквы в тексте – даже в начале предложения. В последние годы, однако, автокорректор большинства телефонов нивелирует эту особенность интернет-коммуникации.

Еще один очень любопытный прием в интернет-речи – преднамеренное зачеркивание. Например, такое: «И первое, куда идет любой турист в европейском городе, – это кабак конечно же, старый город»[99]. Оно имитирует оговорку: пишущий сначала якобы говорит что-то не то, что-то, что он сказать не планировал. Но именно это «не то» оказывается акцентированным, ведь оно не просто написано, но еще и выделено чертой (или словом «зачеркнуто»).

На таком приеме обычно строится ирония или языковая игра, к примеру: «Каждый блогер должен посадить дерево написать книгу!» Случайная цитата из интернета, но как же в тему.

«Ну хорошо, с чертами устной речи в интернет-коммуникации разобрались. В них вроде бы и впрямь нет ничего страшного. А что с сетевой орфографией и пунктуацией? Они-то ужасны!» – скажет пурист.

Да, какие-нибудь «вообщем» или «тимбольи»[100] – действительно эдакие орфографические мутанты. Но ведь они – не особенность интернет-языка и легко могут встретиться и в записке, написанной от руки.

Каковы же специфические черты именно сетевой орфографии и пунктуации?

Лет двадцать назад в интернете часто разговаривали на так называемом языке падонкафф, или олбанском, особенностью которого было изощренное коверканье слов («аффтар жжот», «апстену», «низачот», «зайчег»). У «падонкафф» даже был свой «Манифезд антиграматнасти». Вот отрывок из него:

По словам Максима Кронгауза[102], «у людей, использовавших “язык подонков”, было ощущение, что это игра в интернет и есть возможность игровой свободы. В интернете эти люди были крутыми хулиганами, ругались матом, говорили на смелые темы, а в жизни это были такие скромные ботаники»[103]. Но теперь выросло другое поколение, для которого интернет – важная часть жизни, а общение в интернете уже мало отличается от реального.

Однако на рудименты олбанского можно наткнуться и сейчас: то и дело в диалогах всплывают «кагбэ», «ящитаю», «памагити», «узбагойся», «девачьки» или «штош», часть которых пришла из мемов. Но это именно отдельные словечки, весь текст так никто уже не пишет.

Теперь чаще, чем отголоски «падонкаффского», можно встретить другие орфографические особенности, характерные только для интернет-общения:

Но все это не ошибки, а элементы интернет-сленга, языковая игра и опять же стремление дополнить сообщение элементами устной речи. И эти особенности, в отличие от ошибок, вводятся в текст намеренно.

Явление совсем другого порядка – сокращенные формулы вежливости: «спс» («спасибо») и «дд» («добрый день»). А вот они часто вызывают недоумение или раздражение, потому что в таком виде перестают выполнять свою главную функцию – подчеркивание уважения к собеседнику.

И если «спасибо» еще довольно часто встречается и в дружеской переписке, где бывает вполне уместно сократить его до «спс», то выражение «добрый день» используют только при достаточно формальном общении с малознакомыми или вовсе не знакомыми людьми. В такой ситуации «дд» создает впечатление, что нормально поздороваться человеку просто лень. Оправдать его использование можно, пожалуй, только тогда, когда объем сообщения ограничен.

Не вполне оправданным выглядит и приветствие «доброго времени суток».

Выражение это появилось в 90-е, то есть в начале распространения интернета. Это не продукт естественного развития языка, а искусственный конструкт, созданный из-за своеобразно интерпретированных правил вежливости. Те, кто его использует, объясняют, что сообщение, отправленное, скажем, днем в одном часовом поясе, доставляется мгновенно и может быть прочитано собеседником из другого часового пояса, где уже наступил вечер. Писать в таких случаях «добрый день» этим людям кажется неуместным и невежливым (хотя это не так, «добрый день» – универсальное приветствие, где значение слова «день» давно стерто, да и «день» имеет еще и значение «сутки»), вот и была придумана новая полушутливая приветственная формула. Правда, есть еще слово «здравствуйте», но его любители «доброго времени суток» почему-то избегают – то ли оно кажется им слишком обычным, то ли его тяжело правильно написать.

А ведь в доинтернетную эпоху адресат тоже мог получить и прочесть обычное бумажное письмо когда угодно, но почему-то изобретать новое приветствие никому тогда в голову не приходило.

Мало того что «доброго времени суток» – выражение, решающее несуществующую проблему, оно еще и грамматически странно построено. При приветствии принято употреблять существительные в именительном падеже («доброе утро», «добрый день», «добрый вечер»), а родительный используется в пожеланиях при прощании («доброй ночи», «удачи», «хорошего дня»). Получается, «доброго времени суток», если отвлечься от содержания и посмотреть только на форму, подходило бы прощаниям, а не приветствиям[104]. Однако здесь можно возразить, что не так давно (возможно, примерно в одно время с «добрым временем суток») в ночных эфирах на радио и телевидении стало распространяться «доброй ночи» тоже в качестве приветствия. Также все чаще можно наткнуться на приветствия «доброго утра» или «доброго дня» в мессенджерах и блогах. Может быть, мы имеем дело с формированием новой нормы.

Но проблема «доброго времени суток» еще и в том, что оно часто используется при довольно официальной коммуникации, требования к которой очень высоки. Общаясь с друзьями или знакомыми, мы все же пишем «привет», а «добрые сутки» возникают в обращениях к малознакомым людям, зачастую даже в деловой переписке, а такого рода коммуникация предполагает соблюдение формальностей.

«Доброго времени суток» фактически заменяет традиционные этикетные формулы приветствия, а этикет – это крайне консервативная область: трансформации в ней образованный собеседник может воспринять или как неграмотность, или как фамильярность. По сути, поприветствовать делового партнера или клиента «добрым временем суток» – примерно то же самое, что написать ему «спасибочки» или «вечер в хату».

Кроме того, сегодня выражение «доброго времени суток» воспринимается как заезженный штамп из девяностых и раздражает очень многих. Поэтому рекомендую быть с ним осторожнее, особенно если хотите не просто поболтать, а обратиться к кому-то с деловым предложением.

Хотя кто знает: быть может, лет через сто «доброго времени суток» настолько прочно обоснуется в языке, что все написанное в предыдущих абзацах будет восприниматься как пуристское брюзжание. Этому, правда, препятствует тот факт, что выражение используется почти исключительно в письменной речи и лишено ключевого канала распространения – устного. Но язык умнее нас – и, быть может, «доброго времени суток» ему действительно зачем-то нужно. Поживем – увидим.

Пунктуация в интернете тоже имеет свои особенности, и одна из самых ярких – отсутствие точек в конце сообщения.

Есть мнение, что это явный показатель безграмотности: ну как же так, ведь точка – обычный знак препинания, не ставить его – значит нарушить пунктуационную норму!

На самом деле «обесточивание» в интернете имеет другие причины. Во-первых, ставить точку бывает некогда из-за скорости обмена сообщениями (ну или просто лень). А во-вторых, в интернет-диалогах этот знак препинания приобрел дурную репутацию: сегодня для многих точка в конце сообщения – это знак обиды или холодности.

Я проводила в инстаграме[105] опрос, в котором поучаствовало около двух тысяч человек, – и выяснилось, что почти половина из них интерпретируют короткие, отрывистые сообщения без смайликов и с точкой в конце как нежелание продолжать общение. Почти половина – это много! Вдумайтесь: отправляя сообщения с точкой, вы с вероятностью почти 50 % будете выглядеть в глазах собеседника как сноб или очень обидчивый человек. Вы точно этого хотите?

Гораздо безопаснее не ставить в конце предложения ничего: рамка сообщения в мессенджере и так покажет, что оно закончилось.

Правило об обязательной точке в конце предложения известно даже первоклассникам, и если человек действительно его не знает, то ему лет пять-шесть – фактически или метафорически. В таком случае другие ошибки и стиль сообщения обязательно это обнаружат, и отсутствующая точка будет наименьшим из зол.

Цель языка – коммуникация, и, если в определенных ситуациях старые приемы оформления письменной речи уже ее затрудняют и делают сообщения двусмысленными, не повод ли это пересмотреть норму и сделать ее необязательной?

Это как с левосторонним движением. Да, в большинстве стран (во всяком случае, в Европе и Америке) движение правостороннее, но в Великобритании было бы странно на нем настаивать. Приезжая туда, вы оказываетесь совсем в другом пространстве с иными правилами, под которые безопаснее и правильнее будет просто подстроиться. Так вот, интернет – это такое же другое пространство.

Часто в интернет-коммуникации люди не просто не ставят точку в конце, но вместо нее используют смайлик-скобку – вот такой) Иногда даже в продублированном несколько раз варианте))) Именно такой смайлик – сокращение от эмотикона:-) – заменил точку и стал знаком нейтрального дружелюбного сообщения – причем совсем необязательно бодрого и веселого.

По сути, это тоже новая норма сетевой пунктуации: место точки в конце сообщения занял другой знак препинания.

Как отмечает Максим Кронгауз в одном из интервью, «смайлики стали очень важным элементом общения. Смайлик обычно ставят в конце предложения – более того, это стало так привычно, что его отсутствие настораживает. Особенно если мы говорим о людях моложе тридцати. Они, если не видят в конце предложения смайлика, думают, что собеседник на них обижен. То есть нейтральным стало наличие смайлика, а не его отсутствие»[106].

А в твиттере (да уже и не только) появился особый смысл у множества скобок-смайликов, поставленных одна за другой – вот так)))))))))) Теперь это знак раздражения или сумасшедшей, истерической улыбки: «О боже, опять это, как же все достало))))))))))».

Уже не в диалогах мессенджеров, а в текстах постов (часто серьезных, глубокомысленных – или претендующих на эти характеристики) в разных соцсетях недавно появилась еще одна интересная особенность – пропуск точек в конце абзаца. Причем с остальными точками в середине абзаца все в порядке – их нет именно в конце

Выглядит это так, как в предыдущем абзаце. Возможно, это имитация общения в мессенджере – чтобы создать иллюзию диалога с подписчиками. А может, такой прием призван подчеркивать искренность, некоторую исповедальность, впечатление «потока мыслей». Такое оформление текста даже чем-то напоминает поэзию с ее переходом от строчки к строчке – только здесь переходы от абзаца к абзацу. А еще ощущение незавершенности абзаца заставляет читать текст дальше – так что, возможно, это еще и прием удержания внимания.

Очень распространена идея о том, что интернет-общение якобы ведет к безграмотности.

В действительности же в этом утверждении поменялись местами причина и следствие: наоборот, те, кто уже был неграмотным, просто явили это в интернете. Не было бы интернета – они писали бы точно так же, просто этого почти никто бы не видел.

А вот с подрастающим поколением уже сложнее. Не приводит ли общение в мессенджерах к тому, что у них падает уровень грамотности? Этот вопрос еще недостаточно изучен, но теоретически это возможно. Если у ребенка хорошая зрительная память и он постоянно видит неправильные написания, это действительно может определенным образом повлиять на грамотность – но только в том случае, если: а) ребенок переписывается только с неграмотными собеседниками; б) он делает это гораздо чаще, чем читает хорошо написанные тексты.

Но это уже вопрос не интернет-общения как такового, а воспитания ребенка, его окружения и привычек. Что мешает ему в том же интернете читать качественные СМИ, научно-популярные сайты и блоги, переписываться с грамотными и интересными людьми?

Интернет – это всего лишь инструмент, и воспользоваться им можно по-разному. Такой же инструмент, как, к примеру, нож: ножом можно порезать хлеб – а можно убить человека, но обвинять в преступлении нож будет глупо.

Но вернемся к взрослым. Интересно то, что даже очень образованные и грамотные люди нет-нет да и пропустят запятую или напишут какое-нибудь «щас» в сетевых диалогах. Почему?

Дело в переключении регистров[107]. Мы разговариваем с друзьями не так, как с начальником, – и оформляем речь в интернете не так, как документ или деловое письмо. И это нормально.

Странно выглядит, наоборот, речь интернет-пользователя, который сочиняет длинные предложения с множеством осложняющих элементов, использует исключительно высокий стиль и всегда пишет «Вы» с большой буквы[108]. Да, это уместно в деловой переписке или в личном письме очень уважаемому человеку, но при общении с другом в мессенджере или в комментариях под постом в социальных сетях вполне логично переключить регистр. Грамотный человек тем и отличается от неграмотного, что умеет это делать: знает, какой регистр более уместен в конкретной ситуации, и пользуется языком во всем его многообразии. Иначе есть риск превратиться в гоголевских дам города N, которые «отличались необыкновенною осторожностию и приличием в словах и выражениях» и никогда не говорили: «я высморкалась», «я вспотела», «я плюнула», а только лишь: «я облегчила себе нос» или «я обошлась посредством платка».

«В 2009 году чиновники узаконили безграмотность! “Кофе” сменило пол, а “догово́р” стал “до́говором!”»

Наверняка вы слышали подобные рассуждения. Быть может, и сами произносили что-то в этом духе.

Правда в том, что все описанное выше в патетичной цитате – не более чем раздутая газетная утка.

Никто не пытался, вопреки кликбейтным заголовкам, проводить «реформу языка». Это в принципе невозможно: язык приказам не подчиняется. Реформировать можно только оформление языка на письме: графику, орфографию, пунктуацию. Но на сам язык такие реформы не оказывают никакого влияния.

Так что же случилось в 2009 году на самом деле?

1 сентября 2009 года в силу вступил приказ Минобрнауки № 195 «Об утверждении списка грамматик, словарей и справочников, содержащих нормы современного русского литературного языка при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации». Как и следует из названия, приказ лишь утверждал список словарей, рекомендованных Межведомственной комиссией по русскому языку, – и в нем не было и речи о том, что вводятся какие-то новые языковые нормы или что другими словарями пользоваться нельзя.

Среди рекомендованных оказался «Орфографический словарь» Б. З. Букчиной, И. К. Сазоновой, Л. К. Чельцовой. Почему именно он, а не, например, более полный «Орфографический словарь» В. В. Лопатина и каковы были критерии отбора, сказать сложно.

После выхода приказа некоторые журналисты взяли в руки словарь Букчиной и, по всей вероятности, стали открывать его на страницах с теми словами, которые обычно привлекают много внимания. Открыли книгу на слове «договор» – и увидели в нем двойное ударение, на первом и на последнем слоге. Перелистнули на «кофе» – а там все еще ужаснее: рядом с ним стоит запись «м. и с.».

Словарь Букчиной не был первым современным словарем, в котором была предпринята попытка убрать помету «разговорное» у «кофе» среднего рода. Еще раньше это произошло в 2003 году в «Толковом словаре русского языка» под редакцией Д. В. Дмитриева, и в нем даже встречается такой пример употребления: «Вам одно кофе?» Но мало кто это заметил – и немудрено, ведь словарь не попал ни в какой приказ.

В том же «приказном» списке 2009 года числился еще и «Словарь ударений» И. Л. Резниченко – и в нем рядом с «до́говором» помета «разг.» уже стояла. А это значит, что такое ударение допустимо только в непринужденной разговорной речи, но никак не в выступлениях, которые должны соответствовать строгой литературной норме. В их число входят, к примеру, ответы у доски, так что двоечникам, вопреки заявлениям пуристов, радоваться все же не пришлось. И по поводу «кофе» тоже: в том же словаре Резниченко рядом с ним стоит только помета «м.» и запись после восклицательного знака: «вар. сред. рода неуместен в строгой лит. речи».

Да и в «Орфографическом словаре» Букчиной статьи «кофе» и «договор» были очень быстро отредактированы, а ударение «до́говор», по заверениям составителей, и вовсе оказалось опечаткой. Уже в издании 2011 года статьи выглядят так:

«Но в разговорной-то речи говорить “до́говор” и “вкусное кофе” разрешили – а это уже поблажки, и дали их именно сейчас! А вот в наше (читай – советское) время могли подписать только “догово́р” и пили лишь “настоящИЙ кофе”, и никаких послаблений норм не допускалось!» – говорят пуристы.

Что ж, посмотрим, что о «договоре» и «кофе» говорит авторитетный в советские годы толковый словарь Д. Н. Ушакова.

Откроем первое издание 1935–1940 годов – и найдем «кофе» среднего рода с пометой «разговорное». У «до́говора» стоит помета «просторечное», но то, что слово в такой форме есть в словаре, уже само по себе показательно.

Другой известный словарь советского времени – толковый словарь С. И. Ожегова – более консервативен по отношению к «кофе» и не фиксирует у него средний род, зато более демократично обходится с «договором». В первых изданиях присутствовал только вариант «догово́р», зато в издании 1960 года появился и «до́говор» без каких-либо помет, т. е. как равноправный вариант. Правда, в следующих изданиях у него появилась помета «разг.» – но напомню, что разговорные слова и выражения входят в литературную норму.

С. И. Ожегов вместе с другими лингвистами, С. Г. Бархударовым и А. Б. Шапиро, был редактором еще и орфографического словаря русского языка. И в изданиях 60-х годов в этом словаре тоже появляется «до́говор» без помет. Видимо, шестидесятые годы были временем равноправия «до́говора» и «догово́ра».

Получается, ничего нового и радикального с русским языком в 2009 году не произошло. Реформы не было, безграмотность никто не узаконил.

Но почему журналисты стали искать в словарях именно «кофе» и «договор»? И почему именно этим словам всегда достается столько внимания?

Дело в том, что «кофе» и «договор» – не просто слова. Наряду с формами глагола «звонить» («звони́т, а не зво́нит!») они стали словами-маркерами, или так называемыми социолингвистическими индикаторами – языковыми единицами, указывающими на социальный статус и образованность говорящего. Проще говоря: «Скажи мне, какого рода “кофе”, и я скажу, кто ты!»

Употребить слово-индикатор не так, как положено с точки зрения строгой литературной нормы, – значит, по мнению многих, расписаться в собственном невежестве, хотя «ошибки» в других словах почти всегда остаются незамеченными. Можно сказать «куркума́» (хотя в словарях она «курку́ма») или «до скольки́» (хотя единственная норма пока – «до ско́льких») – и почти никто ничего не заметит. Но стоит в «образованном» обществе произнести «зво́нит», как на вас сразу же косо посмотрят (и это в лучшем случае).

Некоторые употребления становятся показателями высокого социального статуса и культурного уровня не потому, что они с точки зрения языка «лучше» или логичнее. Наоборот, часто они языковой логике противоречат – и именно знание «исключений» считывается окружающими как показатель грамотности.

Не будь эти слова индикаторами, нормы их использования давно бы изменились. Иными словами, если бы образованные люди не договорились, что нельзя говорить «вкусное кофе», «зво́нит» и «до́говор», эти употребления давно бы стали приоритетными, ведь они соответствуют тенденциям развития языка.

Давайте подробно и беспристрастно рассмотрим историю слов, которые принято считать мерилом грамотности. Гарантирую: это поможет снизить градус осуждения тех, кто использует их не так, как того требуют пуристы.

Есть такое популярное рассуждение: сначала слово «кофе» использовали правильно и грамотно – в мужском роде, и только в XX веке «необразованные неучи» все чаще стали «подгонять» его под другие несклоняемые существительные и употреблять в среднем роде. А лингвисты-вредители пошли у них на поводу и узаконили «неграмотный» средний род.

Второе очень распространенное мнение: слово сначала вошло в русский язык в форме «кофий» или «кофей», а впоследствии видоизменилось и превратилось в «кофе», но мужской род унаследовало, именно поэтому правильно говорить только «вкусный кофе».

Наконец, третья популярная гипотеза состоит в том, что слово «кофе» должно быть мужского рода, так как это «напиток» и род слова «напиток» должен переноситься и на «кофе».

Какая же из этих трех точек зрения верна?

Никакая. Давайте разбираться.

О том, как употреблялось слово «кофе» и другие его варианты («кофий» [ «кофей»], «коф», «кофь», «кофа»), можно узнать очень просто – открыв Национальный корпус русского языка.

Из Корпуса мы узнаем, что форма «кофе», видимо, распространилась раньше, чем «кофий»/«кофей»: первое упоминание о «кофе» в Корпусе относится к 1716–1718 годам, а о «кофии» – к 1734 году.

И употреблялось слово «кофе» гораздо чаще. В текстах корпуса XVIII–XIX веков «кофе» встречается 2121 раз, а «кофий» и «кофей» в совокупности – всего 805[113]. Что ж, рассмотрим отдельно тексты XVIII века, когда эти слова только начали распространяться в русском языке: «кофе» встречается 104 раза, а «кофий»/«кофей» – только 60[114]. Из этих данных становится ясно, что версия о приобретении словом «кофе» мужского рода под влиянием «кофий» или «кофей» сомнительна.

Не было и «золотого времени», когда трава была зеленее, мороженое вкуснее, а «кофе» – только мужского рода. Колебание рода у слова «кофе» наблюдалось с самого начала его употребления в русском языке. Причем, судя по примерам из корпуса текстов XVIII века, сначала у «кофе» преобладал именно средний род.

Вот статья «Описание церемонии» из журнала «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие»[115] (январь ― июнь 1755 года):

Это первый пример из Корпуса, где понятен род «кофе», и он средний.

Следующий подобный пример находим у Сумарокова:

«Намнясь» значит «намедни», и речь идет о гадании по кофе.

Но в 80-е годы XVIII века на арену выходит мужской род «кофе» и постепенно начинает вытеснять средний.

Читаем анонимный трактат «О воспитании и наставлении детей» (1783 г.):

Видим в одном предложении и средний род, и мужской.

А. Н. Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву» (1779–1790 гг.) использует уже мужской род:

Но другой писатель того же времени – Н. М. Карамзин – предпочитает средний:

В XIX веке мужской род слова «кофе» преобладал, но встречались и исключения: например, у Д. Н. Мамина-Сибиряка:

К рубежу XIX–XX веков колебание по роду снова становится заметным. Не брезговали средним родом и классики XX века, которых никак не упрекнешь в неграмотности или незнании родного языка:

Впрочем, в последнем примере средний род, возможно, выбран намеренно, с целью обыграть его ассоциацию с плохим качеством напитка, потому что в другом стихотворении Бродского «кофе» уже «он»:

Еще один аргумент в пользу мужского рода у «кофе» – аналогия со словом «напиток» – тоже несостоятелен. Да, иногда родовые понятия влияют на род слова: «бри» мужского рода, потому что это сыр, «салями» женского, потому что это колбаса… Но здесь мы имеем дело не с правилом, а лишь с нестрогой закономерностью, исключений из которой масса.

Если слово «напиток» повлияло на «кофе», то куда пропало это влияние в других словах? Например, почему у «виски» или «бренди» мужской и средний род равноправны, а «какао», согласно литературной норме, и вовсе только среднего рода? Впрочем, иногда – вероятно, под влиянием «кофе» – в реальной практике появляется и «вкусный какао».

И почему у названий видов кофе – «эспрессо», «капучино», «глясе», «латте» – даже с точки зрения словарей возможен и средний, и мужской род?[116]

Другие несклоняемые заимствованные существительные на – о/-е тоже часто поначалу имели в русском языке мужской род, но потом поменяли его на средний, потому что он логике языка соответствует больше, – например, слова «пианино», «фортепиано», «купе», «жабо», «пальто», «какао»:

Возможно, некоторые читатели даже помнят, как поменялся род у слова «метро», которое тоже было мужского рода, так как это сокращение от «метрополитен». В 30-е годы даже выходила газета под названием «Советский метро», а еще наверняка многие слышали «Песню старого извозчика», где есть такие слова:

Все эти существительные поменяли род легко и безболезненно – так, что почти никто на это не обратил никакого внимания.

Сопротивляется только «кофе». Точнее, не он сам, а бережно охраняющие его мужской род пуристы. Возможно, причина такой настойчивости в том, что кофе долгое время был недоступен малообеспеченным людям и воспринимался как «особенный» иностранный продукт – прежде всего для состоятельных аристократов, которые достаточно умны и образованны для того, чтобы запомнить и правильно употреблять слово – исключение из правил, подчеркивающее экзотичность напитка. До сих пор такие представления отражены в анекдотах, где «кофе» среднего рода обязательно низкопробный и невкусный, а мужского – качественный и настоящий, например: «Вам кофе натуральный или растворимое?»

Но с точки зрения языка «кофе» среднего рода, конечно, намного логичнее.

А теперь о «догово́ре». Или «до́говоре»?

Если вас очень коробит второй вариант, предлагаю посмотреть на старые нормы произношения подобных существительных мужского рода, которые оканчиваются на согласный: «возду́х», «возгла́с», «призра́к», «клима́т», «насмо́рк», «скульпто́р», «фундаме́нт»[118]. Чтобы в них убедиться, можно посмотреть на стихи XVIII–XIX веков. Почему на стихи? Потому что их ритм и рифма помогают услышать ударение:

Предчувствуя возражения, сразу скажу: нет, поэты не использовали какие-то странные ударения в угоду ритму – как и сейчас не вставляют в стихи слова вроде «кошка́» или «кро́вать». Да, когда-то действительно говорили «возгла́с» и «фундаме́нт».

Но если кто-то так скажет сейчас, мы посмотрим на этого человека с недоумением. А ведь было время, когда современные варианты произношения резали слух. Просто в этих словах довольно давно прошел одинаковый фонетический процесс – сдвиг ударения к началу слова. Теперь этому же процессу подвергается и «договор».

Произношение «договора» с ударением на первом слоге постепенно проникает не только в речь, но и в стихи:

Известный лингвист Кирилл Горбачевич в статье «Дано ли нам предугадать? (О будущем русского языка)» писал:

В словах «творог» и «планер», кстати, многие словари (например, «Орфоэпический словарь» Резниченко) уже допускают двойное ударение без каких-либо помет: «творо́г» и «тво́рог», «планёр» и «пла́нер». По-видимому, то же ждет и «договор».

Еще один «индикатор безграмотности» – формы «зво́нит», «зво́нишь», «зво́нят» и другие производные глагола «звонить». Между тем они тоже появлялись в стихах известных поэтов:

Появление варианта «зво́нит» вполне оправданно и логично – и сейчас вы поймете почему.

Снова обратимся к поэзии и посмотрим, как раньше употребляли другие глаголы на – ить в стихах:

Как видите, многие глаголы с ударным – ить – такие же, как «звонить» – тоже когда-то имели ударение на окончании во всех формах настоящего и будущего времени. В XVIII – начале XIX века говорили «вари́т», «кури́т», «учи́т», «дари́т», «губи́т», «кати́т», «останови́т» – но никому не пришло в голову эти нормы законсервировать. Теперь мы произносим эти слова иначе, а старое ударение нам кажется странным. Но попробуем задать себе вопрос: чем принципиально отличается от этих слов пресловутое «зво́нит»? Да ничем.

Помимо «звонит», за ударение на окончании держатся и другие глаголы (во всяком случае, в словарях). Так, например, литературной норме до сих пор соответствуют только варианты «вручи́т», «сверли́т», «сори́т», «облегчи́т», «окружи́т», «убыстри́т», «включи́т». Причем, в отличие от произношения «зво́нит», признанного в некоторых словарях (например, в том же «Орфоэпическом словаре» Резниченко) разговорным, варианты этих глаголов с другим ударением помечены в словарях как неправильные или отсутствуют вовсе.

Вспомним, как в песенке из мультика про пластилиновую ворону (автор стихов – Эдуард Успенский) пелось о подарке, который «сразу вру́чат, а может быть, вруча́т», и эти варианты воспринимались нами как равноправные. Но на самом деле по литературной норме «подарок вруча́т» – и никак иначе.

Русское ударение и его фиксация в словарях – вещь порою загадочная. Например, сказать «окру́жит» нельзя, а «кру́жит» – вполне. Другая песня, известный вальс со словами «Ах, как кру́жится голова, как голова кружи́тся», норме уже соответствует: действительно, словари разрешают и так и эдак.

Но если кто-то скажет «обле́гчит» или «вру́чит», это в большинстве случаев пройдет незамеченным. Многие сейчас, полагаю, даже удивлены, что так, оказывается, с точки зрения словарной нормы говорить нельзя. Эти формы почти никому не режут слух – в отличие от разрешенного словарями «зво́нит», хотя перемещение ударения здесь абсолютно такого же порядка.

Итак, употребления «до́говор», «зво́нит» и «вкусное кофе» – это вовсе не мифическая «порча языка», а всего лишь следование логике его развития, стремление к стройности его системы.

Тем не менее призыв отказаться от этих индикаторов и срочно перейти на «до́говор» и «зво́нит» – другая крайность. Все же слова-индикаторы выполняют важную социальную функцию: помогают отличить «своих» от «чужих». Точно так же, как одежда, макияж или соблюдение правил этикета.

Но не будем забывать, что ходить всегда и везде в костюме и галстуке тоже довольно странно. Обычно люди переодеваются во что-то более удобное и расслабленное, когда приходят домой или на встречу с друзьями.

Так и в речи нужно уметь «переодеваться», переключать регистры. В том числе использовать, когда это уместно, разговорные слова и конструкции – и не корить себя за случайно прорвавшееся в речь «черное кофе».

Только не доводить «переодевание» до абсурда: рваная и грязная одежда даже для дома не годится – уж лучше выбросить.

А еще нужно учитывать, что мода меняется. То, что раньше казалось в одежде неприемлемым, теперь во всех смыслах в порядке вещей. Так и «кофе» среднего рода, «до́говор» и «зво́нит» тоже, скорее всего, когда-нибудь вытеснят нынешние нормы, потому что стремление языка к унификации и логичности очень сильно – сильнее, чем наши попытки его остановить.

«Вы» (с большой буквы), «извиняюсь», «присаживайтесь» и «кушать» – слова, которые многие используют, чтобы быть вежливыми. Но есть целая категория людей, которых эти слова раздражают: мол, нет в них ничего вежливого, а вот безграмотное – еще как есть.

Действительно ли «извиняюсь» – ошибка, потому что так мы «извиняем себя»? Правда ли, что «кушать» – то ли холопское, то ли мещанское слово и сейчас использовать его можно только по отношению к женщинам и детям? Верно ли, что «присаживаться» можно только в спортзале или на очень короткое время, а к одному человеку следует обращаться только на «Вы» с большой буквы?

Разбираемся в этой главе.

В советской школе вопрос о «вы»/«Вы» решался просто: при обращении к нескольким людям использовали местоимение с маленькой, строчной буквы, к одному человеку – с большой, прописной. Многие люди пишут именно так по сей день всегда и везде, даже в комментариях социальных сетей. Причем комментарии эти вежливостью могут вовсе не отличаться: «Сразу видно, что Вы дурак», например.

Но что говорят о распределении строчной и прописной буквы современные словари и справочники?

Их рекомендации достаточно расплывчаты. «Вы» с прописной буквы рекомендуется использовать:

Это все. В остальных случаях уместно использовать строчную букву. Особенно при обращении к нескольким лицам: использование прописной в этом случае – и вовсе ошибка, поэтому так нелепо выглядят вывески в духе «все для Вас» на магазинах (да, даже если владелец думает, что обращается к каждому покупателю в отдельности).

Как видите, рекомендации справочников не очень конкретны. Так много споров о «Вы» и «вы» возникает именно из-за этого – и из-за того, что справочники не отражают реалий современной коммуникации, например, особенностей языка интернета.

Почему же в школе многих учили, что нужно всегда писать «Вы» при обращении к одному человеку? Возможно, потому, что дети-школьники по определению на «вы» обычно с кем-то значительно старше и выше по положению, и в этом случае большая буква вполне уместна для подчеркивания уважения и дистанции.

Еще одна причина, почему в советское время школьное правило было таким простым: тогда было не так уж много форм письменного общения, и почти во всех них большая буква была действительно уместна. Даже личное письмо, в котором требовалось употребить местоимение «вы», почти всегда предполагало определенную дистанцию между пишущим и получателем. Кому можно было написать такое письмо? Далекому родственнику, с которым автор письма никогда не общался близко; известному человеку (писателю, актеру, режиссеру), которому хочется выразить признательность; чиновнику, начальнику, высокопоставленному человеку, к которому нужно обратиться с просьбой.

Люди же, находящиеся примерно на равных позициях без большой дистанции (коллеги, например), переписывались редко. Конечно, официальная рабочая переписка существовала – но далеко не в таких масштабах, как сейчас, ведь мессенджеров и электронной почты тогда не было. Письменно обсуждались, как правило, формальности – но в такой официальной переписке и «Выкать» вполне закономерно. Но если требовалось быстро решить рабочий вопрос, прибегали, конечно, не к письмам (это долго и неудобно) – гораздо чаще общались лично или по телефону. А такого жанра, как быстрый обмен сообщениями между коллегами, практически не было. И уж тем более не существовало аналога нынешнего трёпа в соцсетях. Малознакомые или незнакомые люди в режиме реального времени о всяких мелочах письменно просто не болтали.

Рабочая переписка в мессенджере или комментарии соцсетей – новые жанры, которые в правилах не отражены. Так какую букву выбрать?

На самом деле у нас есть пример письменной фиксации разговоров подобного плана, и он знаком любому образованному человеку с детства.

Это классическая литература: герои Пушкина, Тургенева, Достоевского, Толстого, Чехова очень часто друг с другом на «вы» – и везде в их диалогах стоит строчная буква.

Кто-то возразит: «Книги-то старые – наверное, поэтому там и написано все не так, как пишут сейчас». Но старые книги перепечатываются в соответствии с современными правилами орфографии: сейчас в книгах вы не найдете ни «еров», ни «ятей», ни устаревших написаний вроде «итти» вместо «идти». А выбор строчных и прописных букв – такое же орфографическое правило. Которое, кстати, с XIX века особо и не менялось. Посмотрите на прижизненное издание знаменитого пушкинского «Я вас любил…»: там стоит маленькая буква[121]. Или на сохранившиеся письма Льва Толстого друзьям и знакомым: он тоже предпочитал строчную[122].

Некоторые люди считают «вы» по отношению к одному человеку признаком низкого уровня речевой культуры и страшно оскорбляются, когда видят строчную букву в обращениях к себе. Но заподозрить низкий уровень речевой культуры можно у них самих: получается, они не открывали книги классиков, если не знают, что «вы» со строчной тоже возможно. И не интересовались рекомендациями экспертов-филологов, не пытались задать вопрос о «Вы» справочной службе русского языка. А ведь если бы задали, получили бы ответ, подобный размещенному на «Грамоте. ру»:

Возможно, такие люди никогда не читали интервью в серьезных изданиях – а ведь почти во всех принято писать «вы» в диалогах именно с маленькой буквы. И не знают, что в выражении «быть с кем-то на “вы”» тоже словарями закреплено написание со строчной[124].

Хочу, чтобы меня поняли правильно: само по себе написание «Вы» с прописной буквы даже в интернет-комментариях ошибкой считаться, конечно, не может. В конце концов, правилами это не запрещено. Неправомерно лишь обвинение собеседника в неграмотности, если он пишет местоимение со строчной.

И в то же время «Вы» с прописной буквы в мессенджерах и комментариях часто выглядит эдаким анахронизмом. Все же дистанция, которую и предполагает «Вы», в такого рода общении стерта, поэтому и большая буква смотрится неуместно, ведь интернет-общение гораздо больше напоминает диалоги в книгах классиков, чем уважительное личное письмо или тем более формальный документ. Если снова проводить ассоциацию с одеждой, «Вы» с прописной, к примеру, в комментариях фейсбука – как человек в костюме и при галстуке на дружеской вечеринке. В принципе, почему бы и нет – но многим это покажется слегка пафосным или слишком официальным.

Но это не значит, что в соцсетях нужно «тыкать» с порога: это другая крайность, которую многие примут за неуместное панибратство. Золотая середина – «вы» со строчной – в большинстве случаев будет удачнее всего.

И чего точно делать не стоит, так это писать «Вы» по отношению к множеству людей, даже если это, например, очень уважаемые клиенты. Возможно, кому-то из них это и покажется вежливым, но грамотный человек увидит здесь лакейство и заискивание.

Часто ли, придя, к примеру, в кафе, мы слышим от официанта: «Садитесь, пожалуйста»? Нет, в 99 % случаев он скажет «присаживайтесь». То же самое произнесет и доктор в своем кабинете, и администратор в отеле, и радушный хозяин.

Но многим филологам такое выражение не нравится.

Среди них бытует мнение, что «присаживайтесь» значит либо «выполните гимнастическое упражнение, согнув колени», либо «сядьте на короткое время или в неудобной позе». И то и другое неуместно по отношению к гостю, поэтому говорить «присаживайтесь» якобы неправильно и нетактично.

Причины употребления «присаживайтесь» вместо «садитесь» такие филологи видят в языковом суеверии: переносное значение слова «сесть» – попасть в тюрьму, поэтому люди его избегают и заменяют на «присаживайтесь». Можно вспомнить крылатую фразу из фильма «Иван Васильевич меняет профессию», где Жорж Милославский в ответ на предложение сесть за докторскую диссертацию отвечает: «Сесть я всегда успею». Похожую логику филологи и журналисты усматривают у тех, кто заменяет «садитесь» на «присаживайтесь».

В общем, некоторые филологи очень не любят слово «присаживайтесь».

Но давайте посмотрим в толковые словари и на примеры употребления слова в Национальном корпусе.

Почти во всех известных толковых словарях (в словаре Ушакова, «Малом академическом словаре», словаре Ожегова и Шведовой, словаре Кузнецова) полноценной статьи для слова «присаживаться» мы не найдем. Будет лишь сказано, что это форма несовершенного вида от глагола «присесть», причем только от второго его значения: «сесть на короткое время». Первое же значение – «опуститься, согнув колени» – образует другую форму несовершенного вида – «приседать», и повелительное наклонение от него будет звучать как «присядь», «присядьте», а вовсе не «присаживайся», «присаживайтесь».

Отдельную статью о слове «присаживаться» можно обнаружить в толковом словаре Т. Ф. Ефремовой. И вот какие у него значения:

Это все. И обратите внимание на второе значение, мы к нему еще вернемся.

Итак, значение «сесть на корточки» у слова «присаживаться» отсутствует, гимнастические упражнения оно явно не подразумевает. Одной претензией к слову меньше.

Теперь посмотрим в Национальный корпус и… Обнаружим там около четырехсот употреблений слова «присаживайтесь» и больше ста – слова «присаживайся». Во множестве произведений их произносят и крестьяне, и мещане, и купцы, и профессора, и дворяне, и даже князья. И речь во многих цитатах идет вовсе не о том, что человека приглашают сесть совсем ненадолго или в неудобной позе.

Причем многие примеры будут из литературы второй половины XIX – первой трети XX века, когда о широком распространении тюремной и криминальной терминологии речи не было. Слово «садитесь» тогда тоже употреблялось (и, надо сказать, гораздо чаще, чем «присаживайтесь»), то есть о мотиве появления слова «присаживайтесь» как замены слову «садитесь» из-за тюремных или еще каких-нибудь неприятных ассоциаций вряд ли можно говорить. Просто, по всей видимости, слово «присаживайтесь» было частичным синонимом для «садитесь» и выражало несколько иные оттенки значения.

Конечно, анализ цитат несколько усложняется тем, что форма «присаживайтесь» в принципе не может быть употреблена в авторской речи (при описании автором каких-то ситуаций и в обращении к читателям), поэтому в некоторых случаях сложно судить, действительно ли слово привычно и нейтрально для автора или оно используется только для создания речевого портрета персонажа. Но все же разнообразие контекстов позволяет судить о том, что слово широко использовалось представителями разных социальных групп, а значит, едва ли было сниженным, жаргонным или просторечным и скорее осознавалось как нейтральное:

И таких примеров сотни.

И если мы заглянем в популярный словарь того времени, «Краткий толковый словарь русского языка» П. Е. Стояна (1913 г.), то найдем там слово «присаживаться» с одним-единственным значением – «садиться к, подле, при»[129].

Противники слова «присаживайтесь» говорят о том, что оно может значить только «сесть на короткое время», так как в этом слове проявлено следующее значение приставки при- – действие, совершенное не до конца (как в «приоткрыть», «приглушить», «приболеть», «прилечь»), а значит, «присаживаться» можно только на короткий срок, и предлагать это гостям или посетителям невежливо.

Но глаголы с суффиксом – ива-, подобные «присаживайтесь», обычно обозначают продолжительное действие («заготовить» – «заготавливать», «закончить» – «заканчивать», «упорядочить» – «упорядочивать», «обменять» – «обменивать»). То есть, если отталкиваться от внутренней формы слова, оно изначально должно было значить не кратковременное действие, а, наоборот, длительное. Да, внутренняя форма слова содержанию соответствует далеко не всегда, и «присаживаться» можно и на короткий срок – но судя по примерам из Корпуса, это совсем необязательно. И в современных толковых словарях (Ефремовой и Кузнецова) у значения «сесть ненадолго» прибавилось уточнение «обычно». А «обычно» не значит «обязательно» и «всегда».

Значение «сесть ненадолго» скорее свойственно похожему глаголу без суффикса – ива- – «присесть» («присядь», «присядьте»). А у слова «присаживайтесь» ярче просматривается другое значение той же приставки при- – приближение (как в словах «присоединиться», «прибавить», «прийти»), что и отражено в словарях Стояна и Ефремовой и в примерах из литературы. «Присаживаться» («приближаться») можно к человеку, к компании, к столу – так что это слово по отношению к гостям кажется вполне уместным.

Впрочем, когда администратор в какой-нибудь фирме говорит посетителям: «Присаживайтесь», он не имеет в виду, что они должны придвинуться к нему для беседы или сесть ближе к столу. Но изменение значения и сочетаемости слова в этом случае хоть и есть, но совсем небольшое. И ведь такие перемены в языке – обычное дело.

Например, сколько копий было сломано в спорах о слове «переживать» в значении «волноваться»! Раньше оно обязательно требовало дополнения («переживать лишения», «мысленно снова переживать юность»), а в 60–70-е годы XX века вдруг начало повсеместно употребляться само по себе. Тогда это слово называли пошлым и безвкусным, его употребление считалось страшной речевой ошибкой. Нора Галь в книге «Слово живое и мертвое», впервые изданной в 1972 году, писала:

И кто сейчас помнит об этом? Слово «переживать» в этом значении прочно вошло в обиход, хоть многие словари и сохраняют при нем помету «разговорное». Думается, то же ждет и «присаживаться» в значении «сесть, расположиться поудобнее».

Так что же произошло с «присаживайтесь»? Почему на рубеже веков оно свободно употреблялось в текстах, а теперь его так невзлюбили? Неизвестно. Причем отвергать это слово, судя по всему, стали именно в последние десятилетия. В классических советских научно-популярных книгах о языке (Чуковского, Успенского, Шанского, Галь, Колесова) негативных характеристик этого слова нет.

Да, вполне вероятно, что сейчас частота употребления слова «присаживайтесь» выросла по сравнению со словом «садитесь» из-за тюремных ассоциаций с последним, и именно это филологов и раздражает. Хотя, думается, многие носители языка избегают слова «садитесь» не из-за жаргонного значения, а из-за того, что у него несколько изменилась стилистическая окраска. Оно перестало быть совершенно нейтральным и приобрело немного повелительную интонацию – например, почти каждый школьный урок начинается с фразы «Здравствуйте! Садитесь». Это слово стало восприниматься как приказ от вышестоящего к нижестоящим, а точной, но более вежливой замены ему не нашлось, вот люди и выбирают самое близкое по значению «присаживайтесь». Но что же в этом плохого?

Избегание слова «садитесь» из-за значения «садитесь в тюрьму» – конечно же, несусветная глупость, это даже не обсуждается. Но само по себе это еще не делает слово «присаживайтесь» неграмотным, неправильным или уродливым. Да, отказываться от «садитесь» странно – но точно такая же крайность, как представляется, – отказ от «присаживайтесь», ведь оно имеет довольно богатую традицию употребления.

Но пока будьте осторожны с его использованием, особенно если ваш собеседник – филолог.

Еще одно слово, которому очень не повезло, – «кушать».

Кажется, для пуристов это самый изощренный лингвистический маркер. Если с какими-нибудь «кофе» или «звонит» все просто (нужно только выбрать «правильный» род или ударение), то вокруг «кушать» правил и условностей в разы больше, причем некоторые из них противоречат друг другу.

Кому-то «кушать» кажется возможным только при вежливом приглашении к столу, в обращении к гостям («Кушайте, гости дорогие!»), в других же контекстах – слащавым, подобострастным, манерным.

Особенно много возражений по поводу употребления глагола в первом лице («я кушаю»): оно рассматривается как проявление жеманства и мещанства.

Некоторые добавляют, что слово «кушать» допустимо только в речи женщин и детей.

А кто-то и вовсе считает, что слову «кушать» не место в русском языке.

Но не все с этим глаголом так просто, как представляется пуристам. Если присмотреться к истории глагола «кушать», яростное его отторжение покажется уже не таким обоснованным.

Для начала посмотрим, почему пуристы не любят многострадальное «кушать».

Обычно они подкрепляют свои суждения выдержками из словарей и публикаций советского и постсоветского времени.

Например, в «Толковом словаре» Ушакова читаем:

Итак, словарь Ушакова, впервые вышедший в 1935–40-х годах, но для многих пуристов по-прежнему авторитетный, называет глагол подобострастным дореволюционным просторечием, а в литературной речи считает допустимыми только формы повелительного наклонения («кушай», «кушайте») и инфинитива («кушать») при приглашении к еде. Формы «кушаю», «кушаем», «кушаешь», «кушаете», «кушает», «кушают» и другие у Ушакова помечены как «областные», то есть диалектные и не соответствующие норме.

Современные словари обычно обходятся со словом «кушать» чуть мягче; во всяком случае, они уже не называют его просторечным и подобострастным. Однако их авторы продолжают подчеркивать, что этот глагол употребляется только при вежливом приглашении к еде. Появилось, по сравнению со словарем Ушакова, и некоторое ужесточение – особое указание на недопустимость употребления в нормативной речи форм 1 лица («кушаю», «кушаем»). Это отражено в новейшем толковом словаре Кузнецова:

Впрочем, некоторые источники (например, «Словарь трудностей», подготовленный Ю. А. Бельчиковым и О. И. Ражевой, на портале «Грамота. ру») говорят о том, что хоть форма 1 лица и «квалифицируется как проявление мещанства в речи», «придает речи манерность, некоторую слащавость», но все же может употребляться – впрочем, только в речи детей и женщин о себе[134]. Вот такой языковой сексизм.

Огромное количество ограничений пуристы объясняют «лакейским прошлым» глагола: якобы он был свойственен только речи прислуги и встречался главным образом в выражении «кушать подано».

Эта позиция прослеживается в высказываниях писателей и публицистов советского времени.

Так, советский филолог и писатель Лев Успенский на таком основании призвал не употреблять слово «кушать» вообще:

С ним солидарен Виталий Бианки:

Бианки выразил частую претензию к слову «кушать»: оно кажется многим сюсюкающим. Но на деле такая позиция очень субъективна: ведь мало кто морщится от однокоренных «вкушать» и «кушанье».

Но действительно ли слово «кушать» употребляли только лакеи и всегда ли оно вызывало такое отторжение? Советским писателям и лингвистам было не так просто об этом судить, потому что в их время не было Национального корпуса, да и словари XVIII–XIX века были не так доступны – зато сейчас мы благодаря интернету находим их в пару кликов.

Посмотрим же в старые словари и тексты.

Вот что говорит о слове «кушать» и его производных «Словарь Академии Российской» (1792 г.):

Глаголы «покушать», «скушать» также объясняются через производные глагола «есть»:

А вот что пишет «Словарь церковно-славянского и русского языка» (1847 г.):

Оба словаря подчеркивают учтивость слова, но при нем нет каких-либо помет, указывающих на недопустимость его отдельных форм или каких-либо контекстов употребления. Более того, в числе возможных форм приведена и форма первого лица, а от примеров «скушать яблоко», «они кушают», «он не кушает» (это ведь о мужчине!) современных пуристов бы передернуло.

А может, в таких старых словарях просто не ставились стилистические пометы?

Это не так: в обоих словарях есть пометы «просторечное», «простонародное» и другие. Если бы нужно было подчеркнуть у слова особый «лакейский» или «мещанский» флер, авторы словарей непременно бы это сделали.

Приведу примеры:

И это, разумеется, далеко не все примеры со словом «кушать», использованном вовсе не по отношению к гостям. У слова «кушать» в XIX веке таких ограничений в употреблении, как сейчас, явно не наблюдалось. И уж точно оно не было «лакейским» или «жантильным», как на этом настаивают пуристы.

Формы слова «кушать» встречаются в основном корпусе более 6000 раз[142], причем используются они вплоть до сегодняшнего дня. Уже один этот факт не позволяет просто «исключить это жантильное, лакейское словечко из своего языка», как предлагал Успенский.

Не меньше противников и у слова «извиняюсь». О нем тоже существует устойчивый миф: мол, «сь» – это сокращение от «себя»; выходит, «извиняюсь» означает «извиняю себя», поэтому и говорить так невежливо.

Представление это широко распространилось силами советских борцов за чистоту языка. Например, писатель и переводчик Борис Тимофеев-Еропкин в книге «Правильно ли мы говорим?» писал:

Но в подобных рассуждениях есть одно крайне уязвимое место.

Действительно, изначально постфикс – ся (-сь) был отдельным словом – краткой формой винительного падежа местоимения «себя» – а потом «прилепился» к глаголам. Но значение его в качестве постфикса существенно расширилось: например, в проекте русской корпусной грамматики[154] выделяется по крайней мере 11 значений – ся, причем некоторые из них еще и распадаются на подтипы.

Перечислять здесь их все не имеет смысла, назову лишь наиболее частотные и очевидные:

1) Да, значение направленности действия на себя остается одним из основных и проявляется главным образом в глаголах, обозначающих уход за телом: «бриться», «мыться», «умываться», «одеваться», «причесываться» – а также в некоторых других словах, например, «смотреться (в зеркало)» и «хвалиться».

2) Но в глаголах вроде «изучаться», «строиться», «закрашиваться» проявлено совсем другое значение – значение пассивного залога. Когда мы говорим, что здание строится, мы совсем не имеем в виду, что здание строит само себя; мы подразумеваем, что его строят какие-то люди, которых в высказывании можно не упоминать.

3) А в глаголах «целоваться», «обниматься», «ругаться», «советоваться» постфикс – ся употребляется в значении взаимного действия.

4) Постфикс – ся может обозначать и чьи-то постоянные свойства: «собака кусается», «лошадь лягается», «корова бодается». Корова не бодает саму себя – она лишь часто совершает свойственное ей действие, а направлено оно на других. Посмотрите на употребления «чашка разбилась», «дверь открылась», «компьютер включился». Здесь в постфиксе реализовано значение действия, которое происходит будто бы само по себе, без участия активного субъекта.

5) А «извиняться», думается, ближе всего к глаголам, характеризующим субъект, который совершает действие, но при этом не воздействует на самого себя как на объект: «броситься (на амбразуру)», «двигаться (вперед)», «потянуться (от удовольствия)», «запасаться (продуктами)», совершенно безосновательно ненавидимое многими «убираться (в комнате)». Тут – ся обозначает скорее не «себя», а «самому, самостоятельно».

И раз уж я упомянула необоснованную критику слова «убираться», давайте поговорим и о ней, хотя напрямую к теме вежливости это не вполне относится.

Почему-то многие убеждены, что «убираться» можно только вон, а в квартире или в доме грамотные люди только «убирают».

Отчего возникло такое убеждение, совершенно непонятно. Посмотрим на тексты из Национального корпуса:

Как видите, слово «убираться» свободно употребляется с середины XIX века и до наших дней. И обратите внимание: я намеренно привела примеры только авторской речи, а не речи героев, где слова могут использоваться для показа характера – например, свидетельствовать о недостаточной образованности персонажа. Но нет: авторы используют слово «убираться» сами, причем не только в художественных текстах, но и в дневниках.

Но диванные лингвисты, разумеется, лучше понимают красоту языка и обладают более тонким стилистическим чутьем, чем Толстой, Достоевский или какой-то там Бунин.

Для них, видимо, больший авторитет – автор дамских детективов Татьяна Устинова. Как отметила лингвист Светлана Друговейко-Должанская в статье «Как правильно “убираться”», едва ли не в каждом детективе Устиновой «“убираюсь” произносит наиболее противная героиня»[159]. Вот как писательница устами одного из героев романа «На одном дыхании» транслирует свои лингвистические предпочтения:

«Девушка кивнула и опять высморкалась.

– Еще на какой! Я там и пыль сама стираю, и убираюсь сама!

– Убираю, – машинально поправил Дэн Столетов, грамотей и умник, и Прохоров с девицей посмотрели на него с изумлением.

– А что? – перепугался Дэн. – Что такое? Правильно говорить “я убираю”, а не “я убираюсь”».

Итак, слово «убираюсь» используется в литературе, содержится в словарях без ограничительных помет… И если против «извиняюсь» или «кушать» хотя бы высказывались известные авторы в книгах о культуре речи, то об «убираюсь» ни у Селищева, ни у Чуковского, ни у Норы Галь, ни у Колесова, ни у Льва Успенского нет ни строчки.

Так что утверждение о том, что говорить «убираюсь» неправильно, – не более чем миф.

Но чем же тогда люди обосновывают свою ненависть к этому слову? Почему многих еще в школе учили, что говорить и писать «я убираюсь» – преступление против русского языка?

А основания-то у мифа весьма хлипкие. Точнее, несуществующие.

В общем, аргументы пуристов не выдерживают никакой критики.

Чтобы что? Чтобы почувствовать себя избранным хранителем чистоты русского языка и возвыситься над простыми людишками, которые – о ужас – кушают и убираются в своих убогих жилищах?

По мне – так себе цель.

Последний признак лингвофрической теории, названный в предыдущей главе, – красивые, страшные или фривольные сказки о происхождении слов. С историей про «попыхи» мы уже разобрались; но сколько подобных увлекательных рассказов с подзаголовоком «А вы знали?..» готов вам поведать интернет…

Давайте рассмотрим самые распространенные и любопытные.

Вот, например, популярная на развлекательных сайтах теория:

Первый вопрос, который возникает после чтения этой занятной байки: зачем давать хлеб новорожденному? Но это про логику. Давайте посмотрим на лингвистическую сторону вопроса.

Слово «счастье» действительно образовано от слова «часть», а приставка с- в нем имеет значение «свой, хороший». Она обнаруживается еще и в слове «сдоба», родственном словам «добрый», «доблесть», «дебелый»[211], – и, как это ни парадоксально, в слове «смерть» (сравните с прилагательным «мертвый» и латинским mors, родительный падеж mortis). Дело в том, что «смертью» называли именно спокойную, ненасильственную («свою», а не от рук врага, например) кончину[212].

Но «часть» в слове «счастье» – конечно, вовсе не часть хлеба. Слово «часть» значило еще и «судьба»[213], и мы видим этот смысл в другом слове с тем же корнем – «участь». Точно такое же расщепление смысла в существительном «доля»: оно значит и судьбу («Такая уж у него доля: на роду написано бедным быть!»), и часть чего-то («разделить пирог на равные доли»). Выходит, «счастье» в прямом смысле могло значить «хорошая судьба»[214]. Даже если первоначальным значением было предметное – «хорошая часть чего-то», а расширилось до абстрактного оно позже, нет никаких оснований для связи слова с древними обрядами, новорожденными и хлебом.

Получила очень широкое распространение и легенда о слове «бистро». Оно якобы возникло после взятия Парижа в 1814 году, когда русские казаки, требуя у французских официантов выпивки, нетерпеливо кричали: «Быстро! Быстро!» Французы были настолько впечатлены, что решили назвать этим словом ресторан быстрого питания. Мало того что это неправдоподобно (вряд ли кому-то придет в голову называть кафе в честь пьяных возгласов оккупантов), версия не подтверждается хронологически: слово bistro (bistrot) впервые фиксируется во французском языке только в 1884 году, и непонятно, где оно пропадало столько лет. Происхождение его до сих пор неясно. Возможно, оно связано с региональными словами bistrouille – «некачественный алкоголь, плохая выпивка» или bistraud – «маленький слуга», затем «торговец вином»[215].

Еще одно слово, которое связывают с событиями 1812–1814 годов, – «шаромыжник»: якобы его уже русские позаимствовали у пленных французов, жалобно просивших подаяние словами cher ami («дорогой друг»). Эта версия была изложена В. И. Далем в его «Толковом словаре живого великорусского языка»[216] – но рядом с ней стояла помета «шуточное».

Шутка так всем понравилась, что даже попала в некоторые этимологические словари. Еще более полувека назад гипотеза была признана учеными несостоятельной[217], однако она до сих пор очень популярна в народе. В действительности «шаромыга» и «шаромыжник» восходят, по-видимому, к слову «шармá» из псковских диалектов, обозначающему «даром». Оно выделилось из выражения «ша́ром-да́ром» («за чужой счет, бесплатно»), преобразовавшегося в «шарма́-дарма́» (как «дáром» в «задармá»). И слова «шармá» и «дарма́», и выражение «шаром-даром» тоже, к слову, есть в словаре Даля. Даже в статье о слове «шаромыга» («шеромыга») приводится фраза: «Шеромыге все бы шаром-даром». И «шаром» тут, судя по всему, просто было приставлено к «даром» по созвучию (сравните с «тары-бары», «тяп-ляп» и подобными).

История про «шаромыгу» и cher ami, которая даже попала в серьезные научные источники, – хорошая иллюстрация того, насколько далеко может завести этимологическое мифотворчество и принятие на веру шуточной гипотезы.

Происхождение слов и выражений действительно может быть очень интересным и в некоторых случаях даже связанным с поражающими воображение реалиями прошлого.

Скажем, слово «подноготная», вероятно, возникло на базе выражения «подноготная тайна», а оно, в свою очередь, появилось из-за пытки, действительно применявшейся в Древней Руси, когда человеку загоняли под ногти острые предметы[218]. Впрочем, есть и версия о том, что в слове «подноготная» может быть заложено значение «грязи под ногтями»[219].

Но вот другая «пыточная» история сразу нескольких слов, которая кочует по интернету:

Людям хочется верить в красивые или жуткие сказки, но гораздо чаще происхождение слов все же выглядит более прозаично. Так и со словами «сволочь», «подлец» и «мерзавец».

Этимологические словари расскажут, что «мерзавец» и «мерзкий» действительно исторически родственны словам «мерзнуть», «мороз» и так далее[220], но не из-за страшной казни, а потому, что холод просто ассоциировался с чем-то плохим (впрочем, с тех пор мало что изменилось). Можно вспомнить еще и выражения «холодный человек», «чувства остыли», «ледяной взгляд».

«Подлец» образовано от прилагательного «подлый», которое первоначально значило «нижний», затем «простонародный» и только в XVIII веке приобрело современный смысл[221]. Известно даже название сословия – «подлые люди», о котором историк В. О. Ключевский писал так:

«Подлые люди значили тогда просто низшие классы, лежащие под верхними, не имея неприятного нравственного значения, приданного этому выражению позднее»[222].

Подливание воды здесь совершенно ни при чем.

А «сволочь» и впрямь связана с глаголом «волочить». Но первоначально это слово употреблялось только как собирательное существительное и обозначало группу людей – сброд, сборище, которое «сволоклось» вместе, объединилось. По отношению же к одному человеку слово начали использовать только в XIX веке[223].

Еще одну пыточную историю связывают со словом «подлинный»: якобы предшественник слова «подлинный» – существительное «подлинник», происходящее от прилагательного «длинный», а «подлинниками» изначально называли специальные длинные палки, использовавшиеся для битья допрашиваемых на суде, чтобы узнать от них истину.

Эта легенда – тоже, как и версия про «шаромыжника», попавшая в некоторые словари – дело рук тех, кто невнимательно прочитал словарь В. И. Даля и принял его осторожную гипотезу за непреложную истину.

Но академик А. А. Зализняк в ходе лекции «Еще раз о жизни слов»[224] убедительно ее опроверг и предложил гораздо более правдоподобную этимологию слова «подлинный» на основании новых данных, полученных из берестяных грамот.

В чем же недостатки теории про «пытки подлинником»?

Зато и в самом словаре Даля, и в «Словаре русских народных говоров» есть другое слово, которое и дает ключ к разгадке происхождения прилагательного «подлинный».

Это слово «по́длина», а его значение – «нижний слой одежды, подкладка». Образовано существительное с помощью суффикса – ин– от слова «подлый» в том самом значении «нижний», которое уже обсуждалось в этой главе чуть ранее (как «вершина» от «верхний»). Слово же «подлый», в свою очередь, с помощью суффикса – л– образовано от «под» – «низ, основание», до сих пор присутствующего в говорах.

Но насколько древнее слово «подлина»? Может ли оно считаться исходным для слов «подлинник» и «подлинный», которые встречаются в памятниках письменности с XV века?[228]

Так вот: находки берестяных грамот показали, что да, может. Потому что слово «подлина» обнаружилось в грамоте № 8 из Старой Руссы[229], датируемой XII веком. В ней описывается одежда с подкладкой («подлиной»), украшенной узором из крупных звезд.

В итоге гораздо более надежная, чем история о пытках, словообразовательная цепочка реконструируется следующим образом:

И она безупречна и с точки зрения ударения (оно никуда не переходит), и с точки зрения логики словообразования.

Смысловой же переход от «подлины» – подкладки к «подлинному» – настоящему можно объяснить так. Первые употребления слов «подлинный» и «подлинник» связаны со значением «исходный, первоначальный документ»: «подлинная грамота», «по подлинникам и спискам». Подкладка – нижняя часть одежды, ее основа; и подлинный документ – это также основа для последующих копий. Возможно, подлинную (исходную) грамоту при переписывании подкладывали под новую.

Лингвофрики могут сказать: «Вот смотрите, ученые же ошибаются! И о “шаромыжнике”, и о “подлиннике” даже в словарях встречаются неправильные версии. Значит, в словарях и научных книгах может быть неправильно и все остальное!»

Но нет, такое сверхобобщение некорректно.

Представьте, что вы стоите в углу комнаты, где из мебели есть только диван, и бросаете за спину обычный мячик. По какой-то причине вы не можете оглянуться и посмотреть, куда именно упал мяч, однако по звуку вы сможете определить, упал он на диван или на пол. Скорее всего, вы даже услышите, в какой именно угол дивана или комнаты закатился мяч, хотя по-прежнему не будете точно знать, где он.

Возможно, вы все же немного ошибетесь: например, вам покажется, что мяч упал по центру дивана, а он будет в его правом углу. Но если у вас появится инструмент познания – да хоть простое зеркало – вы, разглядывая в него отражение комнаты, сможете установить точное местонахождение мяча. Если он, конечно, не закатился за диван или под него.

Но в чем вы будете уверены даже без всяких инструментов – так это в том, что мяч не упал на стену или на потолок. Вы поймете, что он не вылетел в окно, если оно закрыто и вы не слышали звука разбивающегося стекла. Если вы здравомыслящий человек, то вряд ли предположите, что мяч растворился в воздухе или его украли пришельцы.

Это была очень примитивная, но все же метафора научного поиска. Да, что-то от нас скрыто, чего-то мы вообще никогда не узнаем – но и знаем многое, и опровергнуть можем тоже немало.

Например, следующие две теории. Потому что они про мяч, упавший на потолок.

Яркую и запоминающуюся историю лингвофрики рассказывают о выражении «страдать херней».

Появилось оно якобы из-за распространенной практики, когда богатым юношам помогали уклониться от службы в армии: hernia по-латыни означает «грыжа», и именно такой диагноз военные врачи чаще всего выставляли детям обеспеченных горожан. По этой версии, каждый пятый призывник в России в конце XIX века «страдал хернией» – так и появилось выражение «страдать херней».

Вроде бы все логично: hernia – действительно грыжа по-латыни, и такой диагноз теоретически могли ставить призывникам.

И все бы ничего, если бы не один существенный факт: выражение «страдать херней» наряду со «страдать фигней» – только эвфемизм, то есть более приличный вариант похожего словосочетания с тем же глаголом, но уже с матерным словом во второй части. Слова «хер», «фиг» и некоторые другие всего лишь замещают обсценный аналог со значением «мужской половой орган». И всегда сначала появляются ненормативные выражения, а уж потом к ним подбираются вторичные «смягченные» заменители с эвфемизмами.

Глагол «страдать», к слову, совсем необязательно обозначает «болеть, испытывать боль»: у него отмечается и значение «томиться, маяться, тосковать». Оно представлено еще и в выражении «страдать ерундой», к примеру.

Если принять на веру, что «страдать херней» действительно произошло от названия диагноза, то какое же тогда происхождение у «страдать фигней» и ненормативного словосочетания? Разве «фигня» и матерный исходник – тоже названия болезней?

И как тогда объяснить другие выражения со словом «херня»? Например, «пороть херню» – это пороть грыжу? «Забивать голову херней» – это забивать голову грыжей?

В латыни вообще есть много… скажем так, занятных для русского уха слов. Например, родительный падеж местоимения hic («этот») звучит как huius. «Вчера» по-латыни – heri, «наследник» – heres, «бузина» – ebulum, «губитель» – perditor… Что это значит? Это значит только то, что сходство произношения – недостаточное основание для установления этимологии. В языках могут быть просто забавные совпадения.

Так что происхождение «херни» куда более прозаично, чем того хотелось бы лингвофрикам.

Но история про грыжу, конечно, нравится людям больше: она логичная (на первый взгляд), яркая и запоминающаяся. Скорее всего, она возникла просто как шутка, забавная игра слов – но кто-то принял ее за чистую монету, и понеслось…

И последний (в этой главе, но, увы, не в реальности) пример потрясающей, но абсолютно выдуманной истории – о слове «овация».

Появилось оно, по мнению лингвофриков, после того как папский престол заняла женщина – папесса Иоанна. Когда обман вскрылся, следующих кандидатов на роль папы проверяли «на мужественность» на специальном стуле с дырой в сиденье: кардинал ощупывал их гениталии и, если с ними все было в порядке, громко два раза восклицал по-латыни: «Ovum! Ovum!» («Яйцо! Яйцо!»). Все аплодировали, и эти аплодисменты по слову ovum стали называться овацией.

Оставим вопрос о том, существовала ли папесса Иоанна на самом деле и действительно ли римских пап проверяли на мужественность (большинство историков считают, что нет), и обратимся к данным лингвистики.

Да, ovum – действительно «яйцо» по-латыни. Но только в первоначальном, прямом значении[235]; часть же мужской половой системы именовалась testis или testiculus[236]. Слово же ovatio («овация, малый триумф») тоже существовало в латыни, причем еще в те времена, когда не то что римских пап – Христа еще не было, и обозначало оно торжественное вступление военачальника-победителя в Рим[237]. В отличие от триумфа – высшей награды за победу в войне, когда полководец въезжал в столицу на колеснице и получал лавровый венок – овация присуждалась тем, кто, например, подавил восстание рабов. Так, самые торжественные овации отпраздновал Марк Лициний Красс после победы над Спартаком. Во время овации победитель входил в столицу уже пешком и награждался венком из мирта. Из латыни слова «овация» и «триумф» перешли в другие европейские языки, и никакие папессы и яйца здесь ни при чем.

«Ученые скрывают, что этрусская письменность давно расшифрована и представляет собой не что иное, как запись русских слов. На базе этрусской культуры была создана римская, на базе римской – вся западная цивилизация. Запад просто не может признать, что у истоков всего стояли мы, славяне, и русский язык был первоязыком, предком всех языков мира».

Такие рассуждения очень популярны среди лингвофриков, и это неудивительно: очень приятно осознавать, что говоришь на самом древнем в мире языке и принадлежишь к самой великой культуре.

Любопытно, что точно такие же мифы есть и у лжелингвистов других стран: якобы скрывают невероятную древность своих языков и казахские ученые, и армянские, и турецкие… Как все эти самые древние в мире языки сосуществовали, непонятно.

Но каковы же аргументы сторонников невероятной древности именно русского языка? Давайте рассмотрим основные тезисы главных представителей любительской лингвистики.

Идеи о первичности русского языка появились не сегодня.

Еще в XVIII веке известный поэт, переводчик и филолог Василий Кириллович Тредиаковский (1703–1769) предлагал такие занятные объяснения происхождений слов:

В этимологиях Тредиаковского отражена довольно типичная для того времени картина мира: за центр вселенной и точку отсчета принимается родная страна; другие же страны и народы истолковываются на основании того, как они расположены по отношению к родине и как воспринимаются русскими.

Но теперь очевидно, насколько такой взгляд наивен.

Увлекался этимологией и уже упомянутый в главе о заимствованиях адмирал и филолог Александр Семенович Шишков (1754–1841). Его перу принадлежит книга «Славянорусский корнеслов» с красноречивым подзаголовком: «Язык наш – древо жизни на земле и отец наречий иных». Иностранные слова, по Шишкову, – лишь искаженные русские, а сами русские слова объединяются в различные «деревья» по «корням», состоящим из костяка согласных (уже знакомый нам принцип). Например, дерево слов, стоящее на корне ТР: страсть, труд, страна, рост; дерево слов, стоящее на корне ПЛ: поле, плуг, пламя, плод, плоть, плевелы; дерево слов, стоящее на корне МР: смерть, смертный, море, мир.

Шишковские объяснения слов иногда до боли напоминают концерты Задорнова[239]. Нужно признать, что некоторые догадки Шишкова были верны и для его времени прогрессивны (например, сближение слов «порох» и «прах», «смородина» и «смрад»), но большинство объяснений трудно читать без улыбки. Вот прекрасные образцы:

Князь Петр Андреевич Вяземский, идейный противник Шишкова, написал об этих изысканиях колкую эпиграмму, не забыв и о ненависти Шишкова к слову «вкус»:

Думаю, стоит пояснить устаревшее слово «ков»: это тайный злой умысел, заговор, козни.

Даже современники подтрунивали над теориями Шишкова: уже тогда, несмотря на то что сравнительно-историческое языкознание в России только начинало формироваться, они казались лишенными здравого смысла. Труд Шишкова при его жизни так и не был опубликован; но теперь, с расцветом лингвофричества, о нем вспомнили, и сразу несколько издательств выпустили эту любопытную книгу, на которую теперь очень любят ссылаться диванные лингвисты.

Похожие идеи выдвигал и Платон Лукашевич (около 1809–1887), книги которого сейчас тоже активно переиздаются. Начинал он как этнограф, и его труды по этнографии, как отмечают специалисты, были действительно хороши. Но потом что-то пошло не так: Лукашевич увлекся лингвистикой и астрономией, не удосужившись получить специальное образование, и стал очень плодовитым автором многочисленных работ в этих областях. Но они были настолько, скажем так, оригинальны, что «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона» (1896 г.) оценил их следующим образом:

К примеру, в одной из работ по астрономии Лукашевич предполагал, что внутри Солнца есть другие планеты, подобные нашим, и что на Солнце есть жители, глаза которых приспособлены к яркому свету, потому что на них есть пленки, как у земных хищных птиц[243].

Уже по одной этой идее можно было бы судить о степени адекватности работ Лукашевича, но приведу все же и лингвистическую концепцию этого автора. А писал он о «чаромутии» – смешении и искажении «первобытного» языка некими магами и жрецами. И один из главных видов такого чаромутия – это (о, как неожиданно!) чтение слова задом наперед. А открывается его книга о чаромутии следующими словами:

Собственно, «исследования» Лукашевича заключаются в том, что он пытается найти в иностранных языках искаженные чаромутием русские слова.

И, конечно, находит. Латинское abba («аббат»), по Лукашевичу, – искажение слова «бабай»[245], blandus («ласковый, льстивый») он возводит к нецензурному слову[246], dens («зуб») – обратным чтением к «снедь»…[247]

Для XVIII–XIX веков идеи Тредиаковского, Шишкова и Лукашевича были неудивительны, ведь тогда лингвистика не была так развита, как сегодня. Но наука не стоит на месте, и сейчас, когда любому желающему доступны этимологические словари и труды компаративистов, увлечение подобной устаревшей литературой просто нелепо. Мы ведь не изучаем географию по средневековым картам?

Пожалуй, столь же экстравагантные идеи выдвигал продолжатель Лукашевича и наш современник Валерий Чудинов, философ по образованию. Он тоже считал русский язык самым древним – и в доказательство находил надписи на нем где угодно: не только на древних памятниках, зданиях, природных объектах, но и в глубоководных рельефах, на Солнце, Луне и Марсе. Он предпочитал не изучать артефакты и природные объекты, а обрабатывать их фотографии или карты, повышая контрастность до тех пор, пока не проступят «славянские руны». Однажды Чудинов даже прочел руны на подсунутых шутниками снимках штукатурки.

О чем Чудинову рассказывали надписи? О величии Руси, конечно. Причем рассказывали на очень своеобразном русском языке, не похожем ни на современный, ни на древний. Скажем, вот расшифровки рельефа Марса: «ХРАМ МАРЫ ЯРА МАРЫ МИМА», «МАРСА ВОЙСКА ВИМАН, ВОИВ РУСИ МАРЫ ВОИН»[248].

С таким воображением прочесть надписи на древних этрусских памятниках по-русски для Чудинова не составляло труда, из чего он, разумеется, делал вывод, что и этруски – это русские. Хотя не совсем так: не «это русские», а «те русские». Местоимение просто надо читать (и снова неожиданность!) задом наперед. Ну а замена «е» на «э» – вообще не проблема.

Прославилась (правда, не совсем так, как хотела) и коллега Чудинова по чтению надписей на фотографиях, кандидат химических наук Галина Котова. Она написала целую статью по снимку камня с загадочными «рунами»[249], который нашел дачник из Псковской области. Изучив фотографии, Котова сделала вывод, что «текст написан на диалектном русском языке, но с использованием знаков архаического греческого алфавита», и сделала его подробную расшифровку. Вероятно, она очень гордилась своим открытием, пока не вмешались евреи: они перевернули фотографию камня и прочли надпись… на иврите. Оказалось, там высечено следующее: «Под этим надгробием покоится благочестивая Хая, дочь Ицхака, похоронена в 1920 году»[250].

Еще один любитель читать древние надписи по-русски – геолог Геннадий Гриневич, автор нашумевшей в 90-е годы книги «Праславянская письменность (результаты дешифровки)». Гриневич без лингвистического образования смог прочесть надписи чуть ли не на всех знаменитых древнейших памятниках письменности – как на частично уже расшифрованных учеными, так и на тех, над которыми до Гриневича бились великие умы всего мира, но прочесть не смогли. А Гриневич расшифровал и Фестский диск, и критское линейное письмо, и тэртерийские таблички из Румынии, и письменность долины Инда. И конечно, обнаружил, что все они написаны по-русски.

Так может, это свидетельство гениальности? Может, перед нами новый Ломоносов или Леонардо да Винчи?

Увы, нет.

В книге Гриневича есть много ссылок на действительно качественные научные работы, что создает впечатление исследования в рамках научной традиции, – но обращается он с ними весьма вольно: неточно цитирует, не всегда указывает источник, вырывает высказывания из контекста. А главное, сам Гриневич научные методы дешифровки не использует.

Фестский диск

https://ru.m.wikipedia.org/wiki/Фестский_диск

Любой ученый, который расшифровал какой-то древний текст, подробнейшим образом будет излагать каждый этап своей дешифровки. Трактовку каждого символа он будет обосновывать, приводить доказательства того, что символ нужно интерпретировать именно так, а не иначе.

Но Гриневич не утруждает себя описанием подобных мелочей. Он просто заявляет: древняя надпись сделана на праславянском языке, символы читаются так-то, получается такой-то текст, и вот его перевод.

И язык текстов, которые получились у Гриневича, тоже не похож ни на современный русский, ни на древнерусский, ни на старославянский – ни на какой. Содержание текстов тоже весьма специфическое.

Вот отрывок надписи, прочитанной Гриневичем на Фестском диске (он был найден на острове Крит, датируется вторым тысячелетием до нашей эры и содержит неизвестные ученым символы):

«Рысиюния чарует очи. Никуда от нее не денешься, не излечишься. Ни единожды будет, услышим мы: вы чьи будете, рысичи, что для вас почести, в кудрях шлемы; разговоры о вас. Не есть еще, будем Ее мы, в этом мире божьем»[251].

Почему «Рысиюния», что за «рысичи»?.. Что значат странные синтаксические конструкции вроде «не есть еще, будем Ее мы»? Ответа нет.

Или вот как читает Гриневич этрусскую надпись на камне (III–II вв. до н. э.) из музея города Перуджа:

РĔЧИ НИЖЕ (ЖИ) БЕ АРĔ · АРО РОА НА · НА АРĔ ВОЖИ(ЖЕ)

Ж(Р)ЕМО А РОЙ ВЪ Р(Ж)Ĕ ЖИЙЕ · РОТĔ ЧИ (во) АРĔ БЕ К(Р)ИА ЙЕ ЖЕЩĔА(ЖЕСЧĔА)

ВОБЕ(БА) АЙĘ ВЪ ЖИРĔ ЖЕ (ЖИ) РĔ ЗЪ(мǫ) МО АРО ВОЗ(Л)ĘА АРĔ НАМО

МОИ ЖЕ НАМОРО МQЖИ НА И БЕ ЖЕ(ЖИ)РĔМО ВОЗ(Н)Ę РОА НИЖЕ НА[252].

Перевод Гриневича:

«Слова нижу без ярости ярого племени нашего – нашей ярости возжи. Жертвы приносим, а племя в рже живет. Клятвой, что ярость без крови, оно твердо.

Оба яйца в жире ЖЕ(ЖИ)РЕЗЪ (мо)МО жаром изливающиеся, яростью называем. Мои же изнуренные мужи нас и без жертвоприношений вознесли (над) племенем ниже нас».

Этрусская надпись на камне

https://ru.wikipedia.org/wiki/Этрусский_язык#/media/Файл:Perugia,_Museo_archeologico_Nazionale_dell'Umbria,_cippo_di_Perugia.jpg

«Яйца в жире, изливающиеся жаром» – это, надо сказать, очень смелый образ для древнего текста. Даже сейчас такое можно прочесть разве что у Владимира Сорокина.

На самом деле методика Чудинова, Гриневича и им подобных описывается одним коротким словом – «апофения». Апофения – это усматривание взаимосвязей и закономерностей в совершенно случайных данных. Все мы в определенной степени ей подвержены: находим логику в совпадениях, можем увидеть в абстрактном рисунке обоев или в фигурах облаков осмысленные изображения и даже буквы. Апофения – это, в общем-то, нормально, если человек осознает: то, что он видит, – просто игра воображения. А вот если не осознает… это уже повод обратиться к специалистам.

Фоменко и Носовский

Работы Чудинова и Гриневича отвергаются даже другими известными лингвофриками. Например, математики А. Фоменко и Г. Носовский, авторы концепции альтернативной истории, пишут о них так:

«По-видимому, осознавая свое бессилие возразить по существу, некоторые авторы попытались ИСКАЗИТЬ И ОПОРОЧИТЬ результаты “неугодных” ученых. С серьезным видом издаются якобы “научные исследования” с очевидно бессмысленными славянскими расшифровками этрусских надписей. В первую очередь мы здесь имеем в виду недавние работы С. Гриневича о древне – славянской письменности, а также книги В. А. Чудинова. Подмена доводов противника на другие, очевидно бессмысленные доводы (то есть пародирование), – нечестный, но, к сожалению, часто встречающийся метод псевдонаучной борьбы»[253].

Кто же, по мнению Носовского и Фоменко, эти неугодные ученые, работы которых опорочили Чудинов и Гриневич? А это С. Чьямпи, А. Д. Чертков и Т. Воланский – ученые первой половины XIX века (когда сравнительно-историческое языкознание только оформлялось как наука), которые тоже доказывали, что этруски – это русские. Просто другими средствами.

Откроем сочинение Д. Черткова (историка по образованию) «О языке пелазгов, населявших Италию, и сравнение его с древлесловенским». Под пелазгами Чертков понимает народ, населявший территорию Греции, Италии и других соседних стран, и в число пелазгов включает и этрусков.

В начале книги звучит следующий тезис: «Одна из отличительных черт пелазгийской орфографии состояла в постоянном выпуске гласных букв, подобно нашему древлесловенскому языку»[254]. Но проблема в том, что в древлесловенском, под которым Чертков понимает, по всей видимости, старославянский и церковнославянский (то есть книжный, письменный язык Руси), никогда не было такой отличительной черты. Некоторые слова действительно сокращались на письме за счет гласных и писались под титлом – специальным надстрочным знаком в виде изогнутой линии. Но таких слов было очень ограниченное количество: это сакральные слова, которые не следовало писать целиком, чтобы не упоминать имя Божие всуе ( – «Бог»,  – «ангел»,  – «воскреснути»,  – «Дева»,  – «мученик» и так далее), и несколько часто употребимых слов ( – «глаголати, говорить»,  – «день»). Но произносились эти слова полностью, без сокращений: это была чисто орфографическая особенность. Причем те же слова, употребленные уже не в сакральном контексте, писались полностью: скажем, о языческом боге писали . В остальных же словах гласные буквы пропускать было не принято.

Посмотрим, как Чертков доказывает свой тезис о «постоянном выпуске гласных букв». Он приводит довольно внушительный список старославянских слов, в которых сокращены гласные, вот только примерно три четверти списка – те самые сакральные слова под титлом. И еще одна четверть – слова с буквами «ъ» и «ь» на месте обычных гласных, но это, как мы уже знаем, просто обозначение редуцированных. Напомню: редуцированные – это сверхкраткие гласные, которые впоследствии в некоторых позициях утратились (на конце слов, например), а в некоторых – превратились в полные гласные. Поэтому слова («зол»), («лоб»), («рожь»), («легко»), («избыток»), («торг») и другие, приведенные Чертковым (и написанные, надо сказать, с множеством ошибок), вовсе не сокращенные; они просто содержат особые гласные. Но во времена Черткова знаки «ъ» и «ь», как и сейчас, уже не обозначали никаких звуков, поэтому он и сделал такой неверный вывод.

Подобных тезисов и ничем не подкрепленных суждений (отчасти из-за недостатка научных данных в начале XIX века, отчасти из-за того, что автор не владеет предметом) в книге Черткова очень много. Но неудивительно, что Фоменко и Носовскому она пришлась по душе: все же она даже немного больше приближена к научным изысканиям, чем их собственные выкладки.

Давайте посмотрим и на них.

Вот, к примеру, чудесный пассаж:

«Мы считаем, что первоначально “рекой Темзой” назывался пролив Босфор. <…> По поводу Темзы добавим следующее. Это название пишется как Thames. События происходят на востоке, где, в частности, арабы читают текст не слева направо, как в Европе, а справа налево. Слово пролив звучит так: sound. При обратном прочтении получается DNS (без огласовок), что, может быть, воспринималось иногда как TMS – Темза»[255].

Да тут просто лингвофрическое комбо: и обратное чтение, и пренебрежение гласными, и неоправданный переход звуков… При этом «Новая хронология» Фоменко и Носовского по сей день очень популярна, несмотря на то что А. А. Зализняк в книге «Из заметок о любительской лингвистике» провел блестящий анализ содержащихся в ней лингвистических построений и убедительно доказал их несостоятельность[256].

Сундаков

И нельзя не сказать о, наверное, одном из самых коммерчески успешных на сегодняшний день лингвофриков, который тоже играет на псевдопатриотических настроениях публики, заявляя, что русский язык невероятно древен, а славяне – самый первый и самый великий народ на Земле. Это Виталий Сундаков – путешественник, «эксперт по выживанию» – и по совместительству автор книг и лекций о русском языке.

Сундаков открыто заявляет:

«То, что я вам рассказываю, – самая что ни на есть лженаука. Потому что этого, друзья мои, ни в каких научных трудах я никогда и нигде не встречал и не видел»[257].

И действительно, такого, как у Сундакова, нет нигде, потому что информацию он генерирует исключительно силами собственного воображения. Если другие лингвофрики хотя бы пытаются имитировать научную деятельность – трактуют надписи на древних артефактах, формулируют законы языка, руководствуются хоть какой-то методикой (пусть даже это обратное чтение, исключение гласных или этимология по созвучию) – то Сундаков не берет на себя труд делать даже это. Все его утверждения абсолютно нелогичны и бездоказательны. Я открыла наугад конспекты его лекций для «Русской Школы Русского языка» (да, Сундаков еще и основал свою школу) и сразу обнаружила несколько прекрасных пассажей:

«…само слово “жрец” – довольно новое слово. И состоит оно из трех последних огненных букв древней азбуки – ИКС, ИГРЕК и ЗЕТ. И слова “жрец”, “жертва”, “жарить” и “жизнь” имеют отношение к огню. Сейчас эти три буквы в разных азбуках называются по-разному. От буквы ИКС, например, происходит слово “искать”»[258].

Какая древняя азбука, какого народа? Что за огненные буквы? На каком основании делается вывод, что «искать» происходит от «икс»? Как объяснить перестановку согласных «К» и «С»? И где в слове «жрец» буквы «икс», «игрек» и «зет»? Ответов на эти вопросы вы не найдете.

«Слово “воскурять” происходит от слова “кур”. А слово “кур” есть особое сокращение слова “аль-тре”, или, что то же самое, “тре-тре”, или “треурэ”. (Слово “тре”, или “тре-тре”, происходит от изображения звука чего-то обо что-то трущегося. “Тре-тре” может читаться как “тыре-тыре”, или “тыр-тыр”, или “тар-тар”.)»[259]

О каком вообще языке идет речь? В каком словаре, на каком памятнике письменности есть слова «треурэ» или «тыр-тыр»? Как некое «аль-тре» сокращается до «кур», если у этих слов общий разве что звук «р»? Конечно, Сундаков и этого не объясняет.

Суждения не только о лингвистике, но и об истории и этнографии также лишены хоть какой-то доказательной базы. Например, персонаж «Махабхараты» индийский мудрец Вайшампаяна – это, по мнению Сундакова, не кто иной, как Вещий Баян. Или вот прекрасное: древние жрецы умели разводить костры, дым которых можно направить в нужные облака, а еще они могли точно регулировать температуру этого дыма и размер частичек сажи в нем. Оригинальные идеи, не так ли?

Отсутствие научной, да и вообще любой аргументации – принципиальная позиция Сундакова:

«Так как все наши уроки не являются научными трудами, то каких-либо научных доказательств всего того, о чем я говорю, Русской Школе Русского языка не требуется, и поэтому не будет»[260].

Уроки – не научные труды, но при этом Сундаков чрезвычайно самоуверен и считает все свои утверждения истиной в последней инстанции:

«Могу ли я ошибаться? Нет. Потому что рассказываю на этих уроках только о том, в чем уверен абсолютно. Тогда откуда об этом знаю я? Если кратко, то я посвятил этому всю жизнь – читайте биографию»[261].

А о тех, кто пытается спорить и требует доказательств или даже банальной логики, Сундаков просто отзывается как о не слишком умных людях, которым затуманила голову официальная наука. Полагаю, он скажет то же и обо мне, если удосужится прочесть эту главу, – и это будет очень предсказуемо и совсем не оригинально.

Сундаков часто упрекает ученых в том, что они не могут ответить на его простые вопросы. Например, он высказывался в пользу теории плоской Земли и заявлял, что официальная наука не может ответить ему, почему же реки текут в разные стороны и почему объекты якобы не уходят за горизонт[262] (хотя, конечно, сомнительно, что он искал ответы).

При этом сам Сундаков на очень простые вопросы об источниках информации, которую он дает в Школе Русского языка и в книгах, не отвечает никогда. Очень выгодная позиция: получается, можно говорить вообще все что угодно и о чем угодно.

Печально, что у Сундакова, по его словам, есть филологическое образование – а значит, если он находится в здравом уме, то не может не понимать, насколько фантастичны его теории. Видимо, секрет в том, что они очень хорошо продаются, – хотя как люди платят за этот набор букв, тоже загадка. Но факт остается фактом: на полках крупнейших книжных магазинов труды Сундакова красуются в разделе «Языкознание» рядом с научными, а видео на его ютуб-канале набирают сотни тысяч (а иногда и миллионы) просмотров.

Историей языков и установлением родственных связей между ними, как уже было упомянуто, занимается дисциплина под названием «компаративистика», или «сравнительно-историческое языкознание». «Историческое» – потому что изучает историю языков, а «сравнительно» – потому что делает это, сравнивая языки друг с другом и с их предками, которые известны по памятникам письменности.

Такие сравнения помогают выявить закономерности развития языков и даже реконструировать древние языки, которые были бесписьменными. Ученые выявляют звуковые соответствия родственных языков (например, соответствие английского t русскому «д»: tree – «дерево», two – «два», ten – «десять»; о таких соответствиях подробнее написано на стр. 206–207) и устанавливают, из каких звуков праязыка они могли бы появиться, то есть какие звуки праязыка могли бы дать все имеющиеся в сравниваемых родственных языках варианты. Причем это не бездумное перебирание форм или тыканье пальцем в небо: реконструкция праформ проходит по четким алгоритмам, которые можно сравнить с математическими.

Правильность методов лингвистической реконструкции не раз доказывалась находками более древних памятников письменности, где действительно проявлялись уже реконструированные учеными праформы. Вот примеры, которые приводил в одном из интервью выдающийся лингвист Вячеслав Всеволодович Ива́нов:

К слову, упомянутый Ивановым еще один прекрасный компаративист Сергей Старостин совместно с другим известным лингвистом Владимиром Орлом подтвердил более раннюю гипотезу других ученых (прежде всего датского лингвиста Вильгельма Томсена) о том, что этрусский язык родственен северокавказским языкам и входит с ними в одну языковую семью[264]. Уж русский профессиональный лингвист заметил бы сходство этрусского с русским, о котором твердят лингвофрики, – но этого не произошло, потому что сходства, как ни покажется это кому-то печальным, нет. Вопрос о родстве этрусского с другими языками все равно пока остается дискуссионным, потому что далеко не все этрусские надписи дешифрованы; но то, что этруски – это явно не русские, ученым очевидно.

* Слово использовалось не в значении «брат», а с семантическим сдвигом: φράτηρ (фратер) – член фратрии, т. е. сообщества нескольких родов.

** В таджикском «ночь» обозначается другим, неродственным словом.

*** Здесь добавилась приставка re-.

Мифы о невероятной древности русского языка очень часто сопровождаются мифами о таком же великом прошлом славянской письменности. Детали легенд разнятся, но суть их одинакова: задолго до Кирилла и Мефодия у славян будто бы существовала совершенная письменность, которая обладала магическими свойствами (например, расширяла сознание); деятельность же братьев-просветителей и последующие реформы орфографии привели к сокращению и искажению древней азбуки. Но и сейчас можно приобщиться к знаниям предков и изучить древнюю письменность в специальных школах и на курсах.

В реальности же пока не найдено ни одного – вообще ни единого – памятника славянской докирилловской письменности, а косвенные указания на ее существование неоднозначны и сомнительны (о них далее), поэтому современные лингвисты склоняются к тому, что развитой полноценной системы письма у славян до деятельности Кирилла и Мефодия не было. Но в интернете, книгах и телевизионных сюжетах широко распространяются «древнейшие славянские азбуки», описанные очень подробно.

Самой распространенной фейковой докирилловской азбукой стала так называемая древлесловенская буквица.

Это красивая табличка 7×7 (то есть с 49 буквами), которую некоторые читатели наверняка уже видели, потому что интернет ею буквально забит. Выглядит она так:

На первый взгляд буквица очень похожа на обычную кириллицу. Но если присмотреться, можно заметить довольно много отличий. Сравните буквицу с настоящим старославянским алфавитом[266]:

* [ę], [ǫ] – носовые гласные. Похожие звуки многим знакомы по французскому языку, а из славянских языков они сохранились в польском, кашубском и некоторых диалектах.

Если вы внимательно сравнили таблицы, то уже заметили, насколько топорно сделана буквица:

1) Последний символ в таблице – æ, и по нему опознать буквицу легче всего. Буква æ действительно существует, вот только это лигатура латиницы[267] в виде двух соединенных букв «а» и «е», и она встречается в алфавитах датского, норвежского, исландского и некоторых других языков. Носителям же русского языка этот символ знаком скорее как знак транскрипции, получивший в народе название «лягушка». Но ни в одном кириллическом памятнике славянской письменности он не встречается. Скорее всего, создателю буквицы не хватало символов для того, чтобы составить квадратную таблицу, вот он и использовал эту красивую букву.

Видимо, по той же причине в буквицу были добавлены символы-дублеты: е и g в первой строке – всего лишь разные начертания одной и той же буквы.

2) Странно выглядит также соседство и ꙋ. В настоящей старославянской азбуке был диграф (составной письменный знак, состоящий из двух букв) ѹ, который также для экономии места записывался как ꙋ – и в этом втором варианте буквы просто написаны одна над другой. Диграф читался всего лишь как [у][268] и позднее сократился до одиночного . Использовать же оба символа – и ꙋ – да еще и с названием, которое читается абсолютно одинаково ( и ), применительно к древнейшей азбуке довольно абсурдно.

3) Многие названия букв в буквице исковерканы или никогда не существовали: «юнъ», «эдо», «ёта», «арь» и так далее. Греческая омега почему-то названа «омъ». Хотя понятно почему: это же священный звук в индуистской и ведийской традиции, которая, по мнению автора буквицы, идеально ложится на славянскую почву.

4) В названиях букв использованы символы, которых нет в самой буквице, – «э», «я» и «ё» в «эдо», «ять» и «ёта». «Э» появляется в отдельных памятниках письменности с XIII века, но официально попала в алфавит лишь при Петре Первом. Буква «я» – видоизменившийся в скорописи «юс малый» (ѧ), и «я» тоже официально вошла в азбуку только при Петре. «Ё» и вовсе была введена только в конце XVIII века.

И главное различие: в буквице, в отличие от обычной азбуки, у каждой буквы есть не только начертание и название, но и так называемый «образ» – значение (в таблице он подписан под каждой буквой мелким шрифтом). Зная образы, якобы можно понять истинный смысл любого слова: оно строится подобно аббревиатуре, соединяющей смыслы каждой буквы. Изучая образы и расшифровывая слова, будто бы можно даже раскрыть весь потенциал работы мозга и расширить сознание.

Вот как трактуется слово «наука» в одной из статей о буквице:

Если вы думаете, что сейчас прочли выписку из дневника сумасшедшего, вы ошибаетесь. Это отрывок из статьи, опубликованной в научном рецензируемом журнале. Ни один из авторов, к слову, не имеет филологического образования; они – кандидаты технических наук, преподаватели Камышинского технологического института, а одна из авторов – студентка.

Вывод статьи вполне типичен (для сочинения лингвофриков, но не для статьи в научном журнале): «необходимо научить людей мыслить глубинно, вернув истинный смысл словам. Только возвращение к образному мышлению вернет гармонию и взаимопонимание людей».

Шарлатаны расшифровывают слова не только по отдельным буквам, но и по слогам. Например, слог РА обозначает, разумеется, свет («РА-дуга», «ве-РА», «х-РА-м» и даже «РА-сея», то есть Россия). ГА – движение («но-ГА», «Вол-ГА», «доро-ГА», «бродя-ГА»). То, что в соответствии с такими расшифровками, к примеру, «гараж» («ГА-РА-Ж») – это что-то вроде «движения света жизни», никого, кажется, не смущает: лингвофрики расшифровывают только «удобные», подходящие под их концепцию слова, а остальными просто пренебрегают.

Показательно, что с помощью образов «невероятно древней» буквицы расшифровываются все слова без разбора: и действительно древние, и современные, и заимствованные. Вот пример разбора слова «люстра» (орфография и пунктуация автора сохранены):

Вот только слово «люстра» было заимствовано в XVIII веке из французского языка.

Видимо, адептам невдомек, что язык имеет свойство меняться, что современные слова тысячу лет назад и произносились, и писались иначе, а некоторые могли и вовсе не существовать. А ведь достаточно просто открыть любую древнюю летопись или прочесть берестяную грамоту[271], чтобы в этом убедиться, – благо их фотографии сейчас выложены в Сети.

Значения «образов» максимально размыты, под них можно подвести фактически любое слово. Я попробовала воспользоваться сервисом «перевода» слов на образный язык буквицы[272] (да, есть и такие), и вот что у меня получилось:

При известной широте воображения вполне можно решить, что «чушь» – это умножение красивого послания чутья в богом данной жизни. Почему бы и нет. Слово «дура» ведь расшифровывают как «ду – ра»:

Конечно, буквицей не записан ни один памятник письменности. Впервые она упоминается в книгах и лекциях А. Хиневича – основателя неоязыческой секты инглингов, автора «Славяно-арийских вед», судимого за экстремизм.

Сами поклонники буквицы признают, что ее существование доказать невозможно. Но для них это не проблема.

Вот что написал в статье «Буквица как экспериментальное направление» один из самых известных преподавателей буквицы, Андрей Ивашко:

Что ж, аргумент, конечно, «сильный»: тогда отсутствие информации о макаронном монстре, людях с песьими головами или приборе для телепортации тоже еще не означает, что их нет. А доказательство существования буквицы, по мнению Ивашко, заключается в том, что на нее «отзывается сердце».

Представим на секунду, что буквица действительно существовала. Если это так, получается, сначала появились буквы и соответствующие образы, а затем из них кто-то составил слова. Иначе как появились бы такие «мудрые послания предков» в каждом простом слове?

Это противоречит и всей истории письменности, и просто здравому смыслу.

И само деление слов на буквы или слоги как смысловые части совершенно нелепо.

Абсолютно во всех языках минимальная единица, имеющая некий смысл, – это морфема (например, корень, приставка, суффикс). Именно с помощью морфем, а не просто букв, образуются новые слова[275]. Не существует языков, в которых слова (за исключением аббревиатур) образовывались бы не из морфем, а просто из букв. Нет и языков (ни современных, ни древних – а лингвисты изучили их тысячи), где буквы или слоги, не совпадающие с морфемным членением, имели бы отдельный смысл. Другое дело, что есть языки (например, китайский), где морфемы короткие и почти всегда равны слогам, но русский к таким языкам не относится и не относился никогда.

Но несмотря на всю видимую нелепость теории буквицы, у нее очень много поклонников.

Существуют школы и курсы по изучению буквицы, специальные «буквари» и даже кубики для детей (и все это стоит совсем не дешево). Интернет буквально забит статьями о буквице, а таблицу 7×7 картинки Google выдают по запросу «древняя азбука» или «алфавит славян» одной из первых. Видимо, на эту удочку и попались создатели памятника Кириллу и Мефодию перед Сургутским университетом, ведь монумент этот изображает святых, указывающих на огромный свиток с буквицей.

Памятник Кириллу и Мефодию возле СурГУ

https://ugraeparhia.ru/assets/111225.jpg

Приходится признать тот факт, что домыслы о докирилловской письменности (не буквицы, конечно, но тем не менее) были спровоцированы самими лингвистами в середине прошлого века. Идеологические установки, увы, повлияли на появление работ крупных лингвистов, в которых утверждалось ее существование при отсутствии убедительной доказательной базы.

Современные ученые относятся к изысканиям коллег советского времени критически. Ни в коем случае не оспаривая авторитет Лихачева, Черных, Истрина и других замечательных ученых, лингвисты все же вернулись к традиционной точке зрения на возникновение славянского письма, так как ни одного бесспорного памятника докирилловской письменности найти так и не удалось, а косвенные аргументы в пользу ее существования неубедительны.

Судя по всему, Кирилл создал не тот алфавит, которым мы пользуемся сейчас, а другую азбуку – так называемую глаголицу. Устроена она была почти так же, как и появившаяся позже кириллица, то есть состав и порядок ее букв тоже ориентировались на греческий образец, – но сами начертания букв были оригинальными в том смысле, что они не совпадают ни с одной азбукой того времени, известной ученым. Возможно, они испытали влияние древнегрузинского и древнееврейского письма, но в целом стали результатом творчества самого Кирилла.

Зографское Евангелие – глаголический памятник конца X – начала XI века

https://ru.wikipedia.org/wiki/Зографское_Евангелие#/media/Файл:ZographensisColour.jpg

Чтобы вы представили, как выглядит этот алфавит, я напишу с его помощью фразу А. А. Зализняка – «Истина существует»:

Вы видите, что буква «а» («азъ») выглядит как крест, и это, скорее всего, не случайно: алфавит, предназначенный для записи богослужебных христианских текстов, было вполне закономерно начать с креста. Возможно, есть сакральный смысл и в сходстве букв «и» («ижеи») и «с» («слово»), ведь с их помощью сокращенно записывалось имя Иисус. А буква «щ» («шта») неспроста показалась вам знакомой: она перешла в кириллицу и дошла до наших дней с минимальными изменениями.

О том, какая азбука древнее – глаголица или кириллица, судить не так просто, потому что переводы Кирилла до нас не дошли, и мы точно не знаем, какую именно азбуку он в них использовал. Но все же ряд косвенных доказательств свидетельствует о том, что глаголица появилась раньше.

Это и бóльшая архаичность языка глаголических памятников, и палеографический анализ, который показывает, что начертания букв кириллицы ориентированы на греческое письмо X века, а не IX века, когда Кирилл создавал первую азбуку. Это и анализ палимпсестов – текстов, которые из-за дороговизны и экономии пергамента писались один поверх стертого другого – но этот стертый текст все же, благодаря современным технологиям, можно прочесть. Так вот: палимпсестов, где кириллица написана поверх глаголицы, найдено довольно много. Палимпсестов же, где, наоборот, глаголица нанесена поверх кириллицы, – ни одного[279].

Кириллица, по всей видимости, была создана учениками Кирилла (чаще всего среди них упоминают имя Климента Охридского) и названа так в честь учителя. Начертания кириллических букв ориентируются уже на вполне ясный источник – греческий алфавит, а именно византийский унциал (торжественное, уставное письмо, которым писались богослужебные книги). Впрочем, часть букв, необходимых для записи типично славянских звуков, отсутствовавших в греческом языке – а, следовательно, и в греческом алфавите, – была позаимствована из глаголицы и других систем письма, а некоторые буквы, возможно, были созданы с нуля.

Какое-то время глаголица и кириллица сосуществовали, но в конечном итоге кириллица вытеснила глаголицу. Почему – вопрос дискуссионный; но, скорее всего, дело в более привычных начертаниях букв кириллицы для тех, кто уже был знаком с греческим письмом, и в том, что прямые линии кириллицы легче высекать на камне и прочерчивать на воске или бересте. В итоге глаголица широко употреблялась только около века после создания, хотя на некоторых территориях (например, в Хорватии) она просуществовала дольше и даже иногда используется и по сей день, но очень ограниченно (к примеру, в надписях на сувенирах).

Письменность, созданная в Моравии, быстро начинает распространяться на соседние территории – прежде всего на Болгарию, куда были изгнаны ученики Кирилла и Мефодия после смерти просветителей. Крещение Болгарии произошло чуть позже, чем Моравии, но по сравнению с Русью тоже довольно рано – около 864 года, поэтому письменность в Болгарии как раз пришлась ко двору.

Но до восточнославянских земель, до территории Руси, письменность и книжный старославянский язык добираются только по прошествии примерно ста двадцати лет со времени моравской миссии Кирилла и Мефодия – тоже лишь после крещения, а произошло оно на Руси в 988 году.

«Если по одну сторону рубежа 988 г. свидетельства использования кириллического письма на Руси оказываются при ближайшем рассмотрении мнимыми, то по другую его сторону, для первых же десятилетий после официального крещения, число их медленно, но неуклонно прибывает»[280], – пишет специалист в области древнерусского языка Алексей Гиппиус.

После крещения Руси князь Владимир начинает чеканить монеты с кириллическими надписями, появляются первые восточнославянские памятники письменности, древнейший из которых (во всяком случае, из тех, что были найдены) – Новгородский кодекс, в основном содержащий тексты псалмов и датируемый примерно 1015 годом[281]. Также в кодексе фигурирует 999 год, но неясно, действительно ли это дата написания текста[282]. И уже полноценно, в разных сферах, письменность начинает использоваться после того, как сын Владимира, Ярослав Мудрый, предпринимает значительные усилия для ее распространения: в частности, около 1030 года собирает 300 новгородских детей, чтобы «учити книгам», фактически формируя первое поколение просвещенной интеллигенции.

И как бы кому-то ни хотелось утверждать обратное, но до деятельности Кирилла и Мефодия у славян полноценной письменности все же не было – хотя в житии Кирилла есть отрывок, который на первый взгляд опровергает этот тезис, и на него очень любят ссылаться лингвофрики.

Он описывает, как Кирилл еще до моравской миссии во время поездки к хазарам остановился в Крыму, в греческой колонии в Херсонесе, и прочел там Евангелие и Псалтырь, написанные (или [283] в других списках жития). У современных лингвистов нет единого мнения о трактовке этого места, но большинство сходится в том, что важнейшие христианские тексты, Евангелие и Псалтырь, не могли быть записаны русскими буквами за 150 лет до крещения Руси.

«Этот пассаж рассматривается сейчас <…> либо как целиком вставленный в текст Жития при позднейшем редактировании, либо как содержащий легко объяснимое и подтверждаемое аналогичными примерами в других памятниках искажение (“русьскими” вместо “сурьскими”[284], то есть сирийскими, письменами)»,[285] – объясняет Гиппиус.

Хочется подчеркнуть, что ученые вовсе не пытаются замять вопрос о «русских письменах» в житии Кирилла. Никто не пытается скрыть, что это неясное место там есть, – наоборот, его трактовке посвящено множество научных работ.

Еще одно интересное свидетельство о письменных практиках славян до деятельности Кирилла и Мефодия содержится в «Сказании о письменах» болгарского книжника X века Черноризца Храбра (возможно, ученика Кирилла и Мефодия – впрочем, о его личности ученые до сих пор спорят). Трактат Храбра начинается со следующих слов:

[286].

Храбр прямо говорит, что славяне не имели , а по другим вариантам текста в более поздних списках – и [287], т. е. письменности, когда они , т. е. были язычниками. Но эти слова лингвофрики обычно замалчивают, начиная свои изыскания с продолжения фразы Храбра о «чертах и резах»: якобы те самые  – это и есть название древних форм славянской письменности. Чаще всего в «чертах и резах» псевдолингвисты видят некие «славянские руны», ведь руны действительно выглядят как черточки и надрезы – и на этом их доказательная база обычно заканчивается, но многим большего и не надо.

Теории о «славянских рунах» очень популярны, ведь руны в представлении обывателей – это обязательно что-то очень древнее и мистическое, хотя прежде всего это просто письменность древних германцев.

Но что пишет Храбр о чертах и резах? То, что славяне ими .

, вероятно, значит «гадали»: именно с буквой «т» это слово реконструируется в «Этимологическом словаре славянских языков»[288]; в форме «гатати» оно известно в современном сербском, хорватском и некоторых диалектах, в форме «гата» – в македонском. Значит, черты и резы могли использовать в ритуалах – но это еще не письменность.

А в первом глаголе обычно видят «читали» – и это действительно может быть так – но с тем же успехом слово может переводиться и как «считали». Глагол (вариант написания – ) значил и «читать», и «считать»[289], ведь с- в современном слове «считать» – исторически приставка (сравните с «четный», «число»). Так что черты и резы могли быть не буквами, а просто зарубками для расчетов.

В любом случае, если бы Черноризец Храбр хотел подчеркнуть, что черты и резы были полноценной письменностью, он сказал бы, что ими не , а . И уж точно не стал бы начинать трактат с фразы .

Далее Храбр рассказывает, как славяне пытались писать после крещения, – но говорит он не о восточных славянах и крещении Руси: оно произошло спустя примерно 120 лет после моравской миссии, а Храбр описывает события до нее. Следовательно, упоминает он крещение Моравии, которое прошло около 831 года, и славян, живших именно там.

По словам Храбра, после крещения славяне пытались записывать славянскую речь и делали это , но «без устроения». Это значит, что латинские и греческие буквы использовались славянами бессистемно, не упорядоченно, так как были плохо приспособлены для записи текстов на славянских языках и не учитывали специфики славянских звуков. Храбр далее поясняет, что римским и греческим письмом было невозможно написать многие слова: например, «бог», «живот», «зело» («очень»), «церковь» – ведь в этих алфавитах не было букв для передачи звуков [б], [ж], [з], [ц]. Поэтому Храбр и называет Кирилла посланником Бога, наконец помиловавшего славян: благодаря деятельности просветителя они наконец получили полноценную письменность.

Если вдруг ученые найдут достоверные и неопровержимые свидетельства существования докирилловской письменности – прежде всего ее памятники – конечно, они признают ее наличие.

Но пока речь об этом не идет – а все «находки», которые демонстрируют лингвофрики (например, надписи, которые читает В. Чудинов), не выдерживают проверку даже здравым смыслом.

Лингвофрики любят упрекать тех, кто не признает их «открытия», в отсутствии патриотизма, в выставлении русских дурачками, которые без Кирилла и Мефодия обойтись не смогли. Но в том, что письменность распространилась на Руси только после крещения, на самом деле нет ничего странного или обидного. Это только исторический факт, который ничего не говорит об интеллектуальных способностях наших предков. У многих других народов с развитой культурой письменность появилась еще позже – например, литовский язык получил письменность только в XVI веке, и это при том, что литовский очень архаичен, он сохранил много черт праиндоевропейского языка.

А настоящая любовь к своей стране и языку заключается не в тиражировании красивых сказок об их прошлом, а в знании их настоящей истории.

Один из самых широко тиражируемых мифов о языке – теория о том, что Кирилл и Мефодий, создавая алфавит и придумывая буквам названия (), якобы составили из них глубокомысленное послание нам, потомкам. Если прочесть названия букв последовательно, друг за другом, можно приобщиться к великой мудрости первоучителей.

По интернету кочует несколько вариантов перевода «послания», но самый популярный выглядит так:

Распространился он благодаря книгам Ярослава Кеслера – доктора наук (правда, химических, но когда отсутствие специального образования мешало лингвофрикам?), музыканта и последователя концепции альтернативной истории Фоменко и Носовского. Ярослав Кеслер считает алфавит не просто символами для записи речи. Для него это целое учебное пособие, причем древнейшее (мы же помним, что русский язык и русская культура – «самые древние на Земле»):

Многообещающе, правда?

Кстати, найдите грамматическую ошибку в последней фразе Кеслера[291].

Обратите внимание, что Кеслер называет азбуку «праславянской», демонстрируя полное незнание истории языка и лингвистической терминологии, ведь «праславянским» ученые называют язык-предок всех славянских языков, и был он бесписьменным – во всяком случае, следов праславянской письменности не найдено.

По словам Кеслера, из названий «праславянских» букв складывается следующий текст:

Перевод Кеслера на современный русский язык я привела в начале главы. Но прежде чем проверять, насколько он соответствует исходнику, посмотрим на сам этот исходник и сравним его с теми названиями букв, которые даются в учебниках старославянского языка (по памятникам XI века) и грамматиках XIX века:

* Старославянский алфавит дается по книге: Хабургаев Г. А. Старославянский язык. – М.: Просвещение, 1974. – С. 28–29.

** Алфавит XIX века дается по книге: Россійская грамматика, сочиненная Императорскою Россійскою Академіею. Изданіе третье. – СПб.: Типографія Императорской Россійской Академіи, 1819. – С. 2–3.

Состав азбуки и названия букв менялись с течением времени. И конечно, алфавиты XI и XIX веков отличаются – но вариант Кеслера не соответствует ни тому, ни другому.

Почему-то у Кеслера от алфавита осталось только 29 букв – тогда как в старославянской азбуке их 44 (или 43, если не считать «гервь», которая почти не использовалась). Некоторые буквы он просто выбросил: помимо греческих ограниченных в использовании букв вроде «кси» и «пси» исключены такие важные буквы, как «ю» и «ы», например. Наверное, не получилось их логично вставить в «послание». А некоторые буквы Кеслер безосновательно назвал вариантами одного и того же символа: например, «юсы» большой и малый (хотя обозначали они разные звуки), «ер» и «ерь» (это были сверхкраткие гласные, и они все же различались). Действительно, некоторые древнейшие памятники написаны с использованием одноюсовой или одноеровой системы, но их немного; всё же более распространен был вариант с двумя «ерами» и «юсами». При этом «зело» и «земля», «и» и «иже» в алфавите оставлены – ведь без них текст послания не получился бы таким связным.

Многие названия букв просто исковерканы (я отметила их в таблице восклицательным знаком). Названий, не совпадающих ни с одним «традиционным» вариантом, оказалось целых девять. Если некоторые несоответствия можно оправдать тем, что у Кеслера не нашлось подходящего шрифта для передачи буквы , то, например, превращения буквы «еръ» в «ъра» или «ять» в «яти» совершенно необъяснимы.

Хотя нет, объяснимы. Просто слова пришлось немного подправить, потому что «перевод» не сходился. Посмотрим же на него повнимательнее.

Поразительно, конечно, на что способно человеческое воображение, не отягощенное здравым смыслом и потребностью черпать знания в научных источниках (хотя бы просто в учебнике старославянского языка).

Например, оно может составить осмысленный текст из набора слов, где имена (существительные, местоимения, прилагательные – …) стоят исключительно в именительном падеже единственного числа (то есть в начальной форме – такой, какую записывают в словарях).

Да,  – это не «буквы». «Буквы» в старославянском IX–XI веков – . А  – «буква» или вообще «что-то написанное»[293], и это слово, относящееся к особому малочисленному типу склонения, характерный признак которого – окончание в именительном падеже единственного числа и «наращение» основы в других формах. Позднее и начальная форма таких слов видоизменилась под влиянием остальных, но в старославянских памятниках мы еще читаем слова (свекровь, любовь, смоква, церковь, кровь, бровь).

То есть невозможно перевести как «я буквы знаю». Форма глагола здесь не вполне ясна, но переводится вполне однозначно: «я буква».

И таких искажений и натяжек в переводе очень много, особенно во второй его части.

Например, перевести как «знание – дар Божий» нужно было очень постараться. Да, – это действительно «учение». Но происхождение слова до сих пор остается невыясненным. Возможно, это просто звукоподражание.

Впрочем, Кеслер «выяснил» и его, связав со словом «фертильный», хотя, кроме созвучия, на эту аналогию не указывает ничего. А  Кеслер называет родственным немецкому Herr и английскому hero – хотя если бы это было так, буква называлась бы, видимо, не «хером», а «гером» (как немецкое Horn имеет русский аналог «горн» [музыкальный инструмент]», Hauptwache – «гауптвахта», английское hero – «герой»). Да и Herr не родственен hero. Самая же распространенная научная гипотеза о происхождении названия гласит, что это может быть сокращение от слова «херувим».

А еще предложение в старославянском языке в норме не могло строиться без глагола. Как сейчас в английском мы сказали бы «Knowledge IS a gift of God», так и по-старославянски нужно было бы написать . И вообще кажется сомнительным предположение, что идею дара Божия, которую легко выразить старославянскими словами, очень похожими на современные, авторы «послания» вдруг решили передать с помощью слов .

Кеслер переводит как «дерзайте, вникайте, чтобы». Но названия , скорее всего, лишь отражают звуки, которые обозначаются этими буквами. Буква просто читалась в старославянском как [ш’т’]. А  – это (как ни странно) «червь». На каком основании это слово переводится как глагол?

Ну и завершает перевод прекрасная в своей наивности трактовка  – точнее, в варианте Кеслера «ъра юсъ яти» – как «сущего свет постичь».

«Прекрасная», во-первых, потому, что с буквы ъ в старославянском вообще не начинались слова (как и в современном русском). Ну нет в памятниках письменности ни одного слова, которое начиналось бы с , а у Кеслера есть – «ъра». Причем к этому многострадальному слову еще и прибавилось окончание – а: Кеслеру просто нужно было сделать из этой формы подобие существительного в родительном падеже.

Во-вторых, чистейшей прелести чистейший образец – это сам перевод и подбор однокоренных слов. В трактовке Кеслера корень в слове «ъра» тот же, что и в имени египетского бога солнца Ра, и к тому же корню Кеслер в лучших традициях Задорнова возводит слова «ура» («к Солнцу!»), «аура» («дыхание Солнца»), «пора» («по Солнцу»), «эра» и многие другие.

трактуется как «свет» только потому, что… название звучит похоже на слово «ясный». Действительно, что же еще нужно? А  преображается в «яти» для того, чтобы слово было похоже на инфинитив: в старославянском и древнерусском языке неопределенная форма глагола оканчивалась именно на – ти, а не на – ть, как сейчас ( и так далее).

Теперь, думаю, ясно, на каком уровне Кеслер «овладел универсальным методом хранения информации» и «стал Учителем».

У ученых нет единого мнения о том, как у букв появились названия.

Возможно, это просто осмысленные славянские слова. Во времена, когда создавалась славянская письменность, во многих языках существовала традиция называть буквы словами, и Константин Философ (Кирилл) был с этой традицией, безусловно, знаком. Тот же греческий алфавит, который послужил образцом для славянского, тоже имел названия букв, унаследованные еще из финикийского письма, – хотя они к тому времени были искажены и потеряли первоначальный смысл.

Сам порядок славянских букв тоже ориентируется на греческий образец. То есть славянские буквы расположены именно так вовсе не для того, чтобы составить из их названий текст, а просто потому, что примерно так же они были расположены в греческой азбуке.

Есть еще одна гипотеза о появлении названий славянских букв. Согласно ей, названия букв – это отрывки не дошедшей до нас азбучной молитвы.

Те азбучные молитвы, которые сохранились до наших дней, представляют собой текст, разделенный на строки подобно современным стихотворениям. Каждая строка такого текста начинается с определенной буквы, и, если прочесть эти первые буквы строк последовательно, можно составить алфавит. Такие молитвы, помимо собственно сакрального использования, имели сугубо практическое назначение – служили своеобразным «мнемоническим приемом», облегчавшим запоминание порядка букв.

Чтобы лучше понять принцип, посмотрите на начало молитвы Константина Преславского, ученика Кирилла и Мефодия:

Именно первые слова подобной молитвы (или даже нескольких молитв) и могли впоследствии стать названиями букв[295].

Делались учеными также и осторожные предположения о том, что начальные слова той самой не дошедшей до нас азбучной молитвы (но только первой ее части!) могли составлять самостоятельный связный текст, который с течением времени сильно исказился – но это тоже именно предположения; и речь идет не о глубокомысленном «послании», а лишь о мнемонических фразах.

Еще раз подчеркну: это всего лишь гипотезы. Пока исходная азбучная молитва не найдена, утверждать такое происхождение названий букв со стопроцентной уверенностью ученые не могут. И уж тем более они не могут судить о том, что названия букв составляют связный текст.

Тем не менее легенда о «послании славянам» оказалась очень живучей: она даже попала в ролик Первого канала[296], посвященный Дню славянской письменности и культуры, – причем именно с кеслеровским переводом. Конечно, многим хочется верить в послание, ведь этот миф тоже транслирует идею об исключительности и глубокой мудрости русского языка (а значит, и его носителей). Но давайте все же руководствоваться здравым смыслом, а не сомнительными теориями, даже если о них пишут книги и снимают фильмы.

Для лингвофрика мир полон чудес и волшебства. С одной стороны, жить так очень интересно; с другой, сказки могут оказаться страшными – а тут уже и до невроза недалеко.

Одна из таких страшилок – миф о приставке бес-, которую якобы нужно бояться и всячески избегать. Адепты теории опасаются, что, написав слова «бесполезный» или «бесстрашный», они призовут «беса полезного» и «беса страшного», поэтому в их интернет-комментариях, объявлениях, книгах и газетах можно встретить только написания «безполезный» и «безстрашный» – а еще «безоплатный» вместо «бесплатный».

«Раньше-то, при праведном царе-батюшке, только так и писали; но потом пришли большевики-безбожники и специально реформировали орфографию, чтобы заставить людей прославлять бесов», – рассуждают лингвофрики.

На первый взгляд, для многих это даже логично; но все же самое настоящее мракоБЕСие – вовсе не слова с приставкой бес-, а эта теория. Почему?

Для начала разберемся с историей вопроса.

Правда в том, что приставка без- писалась исключительно с «з» далеко не всегда и относительно недолго.

До XVIII века написание приставок на «-з»/«-с» вообще никак не регулировалось и они часто писались так же, как и произносились. Да, как ни странно, запись таких приставок с учетом произношения – это не современное веяние, а наоборот, самый древний способ их передачи на письме. Поэтому в старых памятниках письменности можно с легкостью найти слова «беспамятный», «бесчестный», «беспакостный», «бесчувственный» и им подобные[297].

Можно увидеть в них даже предлог «бес». Так, в Изборнике 1076 года, в первом же тексте «Слово некоего старца о чтении книг» находим фразу:

И это никого не смущало, ведь приставка (и предлог) «бес-» и полнозначное слово «бес» («демон») писались (а когда-то очень давно и произносились) по-разному: приставка с буквой «е» и, как правило, без «ера» () после нее, а «бѣсъ» («злой дух») – с «ятем» в середине и с «ером» на конце. Эти отличия только подчеркивали тот факт, что приставка и слово не имеют ничего общего ни в значении, ни в происхождении. Приставка очевидным образом образовалась из предлога «без»[299], а полнозначное слово «бес» восходит к той же индоевропейской основе, что глагол «бояться» и литовское baĩsas («привидение, призрак, страшило»)[300].

В некоторые периоды наблюдалось более частое написание приставок без-, из- и через- с буквой «з» на конце. Но это было обусловлено влиянием соответствующих предлогов, а никак не «бесовскими» ассоциациями.

Попытка упорядочить написание приставок была предпринята только в XVIII веке. И грамматики того времени, прежде всего «Российская грамматика» М. В. Ломоносова, предписывали писать приставки на «-з»/«-с» так же, как это делается сейчас: перед глухими согласными с буквой «с», перед звонкими – с «з». А иные написания вроде «изтребляю», «возкресеніе» Ломоносов характеризует так: «Странно и дико сие кажется»[301]. Но именно о приставках без-/бес– он прямо не говорит и в самом тексте «Грамматики» употребляет их не всегда последовательно: например, в одном абзаце могут встретиться слова «бесчисленныя» и «безконечны»[302], а в других контекстах «бесконечный» будет написан уже с буквой «с».

Следующая полная грамматика была издана в 1802 году Академией наук, и в ней приставки на «-з»/«-с» предлагалось писать уже совсем иначе. Отдельное правило про эти приставки в грамматике отсутствует, зато есть параграф о том, что «слова съ буквы ч начинающiяся въ сложенiи предъ собою имѣющiя предлоги без, воз, низ, раз, с, въ правописанiи никакой перемѣны не принимаютъ, то есть писать должно безчещу, счислить, счерпать, и пр. а не бещещу, щислить или щерпать»[303]. Да, здесь речь идет только о словах с корнями, которые начинаются на «ч», но косвенно говорится и о том, что в приставках конечную согласную букву менять в зависимости от произношения не следует. Также в грамматике присутствует и пассаж о том, что «въ письмѣ произношенiю слѣдовать не должно»[304].

Во втором издании грамматики (1809 г.) этот принцип объяснен более отчетливо и среди примеров есть слово с приставкой бес-/без-: «въ правописанiи и произношенiю не должно слѣдовать, а основываться надлежитъ на правилахъ словопроизведенiя, на пр: хотя выговариваются слѣдующiя слова: бесчисленный, догатка, зборъ, лехкiй, лошка, ознопъ, расъ, Стразбурхъ; но по словопроизведению слѣдует писать оныя: безчисленный, догадка, сбор, легкiй, ложка, ознобъ, разъ, Стразбургъ, и проч.»[305]. То есть авторы грамматики не стали делать из приставок на «-з»/«-с» исключение и предписали писать их, как и другие морфемы, везде одинаково – с буквой «з». Поэтому в грамматике встречаются не только «безчисленный», но еще и «изключения», «разсудок» и даже «возток». Впрочем, наряду с ними все равно попадаются и «исправления», и «распутство», и «воспитание». Но тем не менее единообразное написание приставок, в том числе без-, с буквой «з» было формально закреплено именно тогда.

В 1827 году в «Русском правописании» Я. К. Грота снова появилось новое правило: теперь приставки без- и чрез- (через-) предлагалось писать всегда с буквой «з», а в написании остальных приставок на «-з»/«-с» допускалась вариативность. Разумеется, такое предписание не было связано с «бесами»: приставка бес- и так графически не совпадала с полнозначным словом. Приставки, несмотря на предписания грамматик 1802 и 1809 годов, продолжали употребляться непоследовательно, и Грот лишь закрепил наиболее часто встречавшиеся на тот момент закономерности.

Но, к примеру, В. И. Даль в своем знаменитом «Словаре живого великорусского языка» грамматикам не следовал, а часто ориентировался на произношение, поэтому все слова с приставкой бес- написаны у него так же, как мы пишем их сейчас: «бесконечный», «беспритворный», «бесхитростный», «бесценный» и так далее[306].

Итак, приставку без– официально положено было писать только с буквой «з» всего ничего – чуть дольше ста лет. Реформа же 1917–1918 годов лишь вернула написание к исходному состоянию – такому, каким оно было в древнерусском и старославянском языках.

По нормам современной орфографии, принятым в 1917–1918 годах, приставка без-/бес-, как и другие подобные приставки (из-/ис-, раз-/рас-, воз-/вос-, вз-/вс-, низ-/нис-, чрез-/черес-) пишется в соответствии с произношением: с буквой «с» перед глухими согласными и с буквой «з» перед звонкими согласными и гласными («безукоризненный», «безмерный», «бесполезный», «бессмертный»).

Но большевики к подготовке этой реформы никакого отношения не имели. План изменений был разработан задолго до революции: Комиссия по вопросу о русском правописании была создана еще в 1904 году, и проект реформы был готов к 1912 году. В комиссию входили крупнейшие лингвисты того времени: известный своими монархическими взглядами А. И Соболевский, Ф. Ф. Фортунатов, А. А. Шахматов, И. А. Бодуэн де Куртенэ и другие. Многие из них были искренне верующими людьми. Конечно, никакой цели прославлять бесов у них не было, подобное смешно даже предполагать. Реформа была вызвана лишь необходимостью упорядочить и обновить правила орфографии.

Правило о приставках на «-з»/«-с» и стало одним из упорядоченных: теперь все эти приставки стали писаться в соответствии с произношением, и приставки без- и чрез– (через-) перестали быть исключениями, как это было в «Русском правописании» Грота.

И буква «ять» (ѣ) была убрана, безусловно, не для того, чтобы полнозначное слово «бѣсъ» совпало с приставкой, а потому, что «ять» уже давно не обозначал отдельный звук и произносился точно так же, как «е», и заучивать слова, в которых он писался, было долго, мучительно и нецелесообразно.

А теперь давайте применим логику:

1) Неужели при чтении слова «измяты» всегда возникают мысли о чем-то сделанном «из мяты», а слова «замерзая» – о замершем зайце? Ну ведь нет. Так почему при чтении слова «бесполезный» должны возникать ассоциации с полезным бесом? Они и не возникают у абсолютного большинства людей – кроме тех, кто специально ищет бесов в словах.

Похожая логика движет людьми, которые призывают отказаться от слов «ничего себе!», «спасибо» и «на здоровье». Горе-психологи и эзотерики считают, что эти слова содержат негативные установки:

«БлагоДарю, а мы и не задумывались!» – удивленно отвечают почитатели очередного лингвофрика, слыша, почему им следует избавляться от «спасибо», «ничего себе!» и приставки бес-.

Конечно, вы не задумывались. Потому что вы умели отличать омонимы друг от друга и распознавать значение слов из контекста. Так не пренебрегайте же этими полезными навыками!

Вдруг кто-то еще, кроме беса, померещится. «Помощник ада» в «помаде» или «рев Люцифера» в «революции» (и эти примеры, увы, придумала не я: они звучат на экскурсиях в одном из православных монастырей).

Ходит по интернету и такая история: якобы правильно говорить «первый блин комам», а «комы» – это, мол, медведи, которых наши предки очень чтили и поэтому на Масленицу (называвшуюся раньше Комоедицей) относили им прямо в лес первые блины. И пословицу-то сократили, раньше она звучала так: «Первый блин комам, а второй – знакомым, третий блин – дальней родне, а четвертый – мне».

Эта байка буквально заполонила информационное пространство: ее пересылают друг другу в соцсетях, о ней публикуют заметки в крупных СМИ…[308] А еще о медведях-«комах» снял сюжет Первый канал[309].

И нигде нет указаний на научные источники этой информации. Что неудивительно.

Давайте разбираться, есть ли в этой истории хоть доля правды.

Вообще просто логически порассуждав, можно понять, что обряд-то довольно нелепый: ну кому придет в голову идти к только что проснувшимся от спячки – и очень голодным! – медведям? Да еще и нести такую «подходящую» для них еду, как блины?..

И почему «комы» – это медведи? Ведь слово «ком» в таком значении не встречается нигде (кроме уже упомянутых сомнительных статей): ни в одном письменном памятнике – и, конечно, ни в одном словаре.

Как и пословица «первый блин комам». Ни в Национальном корпусе русского языка, ни в сборниках пословиц и поговорок вы ее не найдете. В одном из самых известных сборников, книге В. И. Даля «Пословицы русского народа» (1862 г.), находим только фразу «первый блин, да комом»[310]. И в совсем уж раннем источнике, где точно должна обнаружиться «правильная» форма выражения, книге 1770 года «Собрание 4291 древних российских пословиц», тоже присутствует лишь «первой блин, да комом»[311].

Зато «полный вариант пословицы» (вот этот – «первый блин комом, а второй знакомым…») действительно существует. И как вы думаете, где? Нет, не в сборниках пословиц и поговорок, не во фразеологических словарях, а в припеве песенки бабушки Варвары из фильма «Вот моя деревня» 1972 года[312]. Отличный источник «старинной поговорки», не так ли?

А что же праздник Комоедица?

Вот он, вполне возможно, существовал и даже действительно был связан с медведями.

Самое ранее упоминание о Комоедице обнаруживается в 3 томе книги этнографа П. В. Шейна «Материалы для изучения быта и языка русского населения северо-западного края», изданной еще в 1902 году и бывшей в то время достаточно известной.

Что же пишет Шейн о Комоедице? На самом деле сам – ничего. Он только цитирует статью некоего священника Симеона Нечаева о суевериях в Бегомольском приходе Борисовского уезда (сейчас находится в Докшицком районе Витебской области). То есть праздник этот был очень, скажем так, «местечковым», встречался только в отдельных деревнях тогдашней Беларуси. Да и статья сельского священника – откровенно говоря, не самый надежный источник. Но допустим, что все описанное в ней – правда (почему бы и нет), и дадим слово самому Симеону Нечаеву:

Итак, что мы узнаем из этого рассказа?

Во-первых, что Комоедица и Масленица – не одно и то же. Комоедица, по словам Нечаева, всегда празднуется накануне Благовещения, а его дата постоянна – 7 апреля (25 марта по старому стилю); следовательно, Комоедица праздновалась 6 апреля (24 марта). Масленица же – неделя перед Великим постом, которая не имеет определенной даты и каждый год отмечается немного в разное время, но обычно в конце февраля – начале марта. А еще Комоедицу праздновали на довольно ограниченной территории и совсем не так, как Масленицу.

Во-вторых, что никто еду медведям в лес, конечно же, не носил: люди не идиоты.

В-третьих, что комы – это вовсе не медведи (кто бы сомневался). И название праздника ведь тоже на это указывает: если бы современные мифотворцы были правы, то Комоедица была бы днем поедания медведей: слово образовано по той же модели, что и «сыроед», «птицеед», «яйцеед», где в первом корне указана пища. Но, к счастью, комы – это всего лишь традиционное кушанье из гороха.

Появлением мифа про «комов»-медведей мы, скорее всего, обязаны академику Борису Рыбакову. Вообще-то он был прекрасным археологом, его заслуги в этой области никто оспаривать не собирается. Но почему-то иногда он высказывался и по поводу лингвистики, и эти высказывания, к сожалению, иногда мало отличались от построений Анатолия Фоменко, с которыми Рыбаков активно боролся в последние годы своей жизни (за что ему, безусловно, спасибо). Однако научный авторитет Рыбакова был очень велик, поэтому любые его заявления легко принимались на веру.

Разберем же, что писал Рыбаков о Комоедице, и включим критическое мышление:

Во-первых, очень сомнительным кажется сближение Комоедицы и комедий, богинь Лады и Артемиды. Оно ничем не подкреплено, Рыбаков не приводит каких-то доказательств в подтверждение этой гипотезы. Да и существование богини Лады в славянском пантеоне многие ученые подвергают сомнению. Так, в энциклопедическом словаре Института славяноведения РАН «Славянская мифология» Лада перечислена в ряду персонажей, «без должных оснований относимых к славянским языческим богам и фигурирующих в ученых сочинениях по славянской мифологии с XVIII века по наши дни»[315].

Во-вторых, неясно, что за kομος – «медведь». Этого слова нет в словарях древнегреческого языка, медведя греки называли ἄρκτος («арктос»). Возможно, Рыбаков имел в виду слово κῶμος («комос»), которое он мог увидеть в статьях этимологических словарей о происхождении слова «комедия». Но κῶμος значит вовсе не «медведь», а «веселое гуляние», и κωμῳδία («комедия») образована сложением слов κῶμος и ᾠδή («песнь»), поэтому «комедия» буквально значит «веселое шествие с песнями»[316].

Натолкнуть Рыбакова на мысль о связи комедии и Комоедицы могло также обозначение комедии на латыни – comoedia. Но на самом деле это, разумеется, случайное совпадение, которое не может служить основанием для утверждения о родстве слов.

Но, обратите внимание, даже у Рыбакова нет всей этой галиматьи про кормление медведей блинами и пословицу «первый блин комам». Тут уже чья-то совсем буйная фантазия разыгралась.

Самое раннее упоминание о теории «комов», которое удалось обнаружить благодаря моему научному редактору Антону Сомину, содержится в книге идеолога славянского неоязычества Вадима Казакова «Именослов» (1997 г.). Казаков пишет о праздновании Комоедицы, видимо, под влиянием Рыбакова:

В более поздних редакциях добавились еще более удивительные подробности – например, что медведя стали называть комом, так как он «похож на большой шерстяной комок из-за кажущейся неуклюжести»[318].

Сам ли Казаков все это придумал или тоже откуда-то почерпнул, неясно.

К слову, ягода куманика (или команика/комоника), как называют и ежевику, и чернику, и даже иногда смородину, не медвежья, а конская[319]. В отличие от «кома»-медведя, слово «комонь» («кумонь») в значении «конь» неоднократно встречается в памятниках письменности – как и «комонникъ» («всадник»), и «комоница» («кобылица»)[320].

Существует еще одна версия мифа про «комов»: якобы пословица тоже звучала как «первый блин комам», но «комы» – это уже не медведи, а духи предков – изначально «кумы», «куммиры».

«Кумирами» действительно раньше называли изваяния идолов, но неоязычники в лучших традициях народной этимологии переосмыслили слово по созвучию с «кумами» и даже добавили в него вторую букву «м», чтобы получились «куммиры – кумы мира». Так слово никогда до последнего времени не писалось, и ни в одном словаре в таком виде вы его не найдете.

Да и употреблять слово «кум» в значении «предок, дух усопшего» очень странно, потому что такого значения у этого слова тоже никогда не было. «Кум» – это слово не языческой, а христианской культуры, его значение – «крестный отец по отношению к родителям крестника и к крестной матери»; иногда слово использовалось и просто по отношению к другу, приятелю. Этим круг значений слова и ограничивается.

Интерпретация про «блин кумам», видимо, появилась из-за вполне реальных ритуалов подношения блинов духам умерших, описание которых я приведу ниже в цитате из книги Валерия Мокиенко. Вот только как из факта этих ритуалов следует, что пословица раньше звучала «первый блин кумам»? Правильно, никак.

Чтобы доказать, что «комом» – это «кумам» и что связь пословицы с ритуалами все-таки есть, нужно объяснить:

На эти вопросы лингвофрики почему-то не отвечают.

Какова же история выражения «первый блин комом» на самом деле?

Когда вы задаетесь подобным вопросом, первое, что вы должны сделать, – открыть фразеологические словари или научные работы о фразеологии. Удивительно, что эта простая мысль не пришла в голову журналистам Первого канала и всем, кто перепечатывает байку о комах.

Итак, почитаем, например, что написано о выражении в «Большом фразеологическом словаре» Вероники Николаевны Телии:

Более подробно объясняет историю выражения Валерий Мокиенко в книге «Давайте правильно говорить по-русски! Пословицы»:

Как видим, первый блин во фразеологизме все-таки комом.

Да, выражение действительно может быть связано с обрядами, но совсем не с теми, что описывает растиражированная байка про «комов». Так что давайте оставим бедных мишек и предков в покое и не будем вестись на лженаучную ересь.

Лингвофрики очень любят сказки – как сочинять, так и переосмысливать. Некоторые реально существующие сказочные персонажи не дают им покоя, поэтому о них появляются очень своеобразные байки.

А ведь в настоящих «сказочных» этимологиях и без лингвофрических выдумок много интересного.

Например, название реки Смородины (и одноименной ягоды) – переправы между миром живых и миром мертвых[323] – родственно слову «смрад»[324] (чередование здесь такое же, как в «мороз/мразь», «ворота/врата» и так далее). Река была названа так именно потому, что в народных представлениях она смердела. А ягода, конечно, не смердит, но запах у нее довольно резкий, поэтому она тоже приобрела такое название.

О реке Смородине обычно дают верную информацию. А вот Ивану-дураку и Бабе-яге не повезло, ведь в интернете о них гораздо чаще можно встретить байки, чем реальные истории.

Можно наткнуться на «сенсационную» теорию: слово «дурак» якобы образовано от «другак», а так называли последнего ребенка в семье. Чтобы защитить детей от нечистой силы, их до 13 лет называли специальными именами: Первак, Вторак, Третьяк и далее по порядку – а последнего ребенка нарекали Другаком, то есть «другим, следующим». Потом «Другак» упростился до «Дурака», отсюда и имя героя русских сказок – Иван-дурак. Ведь и правда сказочный Иван-дурак – это всегда младший сын, и он на самом деле вовсе не глуп. А имя «Дурак» было совсем не обидным, и так могли назвать вполне уважаемых людей: например, в документах фигурирует московский дьяк Игнатий Дурак Мишурин.

Теория звучит интересно и вроде бы логично.

Но много ли в ней правды?

Капля правды в теории все же есть.

Действительно, детям часто давали имена в том числе по порядку рождения – Первак и Первуша, Вторак и Второй, Третьяк, Четвертак, Пятак и так далее. Отсюда и распространенные фамилии вроде Первушин, Второв, Третьяков, Семаков, Девятов.

Но имени «Другак» нет ни в одном словаре и ни в одном памятнике письменности. Да и сам факт наличия особого имени для последнего ребенка очень сомнителен: ведь как родители могут понять, последний это ребенок или нет?

Вот что о таких именах пишет филолог Лев Успенский, автор многочисленных научно-популярных книг о лингвистике:

Существовало и имя «Дурак» – и оно было такой же обманкой для злых духов. И никакой несуществующий «Другак» здесь ни при чем. Если принимать на веру теорию «Другака», нужно объяснить и всех этих «Болванов» и «Тупиц»… Они тоже, получается, когда-то были нейтральными словами или стали результатом преобразования каких-нибудь приличных аналогов вроде «Больших Иванов» и «Путиц»? Почему бы основам не слиться, теряя произвольные звуки, а согласным не переставиться? Лингвофрики это любят.

Впрочем, «другак» не такой уж и несуществующий. Слово такое было – но употреблялось оно отнюдь не в качестве имени.

Мы находим его в знаменитом словаре В. И. Даля под статьей о слове «другой»[327].

Какие же значения есть у слова «другак»?

1) Другак м. донск. – настой воды на виноградных выжимках.

2) Первак и другак орл. – два разбора хлебного зерна.

3) Иногда то же, что друган м. – второй налив пива или квасу, жидкая, расхожая бражка, второго налива, уже по спуске сусла; такой же квас или булыч.

4) Другак – второй рой в лето из улья, второй вывод.

5) Лук другак – лук репчатый, на другой год после первака: третьяк уже плоховат, а далее четвертака он не идет.

По интернету кочует теория, будто Баба-яга на самом деле – прекрасная богиня Баба-Йога, великая Йогиня, Йогиня-матушка. Да-да, ведь «яга» и «йога» – слова похожие, почему бы не возвести одно к другому?

Уже смешно из-за «Бабы-Йоги»? Подождите, дальше подробности. Много подробностей.

Была она доброй богиней, покровительницей сирот, совершала огненный обряд посвящения детей богам. Проходил этот обряд в таинственной «пещи Ра» (ведь просто «в пещере» – это как-то скучно, согласитесь) и заключался в том, что сирот, одетых в белые одежды, будто бы сжигали – но на самом деле особый механизм этому препятствовал, и дети оставались невредимы. Однако иностранцы, наблюдавшие за вполне безобидным процессом, ничего не понимали, пугались за бедных детей, и поэтому в своих пересказах образ Великой Йогини исказили и даже имя ее перепутали. С тех пор мы знаем ее как страшную Бабу-ягу.

Может быть, эта теория изложена в трудах фольклористов, этнографов, историков?

Разумеется, нет – иначе она не попала бы в эту главу.

Баба-яга – это просто сказочный персонаж. Конечно, очень интересный и необычный, но это явно не «прекрасная богиня». Известный фольклорист В. Я. Пропп писал о ней так:

Так может, хотя бы слова «яга» и «йога» действительно этимологически связаны?

Заглянем в словари.

«Йогу» в ЭССЯ мы по понятным причинам не найдем: наши предки, разговаривавшие на праславянском, это слово использовать не могли. Зато видим это слово в этимологическом словаре Н. М. Шанского[332]: оказывается, «йога» произошла от той же праиндоевропейской основы, что и «иго». Слово «йога» появилось в русском языке только в XX веке (а не в абстрактные древние времена, когда создавались сказки о Бабе-яге) и происходит, конечно, из санскрита. А санскритское yoga восходит к праиндоевропейской основе *yeug- со значением «связывать», «соединять». И никаких баб в словаре, как видите, нет.

Значение этой основы трансформировалось и развивалось в нескольких направлениях:

Итак, ничего общего у слов «яга» и «йога» нет – кроме, пожалуй, звучания. Но установление этимологии только лишь по созвучию – грубейшая ошибка лингвофриков.

И автор теории о Бабе-Йоге – лингвофрик довольно известный. Мы с ним уже знакомы: это А. Хиневич (да, тот самый, что, видимо, придумал «древлесловенскую буквицу»), а изложил он концепцию Бабы-Йоги при описании славянских богов в «Славяно-арийских ведах»[335]. Впрочем, сам Хиневич утверждает, что он только перевел древние тексты, – но подлинник, конечно, не показывает, из чего напрашивается вполне однозначный вывод.

Казалось бы, очевидно, что эзотерическая книга основателя неоязыческой секты – так себе источник информации по лингвистике и ему уж точно не место, например, в школьном образовании. Очевидно-то очевидно – но, увы, далеко не всем.

К несчастью, это было не очевидно создателям школьного этапа Всероссийской олимпиады по русскому языку. В 2017–2018 учебном году московским четвероклассникам было предложено такое задание:

В той олимпиаде были и другие странные задания, но это затмило все. И несмотря на то что филологи и преподаватели выступили с критикой школьного этапа того года[337], задания про Бабу-Йогу до сих пор можно скачать на официальном сайте Всероссийской олимпиады.

Чтобы понять, как такое могло произойти, нужно разобраться с тем, как устроено составление олимпиадных заданий.

Всероссийская олимпиада школьников проходит в 4 этапа: школьный, муниципальный, региональный и заключительный. Задания последних двух этапов составляет центральная предметно-методическая комиссия, в которую входят прекрасные специалисты, и задания эти долго обсуждаются, проверяются и редактируются. Вероятность ошибок в них очень мала.

Но школьный и муниципальный этапы олимпиады готовятся совсем по-другому. Задания для них составляются «на местах», они разные в разных регионах страны, и их качество может быть, увы, тоже очень разным. Вот так и получилось, что составители школьной олимпиады в Москве внезапно оказались поклонниками «Славяно-арийских вед» и включили их материал в олимпиаду.

Казалось бы, эта история – дела давно минувших дней, и об олимпиаде этой давно никто не вспоминает. Но это не так.

Задания уже прошедших олимпиад постоянно всплывают: по ним ученики готовятся к новым олимпиадам; некоторые учителя используют их, чтобы разнообразить уроки; и, в конце концов, на школьном и муниципальном этапах они часто появляются повторно. Вот и читают школьники о Бабе-Йоге из года в год.

Но давно пора остановить распространение нелепого мифа – и я надеюсь, моя книга хоть немного этому поможет.